Проклятие "Спаси-Себя-Сам". Часть 2

Владыка пика Цинцзин, ученый, поэт, литературный критик, многомудрый властитель Шэнь Цинцю стоял перед сложнейшим в жизни своей выбором: какой из подарков Цингэ взять с собой на общую миссию. Выбор был и в самом деле непростой. Им предстояло, наконец, отправиться за Слезой Императора — тем самым артефактом, что был способен склонить чашу весов в их пользу при возможном противостоянии с Бинхэ. Обойтись без этого похода было нельзя, как и без присутствия на нем Цингэ. Кого еще Цинцю мог взять себе в напарники? Уж точно не Цинфаня и не Цинхуа. Но, видят Небеса, Цинцю бы предпочел кого угодно еще, если бы только мог. На этой совместной миссии они бы встретились впервые после признания Цингэ. Поход предстоял многодневный, избежать Цингэ у Цинцю не вышло бы при всем желании… пусть и крайне сильном… и обойти эту колкую тему не получилось бы никак. Вот и выходило, что Цинцю должен был дать Цингэ хоть какой-то ответ. Лучше всего — иносказательный, чтобы не спотыкаться на каждом неудобном слове. Но какой? Сделать вид, что ничего не изменилось, и проигнорировать все подарки Цингэ? Выбор соблазнительный, но уж слишком грубый. Цинцю с неохотой признавал, что товарищ и напарник из Цингэ получился весьма неплохой. В любой другой момент он, может быть, и решился на такое — заявить прямо и однозначно, что притязания Цингэ ни к чему не приведут — но обрекать себя на несколько дней мучительного сосуществования с обиженным Цингэ он не собирался хотя бы из чувства самосохранения. Змеиная кожа… Цинцю клял себя, что он не успел пустить ее в ход. Кожа была самой нейтральной и безопасной из всех подарков, и изделие из нее было бы идеальным знаком исключительно платонической благодарности… Хотя и здесь паранойя Цинцю подсказывала ему скрытые смыслы любого его жеста, даже самого невинного. В самом деле, что он мог сделать из этой кожи? Сапоги? Чтобы показать, как он хочет видеть Цингэ у своих ног? Или пояс — дескать, вот бы и Цингэ так же обнял его за стан? Или, о Небеса, еще того хуже — обложку книги… нет, нет, подобной интимности ученый и ревностный хранитель книг Цинцю не мог даже вообразить без содрогания. Веер… Цинцю посмотрел в его сторону и снова передернулся. Нет, все, но не это. Даже если отбросить романтический контекст — Цинцю слишком хорошо знал, как он обращается со своими веерами. Он представил себе, как играет этим веером, бьет им по руке, в задумчивости открывает его и закрывает… прикрывает лицо, касается им лба, щек, губ… Цинцю покраснел, побледнел, покраснел снова и спрятал лицо в ладонях, как невинная дева в первую брачную ночь. Нет, из всех подарков единственным безопасным вариантом были ножны. Хотя и с ними было все не так-то просто: что-то такое можно было придумать про меч, который в них так легко погружался. Были в ходу, знаете ли, определенные метафоры. Цинцю глубоко вздохнул и поморщился. Его единственной надеждой было полное неумение Цингэ видеть скрытые смыслы — если Небеса будут к нему благосклонны, возможно, Цингэ сразу поймет самый незамысловатый посыл такого жеста. Ножны для меча. Ножны для боевого оружия. Боевые братья, и только. Неужели за всю свою долгую и полную страданий жизнь Цинцю не мог всего один раз попросить себе такого единственного подарка судьбы? Он ведь просил не так много. Всего-то — чтобы Цингэ понял его намек, смог довольствоваться его дружбой и забыл свои странные притязания прежде, чем разочаровался бы в своем незадачливом избраннике. Всего-то. За семьдесят мучительных лет — неужели он этого не заслужил? *** Видимо, не заслужил. Утром в день похода Шэнь Цинцю отложил в сторону свои обычные ножны — белоснежные, с тончайшим узором облаков — и взял старые змеиные. На пике артефактов ему не сказали про них ничего толкового: старый, когда-то мощный предмет, со временем утративший силу и крепко спящий. Главным было то, что ножны не были прокляты, если не считать отголосков демонической энергии, въевшейся в змеиную чешую. Впрочем, здесь Цинцю заверили, что сама по себе эта энергия могла быть знаком чего угодно: использования материалов из Царства Демонов, долгого хранения в сокровищнице демона-мешочника — или, может быть, какой-нибудь Цзючжун-цзюнь