Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 2

Горы в Янку были гораздо ниже, чем в Цанцюншань, но формой они были схожи — такие же колонны, затянутые туманной дымкой, такие же узловатые деревья на их склонах. Несколько колонн обрушились, то ли от времени, то ли от каких-то старых битв, забытых и утерянных в истории. Кое-где на камнях остались глубокие борозды, похожие на взмахи огромных когтей. Шэнь Цинцю и Лю Цингэ пробирались по тропинке, петляющей среди скал — местные ходили этой дорогой за травами. Пещера Нефритового Старца уже осталась позади. Цинцю настоял на том, чтобы заглянуть в нее из чистой вредности и, к своему великому удовольствию, убедился, что священность обители заключалась в обломках дешевого нефрита, обильно рассыпанного по полу, да еще в псевдо-магических знаках, которые кто-то щедрой рукой намалевал на каждой стене. Цингэ его счастья не разделил, но, кажется, был вполне удовлетворен лицезрением сияющего от злорадства Цинцю. По крайней мере, он нет-нет да и поглядывал на него, будто бы случайно цепляя собрата боковым зрением через каждые десять шагов. Однако, стоило им зайти чуть дальше в горы, как Цингэ преобразился. Его шаги стали мягкими, в движениях появилась обманчивая леность берегущего силы хищника; одежды скрадывали, но не могли полностью утаить невероятную, скупую точность его каждого жеста. Казалось, он плыл, не задевая отдельных травинок. Цинцю вдруг очень ярко ощутил себя мальчишкой в компании тигра. — Здесь начинаются дикие места, — точно так же скупо, через плечо пояснил ему Цингэ. — Поиски следует вести именно отсюда. Проще всего пойти по следам витиерогов, но, если мы спугнем стадо, они, пожалуй, кинутся врассыпную и не приведут нас к цели, да еще и затопчут нужные следы. — Цингэ сможет разобрать, какое стадо мы ищем? — скептически взглянул на него Цинцю. Цингэ посмотрел на него так, будто Цинцю решил осведомиться, не разучился ли он ходить. — Конечно. Я охотник. Тон у него при этом был не допускающий даже намека на спор, но при этом начисто лишенный какой-либо заносчивости. Констатация факта, не более того. Цинцю задержался на нем взглядом. Коричневое верхнее платье Цингэ, расшитое темными полосами переплетающихся тел драконов, среди деревьев терялось и маскировало его фигуру. Заколотые, собранные волосы. Темный загар. Чутко напряженная фигура, чуть припавшая к земле, готовая мгновенно застыть — или мгновенно метнуться вперед. И этот взгляд — уверенный, полный силы… спокойный взгляд полноправного хозяина этих диких мест, патрулирующего свои владения. Цинцю чуть поправил воротник. Чаще всего он видел Цингэ суровым и замкнувшимся в себе; не так давно он увидел его также неловким, смущенным, неуверенным. В последние пару дней он впервые лицезрел блаженство на неулыбчивом лице Бога Войны. Но вот таким — таким Цинцю его еще не видел никогда. Здесь Цингэ был в своей стихии. И зрелище это… было скорее приятным, чем нет, и немного будоражило нервы. — И… как же Лю Цингэ собирается это определить? Цингэ задержался на нем взглядом. Затем огляделся вокруг — и словно растворился в запахах, звуках, знаках. Его глаза мелькали, ноздри чуть раздулись. — Здесь… — Он присел, чуть коснулся пальцами травы. — Проходит звериная тропа, вниз по склону. Олени. Янтарные. — Откуда такая уверенность? Цингэ снова выпрямился. Поднял руку, указав на надломленную ветвь. — Здесь один из них задел ветки рогами. Следы четкие — это точно олени, а не лоси или кто-либо еще. На траве осталась золотистая шерсть. Из оленей никто больше не обладает таким окрасом. Ветер… влажный. Тянет водой. Ниже по склону заросли ивняка — значит, ручей и водопой. Здесь… один из них потерся о дерево. — Он снял со ствола и показал Цинцю несколько рыжевато-золотистых шерстинок, которые сам Цинцю совершенно не заметил. — Самец. Самки ниже. Прошли недавно… думаю, мы можем еще наткнуться на стадо. Они не опасны, но будь осторожнее: лес чуток к тревоге. Цинцю только и мог, что завороженно кивнуть. Для него самого еле заметные в траве следы и шерсть, бурая на буром, были совершенно незначимы — но для Цингэ они разворачивались в целую повесть. Впервые он ощутил к Цингэ странное уважение: прозвище “дикаря” вдруг получило для него новый и неожиданный смысл. — Что… еще видит Цингэ? Цингэ послушно замер снова, будто прислушиваясь к миру вокруг него. — Зайцебелки… здесь их много, если присмотришься, тоже их заметишь. Под соснами шелуха от расколотых шишек — жемчужные клесты… Ниже по тропе я видел следы кабанов. Пение птиц — синицы… дикие голуби… чуть выше будут улары и горные стрижи, что вьют гнезда в скалах… а в долине есть золотые и алмазные фазаны. Я видел хорошие места для кладок… Он продолжал говорить, перечислять зверей, птиц, растения; рукой он указывал Цинцю на крохотные следы чужого пребывания. Для Цинцю лесистый склон горы был абсолютно невзрачен и пуст. В глазах же Цингэ он кипел жизнью — мириадами крохотных жизней, которые он видел, слышал, ощущал. Цинцю посмотрел на него снова. Затем оглянулся опять на мир вокруг. Попытался увидеть его теми же внимательными глазами. Не смог. Он мог различить знаки, о которых говорил ему Цингэ, но те оставались немы — Цинцю не мог представить себе их хозяев. Цингэ же, казалось, будто бы видит их прямо перед глазами, ясно, как старых знакомых. И снова кольнуло странное, неловкое уважение: Цинцю вдруг задним числом осознал, что Цингэ и в самом деле очень, очень сведущ. Силу Цингэ он признавал, не мог не признать, но вот интеллект… — Лю-шиди и вправду охотник, — с некоторой неохотой отметил он. И как-то неожиданно для самого себя добавил: — Шиди умен. Цингэ застыл, удивленно нахмурил брови. Верно, уж от кого-кого, а от Цинцю подобного комплимента он не удостаивался ни разу! Пошевелив губами и переварив, он медленно сказал: — Благодарю… но в лести я не нуждаюсь. Цинцю не нужно лгать мне: я хорошо знаю, что он думает на мой счет. Цинцю неловко скривился. Цингэ, не дожидаясь ответа, двинулся дальше, и Цинцю торопливо зашагал следом. — Шиди, я не… — И тут же прикусил язык: после долгих лет “варваров” и “дуболомов” Цингэ действительно не имел повода ему особенно верить. Цингэ помолчал. Потом сказал вполголоса: — Я не держу обиды. Цинцю далеко не первый и не единственный. В его словах не было упрека, но от этого они только больнее отозвались в сердце — Цинцю сам не понял, почему. Он взглянул на Цингэ, что шел впереди него по едва видной тропинке, и снова почувствовал что-то странное, зябкое, легкое, словно тюль: он вдруг увидел не Бога Войны, недосягаемое совершенство, а неловкого, нелюдимого, колючего, одинокого и полного идиосинкразий вечного юнца. Нечто подобное он видел в зеркале ежедневно. Цинцю передернул плечами, но ощущение никуда не ушло. Он чуть ускорил шаг, неосознанно сокращая между ними расстояние. — Возможно, я просто никогда не был с шиди на охоте — оттого и составил такое мнение… И потом… могу же я, в конце концов, передумать. Последние события… Цингэ чуть обернулся на него, по-птичьи склонив голову. Он не улыбнулся — кажется, он не улыбался никогда — но глаза его потеплели. — Ладно. — Он снова отвернулся, так, что Цинцю видел только чуть покрасневшие щеку и ухо. — Я… рад, что Цинцю… что… Цинцю так думает обо мне. Цинцю усилием воли проглотил это неназываемое чувство; мысли его обтекли его стороной, словно масло — попавшую вовнутрь каплю воды. С чего вдруг он вообще взялся утешать собрата? Почему это показалось важным? Сам он отвечать на эти вопросы не собирался — собственно, он их даже толком не задал. Они какое-то время шли молча; Цингэ в какой-то момент увел их с тропы и повел вверх и вбок по склону, вдоль ущелья — руководствуясь еще какими-то ему одному известными знаками. Цинцю молча повиновался ему, скользя похожей буро-зеленой тенью. Пологий склон стал круче, каменистей, деревьев стало меньше. Временами Цинцю ловил взглядом быстрые тени стрижей над головой, слышал птичьи голоса. Интересно, что