единожды взял их в руки на пару мгновений перед тем, как отбросить и забыть как бесполезный трофей. Единственным рабочим зачарованием было самое примитивное: подстраиваться под форму и размеры меча. Это базовое свойство, как правило, придавали подобным артефактам в первую очередь, и держалось оно дольше всех — и, когда Цинцю вложил Сюя в новые ножны, те без протеста мягко обтекли его, будто бы были созданы именно для этого духовного меча. Метафоры, все до единой неприличные, снова пронеслись перед взором Цинцю безо всякой Системы, и он содрогнулся. Нет, ему определенно нужно было читать меньше бульварных романов в ученичестве и вместо этого налегать на сухую, целомудренную философию. Миссия по поиску Слезы была условно секретной — подобного рода могущественные предметы, как правило, не хранились на самом виду. Поэтому Цинцю облачился в скромные дорожные одежды, надел шляпу и выбрал самую старую и потертую из своих заколок — еще со времен, когда он был послушником и не мог позволить себе чего-то получше. Перед выходом он бросил взгляд в отполированное бронзовое зеркало: то, что Шэнь Цинцю именовал “скромным дорожным нарядом”, для простого человека было бы верхом изящества, пусть и аскетичного. …К чести Цингэ, стиль и вкусы Цинцю он уловил — что последний признал с тяжелым вздохом. Змеиные ножны шли к его одеждам безупречно, будто бы всегда покоились на его поясе. Цинцю еще немного посмотрел на себя в зеркало, зачем-то поправил шляпу. Уложил обратно пару выбившихся волосков. Еще немного постоял, взглядом критика буравя собственные нитяные брови, и наконец успокоился, сочтя, что выглядит — как и всегда — безупречно. Зачем ему был этот ритуал, он и сам сказать не мог. В конце концов, какая ему была разница, как он выглядел на этой миссии? На встречу с Цинхуа он и вовсе нарочно надел запыленные одежды и обломал ногти. Сейчас же он даже согнал немногие пылинки со шляпы, не позволяя ни единой осесть на бамбуковых полях. Это был очень, очень хороший вопрос. Но если Цинцю и был в чем-то безупречен, помимо внешности, — так это в своей способности не задавать себе вопросов. Разумеется, полеты на мечах были антитезой скрытности, как и поездки верхом на дорогих, хороших кобылах. Поэтому на обговоренное место встречи Цинцю явился верхом на муле. Впрочем, даже мул у Цинцю был до неприличия ухоженный и гордый собой. Казалось, он сознавал, что принадлежит одному из самых благородных пиков, и переступал холеными копытами важно и с чувством собственного достоинства. Цингэ уже был на условленном месте — тоже верхом на муле, тоже в скромном наряде, но тоже как будто нарочно приглаженный. Цинцю приподнял бровь: Цингэ нельзя было назвать франтом, но то, как он нервно одергивал ворот и поправлял волосы, говорило о многом. Сердце Цинцю упало. Он знал, был уверен, что делает все правильно. Между ними ничего не могло быть, и Цингэ сам это вскоре понял бы, когда кровь отхлынула бы от его дурной головы. Но почему-то он почувствовал себя последней тварью. Снова. Совесть была совершенно бесполезным и болезненным приобретением. Цинцю сжал губы, подстегнул мула и подскакал к Цингэ, хотя все его естество вопило о необходимости срочно повернуть назад. Ножны колотили его по бедру, не давая забыть о себе. Казалось, они жгли его кожу даже сквозь ткань. Цингэ увидел Цинцю издалека. Он резко выпрямился в седле, его загорелое лицо резко побледнело. Однако, стоило ему увидеть ножны на бедре Цинцю, как воин весь просиял, от макушки до пяток. Его красивое лицо приобрело такой идиотский, бездумно-счастливый вид, что Цинцю пришлось скрыть за рукавом неловкий смешок. Нет, ему явно не повезло, и Цингэ все понял совсем не так, как должен был. — Здравствуй, шисюн… Цинцю? — Цингэ будто попробовал его имя на вкус и тут же густо, бордово покраснел. — Я… этот… недостойный… очень рад, что — очень рад — видеть. Тебя. Шисюна. Цинцю не знал, смеяться ему или плакать над этим семидесятилетним мальчишкой; впрочем, он и сам чувствовал, как кровь прилила ему к щекам. Нет, ему нужно было объясниться. — Шиди, — начал он, собравшись. — Надеюсь, ты понимаешь, что на кону стоит очень многое, и сейчас мы должны в первую очередь думать о безопасности школы… Продолжить мысль