эти тени, этот свист значили для Цингэ? Каков он был, этот закрытый для Цинцю мир, к которому он мог приблизиться, но не прикоснуться? Цингэ вдруг резко остановился и выбросил руку поперек тропы, преграждая Цинцю путь. Цинцю налетел на нее, успел открыть рот, но вовремя встретился взглядом с Цингэ: тот сжал губы, безмолвно призывая к тишине, а потом медленно повернул голову и глазами указал вперед. Цинцю проследил за его взглядом. На них, чуть выше по склону, из зарослей смотрели два златорогих оленя. Небольшие, с золотыми завитками на шкурах и слабо светящимися рогами, они застыли, как две статуэтки. Уши насторожены, ноздри чуть раздуты. Передний замер с поднятым в воздух копытцем, не решаясь поставить его на траву. Цинцю вдохнул медленно, в четверть груди. Олени и впрямь были точно такими, какими их описывал Цингэ: рыжими, как осенние листья, как сухой мох на камнях. Их темные глаза с длинными ресницами были безмятежны, но изящные тела будто бы звенели от внутреннего напряжения, готовые в любой миг сорваться с места. Их рога казались выточенными из янтаря и отбрасывали медовые блики на листву. Цинцю чуть скосил глаза и наткнулся на взгляд Цингэ. Тот смотрел на него — неотрывно, изучающе. — Красиво? — одними губами спросил он. Цинцю, не мигая, не дыша, чуть кивнул. Так же, одними губами, он ответил: — Красиво. Цингэ удовлетворенно кивнул. На краю слуха Цинцю раздался шелест; подняв глаза, он застал только всколыхнувшуюся траву — олени исчезли. Цингэ скосил глаза, не поворачивая головы. Чуть надул нижнюю губу — даже это не слишком выигрышное выражение лица вышло у него скорее очаровательным. — Спугнули… Цинцю, не хочешь ли светильник? Я могу выследить одного, чтобы добыть рога. — Не нужно, мне вполне хватает ночных жемчужин, — поспешно заверил его Цинцю. — Не стоит отвлекаться на подобные мелочи. Мне вполне хватит воспоминания. Цингэ коротко выдохнул, принял к сведению и повел их дальше. Тропа снова свернула вниз и приблизилась к ручью — выше по течению русло дробилось на несколько отдельных потоков, и то, что сначала казалось быстрым горным ручьем, оказалось полноценной рекой с каменистым, глубоким руслом. Вода пенилась, кидалась от берега к берегу и брызгами оседала на скалах. Цингэ чуть сбавил шаг, снова присел на корточки, разбирая следы. — Еще один водопой… стадо другое. Их немного, следы больше и глубже. Это витиероги. Сейчас иди как можно тише и молчи. Ты же использовал средство, которое я тебе дал? Цинцю поморщился — запах золы к числу его любимых запахов по многим причинам не относился, но ради миссии он готов был и потерпеть. — Да, я нанес его на кожу и одежду… Сейчас, случаем, не начался еще гон? — Нет — и слава Небесам. Иначе мы бы уже слышали рев… Поэтому и те два самца держались рядом. — Цингэ дернул головой в сторону убежавших оленей. — Погодки, явно стадо одной матери… я бы сказал, им года по три-четыре, если судить по рогам. Еще молодые, поэтому и подпустили так близко. Мать бы мы не увидели, все-таки мы не слишком старались скрыться. Цинцю вздохнул. — Мне думается, что Лю-шиди способен по одной шерстинке описать животное вплоть до того, когда оно в последний раз устраивало обед… Цингэ всерьез задумался. — Возможно, — наконец без тени иронии сказал он. — Не всегда, но… по виду, окраске, прилипшим частицам… Можно многое рассказать, если знать, что ищешь. Сколько лет, болен зверь или здоров, как питается и чем, повадки, размер… Цинцю только и мог, что покачать головой и вновь сказать: — Цингэ знает необычайно многое. Цингэ снова взглянул на него. Чуть дернул уголком рта. — Хотел бы я так же разбираться в людях… но у них нет ни ушей, ни хвоста, ни усов, по которым я мог бы догадаться. Да, уж в чем, а в этом Цингэ не был силен определенно. Цинцю беззвучно и беззлобно хмыкнул за рукавом — и вдруг, вспомнив одну вещь, окончательно развеселился. — Некоторые из моих учениц иногда пишут… истории, в которых внезапно у кого-нибудь из полюбившихся им героев внезапно отрастают уши и хвосты… На это Бог Войны совершенно серьезно и глубокомысленно кивнул. — Здравая мысль. В этом есть смысл, и глубокий… Цинцю удалось не расхохотаться в голос, кажется, только благодаря закаленному жизнью характеру — но его плечи предательски дрожали еще добрых полсотни шагов. Цингэ или не заметил, или проигнорировал этот факт. Чем, в принципе, еще раз продемонстрировал, что иногда с ним все же можно иметь дело. *** День уже клонился к вечеру, когда они приблизились к истокам горной реки. Солнце садилось за вершины; его лучи тонули в бархатном вечернем тумане, рассеивались золотой дымкой. Цинцю вспомнил рассказ старушки: тогда, чуть не добрую сотню лет назад, заклинательница тоже уходила на закате. Это показалось ему добрым знаком. Стада витиерогов они не увидели, но следы их пребывания становились все четче — через какое-то время Цинцю сам стал их различать, пусть и не без помощи зоркого Цингэ. Тропки, вытоптанные копытами. Объеденные побеги. И, в какой-то момент, — труп молодого горного льва, распоротый взмахом колючих рогов поперек брюха. — Здесь, — решил Цингэ. — Другие стада держатся ниже по течению, где больше зелени. Должно быть, сюда их привлекает именно Слеза. Как далеко она действует? — Зависит от того, работает ли она… Вряд ли она сейчас активна — для того, чтобы она начала действовать, в нее необходимо непрерывно подавать ци. — Цинцю поморщился: у каждого артефакта были свои недостатки. — “Слеза” необыкновенно хрупка и восприимчива к потоку энергии, питающей ее. Резерв ее довольно скуден, и, если он закончится, не думаю, что артефакт уцелеет… Ее можно заставить заснуть, но процесс этот долог и трудоемок. Впрочем, здесь, в этой глуши, если "Слеза" и уцелела, то она должна уже давно и крепко спать. Цингэ медленно кивнул. — Как же ты хочешь заставить ее работать в Цанцюн? — Встроив ее в систему печатей — чтобы ее питала природная ци. Это будет лучше всего: природная энергия в Цанцюн в избытке, а любые загрязнения или колебания смогут погасить печати. — Разумно. — Цингэ снова кинул на него быстрый взгляд из-под ресниц. — Силы “Слезы” хватит только на Цинцзин? — Надеюсь, что нет — иначе в случае чего все пики прибегут ко мне в поисках защиты и затопчут моих собственных учеников, — проворчал Цинцю привычно. — Если верить Шан-шиди, защиты “Слезы” хватит на всю школу. Цингэ снова отвел глаза. Окинул взглядом долину. — …Я был несправедлив, — вдруг сказал он, не глядя на Цинцю. — Я думал, что… я думал о Цинцю не так, как тот заслуживает. Цинцю ощутил нехорошую тяжесть предчувствия где-то в животе. — И… как… же? — Я думал, что Цинцю думает только о себе, — безжалостно и охотно пояснил ему Цингэ. — Думал, что Цинцю труслив и способен на подлость… на низость. — Лю-шиди, как всегда, честен в своей нелюбви, — съязвил Цинцю, стараясь не слишком сильно демонстрировать отдавленную гордость. — И что же изменилось? Цингэ помедлил. Помолчал. — Цинцю заботится о школе, — точно так же честно ответил он. — О шисюне Юэ. О моей сестре. Не знаю, когда Цинцю изменился, и изменился ли — или только я был слеп. Возможно, это я сделал… что-то не так. Не увидел, не понял, нанес обиду, которой сам не знаю. Но… я рад… что Цинцю лучше, чем я о нем думал. И… что я тоже заслужил… его… — Здесь он запнулся, умолк и начал свирепо теребить шнурок на одежде. Ох. Цинцю почувствовал, как лицо его медленно разгорается удушливым, жарким румянцем стыда. Цингэ всегда был прав на его счет —ошибался он только теперь, считая Цинцю изменившимся. Нет, Шэнь Цинцю все еще был подл, труслив и себялюбив — все еще не заслуживал влюбленности глубже весенних игр. Даже теперь — теперь, когда он был так мил и покладист с Цингэ, разве его заботило что-то помимо стороны чисто практической? Разве он не продолжал лгать Цингэ, поддерживать его в его заблуждении, хотя между ними никогда не могло и не должно было быть никакой связи? Думать об этом было противно. Сам он тоже куда лучше узнал Цингэ за последнее время и подпустил того куда ближе, чем хотел. Здесь, на расстоянии вытянутой руки, чужие чувства были как нельзя более ясны — и абсолютно незаслуженны. Цингэ, сам не зная, какую бурю вызвал, очевидно, принял молчание за согласие. Несколько долгих мгновений он драл несчастный шнурок, пока не превратил его в труху. Потом чуть неловко продолжил: — Я… не знаю, чего хочет Цинцю. Знаю, чего хочу я… но… я не спешу. Я не хочу… прятать это, как нечто постыдное — постыдного здесь я ничуть не вижу — но… я… мне… если Цинцю не хочет никому ничего говорить какое-то время, я тоже промолчу. Я счастлив уже потому… что… Цинцю принял мои ножны. И он не лгал. Небеса, он не лгал. Счастье в его глазах, когда он взглянул на Цинцю, было незамутненным и неподдельным. Возможно, именно поэтому оно так врезалось Цинцю в сердце, распоров его надвое, вырвав дыхание из легких — возможно, именно поэтому с его змеиного, ядовитого языка вдруг сорвалось болезненно-искреннее: — Цингэ… понял меня не так. Цингэ замер. Счастье сменилось недоумением. — Что? Цинцю моментально проклял себя самого и свою непрошеную честность, но вернуть ничего было нельзя. Терпеть он тоже больше не мог — этот первый камешек увлек за собой другие и обратился в лавину. Его бросило в жар самым неподобающим образом. В груди клубком свернулась тяжесть. Все его красноречие ушло водой в песок, вся мудрость покинула разум, и он только и мог, что заикаться, как косноязычный послушник, не выучивший урока, перед строгим учителем: — Шиди, я… этот шисюн, должно быть, подал некие знаки, которые… Я думал только, что было бы… грубо отказаться от- конечно же, этот владыка и не думал отказываться от подарков Лю Цингэ и хотел только показать, как ценит дары своего шиди. Но… возможно, этот жест был… Этот недостойный вовсе не хочет, чтобы его боевой брат тешил себя напрасными надеждами, и- разумеется, шиди полон достоинств и, конечно же, однажды найдет себе избранника, что сможет ответить… ответить на его… однако… Он будто бежал по склону, срывался, пытался ухватиться за край и снова падал и летел кубарем, не в силах ни остановиться, ни выкарабкаться. С каждой его новой беспомощной, сбивчивой фразой лицо Цингэ каменело. Как бы ни был слеп и глух несчастный владыка Байчжаня — если не слова, то тон голоса, извиняющийся, совершенно несвойственный Цинцю, уж точно не мог не натолкнуть его на истину. Брови его сошлись к переносице, тонкие губы сжались в беспомощную нить. Но взгляд — взгляд, наконец, оборвал бессвязные речи Цинцю. Взгляд его был подобен зияющей ране: страшный, открытый, истекающий болью. Цингэ не сказал ничего. Не дрогнул. Только дернулся вверх-вниз кадык на его загорелой шее. Затем, после долгих, долгих нескольких мгновений, он сжал кулак, развернулся и зашагал вперед по тропе — с невидящим упорством бешеного, обезумевшего зверя. Цинцю последовал за ним не сразу. Будь его воля, он бы не пошел за Цингэ совсем и оставил бы его в покое — может, притворился бы, что не было вовсе ни зеленого веера, ни розового пруда, ни этого мучительного разговора. Но он не мог. Не мог. И поэтому, выждав немного, на бесчувственных ногах он пошел за Цингэ — следя, как мелькает в просветах его безупречно прямая спина и зная, что Цингэ не может не чувствовать на себе этот взгляд. Зная, что даже такой крупицы милосердия — нескольких мгновений в одиночестве, чтобы отдышаться и пережить боль — он предложить Цингэ не может. Не сейчас, когда они так близки к цели. Тихий голос в его душе снова встрепенулся: видишь, к чему приводит близость к тебе? Что случается с теми несчастными, кто осмеливается тебя любить, и что ты сам творишь с ними? Ответить этому голосу Цинцю было нечего — и он и не собирался. Проглотив ком в горле и облизнув губы, он ускорил шаг. Он знал, что Цингэ не прощает легко ни друзей, ни влюбленных. Знал также, что этого Цингэ ему не простит никогда. И хорошо. Может, хоть так Цинцю не навлечет на него еще больших проклятий.