он не смог: Цингэ, спохватившись, проморгался, согнал с лица выражение блаженства и кивнул. Он будто бы и сам испытывал облегчение от того, что Цинцю сменил тему. — Да, да, конечно, ты прав. Сейчас не время и не место для таких разговоров. Ты готов, шисюн? Я сделал все, что в моих силах. Цинцю закусил губу. Отложить тяжелый разговор на потом было трусливо и гадко… но он по природе своей был трусливым гадом, а Цингэ так легко предоставил ему эту возможность, что он не мог ей не воспользоваться. Поэтому он с облегчением заговорил о провинции Янку, куда лежал их путь. В конце концов, сейчас эта тема действительно была важней… пусть это и звучало лишь отговоркой. Провинция Янку лежала не то чтобы у границы Царства Демонов, но сравнительно неподалеку. От Царства ее отделяла низкая горная гряда, вытянутое в длину озеро и полоска бесплодной земли, которая даже на сравнительно недолгом веку Цинцю переходила то к одной провинции, то к другой, а то и вовсе была поделена вдоль натрое в результате долгих, мучительных переговоров. При этом целью нападений демонов провинция не становилась никогда — по крайней мере, сама по себе: самое большее, захватчики сжигали и грабили ее походя, между делом, по дороге к землям получше и побогаче. Все, что могла предложить Янку, — это первоклассных овец и прекрасное производство фарфора; кажется, ни то, ни другое демонов-лордов как-то не интересовало. И однако же… вот уже сотню лет провинция наслаждалась относительным спокойствием, нарушаемым только человеческими междоусобицами. Демоны совались сюда с большой неохотой и искали обходные пути. Совпадение — или подсказка? — Я бывал там проездом, — заметил Цингэ, глядя перед собой. — Пролетал над ней, если быть точнее. В горах есть много удобных перевалов, а для тех, кто умеет летать и перемещаться, горы тем более не помеха. Возможно, там действительно что-то есть. Совпадения редко длятся по сто лет. Цинцю молча согласился с ним, тоже не сводя взгляда с горизонта. Не то чтобы его так сильно увлекали местные виды — просто любой поворот головы влево, туда, где ехал Цингэ, вызывал у него сейчас спазм не хуже застуженной шеи. Тем не менее, чем дальше они скакали, тем легче было переносить это неудобство, и спустя какое-то время оно почти забылось. Дорога была долгой и тихой. Отъехав немного от пиков, они свернули на большой тракт и пустили своих скакунов рысцой. Копыта мулов стучали по сбитой в камень земле дороги. Изредка владыки провожали глазами попадающихся им по пути возниц и верховых; не останавливаясь, они миновали пару поселений, выросших вокруг почтовых станций. Тракт пересекал всю Империю и уходил дальше, за ее пределы, в неведомые земли, к которым у владык не было никакого интереса. — …Я опросил своих информаторов и уточнил еще раз у Цинхуа: Слезы нет ни в одной из коллекций, выставленных напоказ. Другие школы, насколько я знаю, тоже не могут пока похвастаться, что обладают ей. У нас есть шанс первыми найти это сокровище. Или же тайно… одолжить его у тех, кому оно сейчас принадлежит. Цингэ поднял бровь. — Уверяю тебя, шиди, — поспешил успокоить его Цинцю, — что, если о владельце Слезы ничего не известно ни мне, ни Цинхуа, то принадлежит она кому-то нечестному и недобросовестному, а забрать бесценный артефакт у скупщика краденого или расхитителя могил будет только справедливо. Цингэ опустил бровь снова, удовлетворенный таким ответом. — На то, чтобы обыскать всю провинцию, даже у нас уйдут долгие месяцы, — предостерег он. — Есть ли у… Цинцю план? Цинцю обошел и мыслями, и словами то, как Цингэ чуть споткнулся на его имени. Миссия, только миссия, ничего больше. — Да, есть — путь Слезы можно проследить до некой Ся Тансю. Заклинательница, причем из Хуаньхуа. Около ста лет назад она отправилась на поиски артефакта для своей школы, но потом пропала как раз где-то в Янку. Если ты хочешь знать, шиди, откуда мне это известно, то я с радостью сообщу тебе: в Хуаньхуа есть мелкие служки, которые могут незаметно переписать нужные тебе страницы из их книг за должное вознаграждение. Цингэ чуть нахмурился и только спросил: — Есть ли такие служки на Цанцюн? — В моей библиотеке? Ни за что, — горделиво ответил ему Цинцю, выпрямляясь. — Я скорее отсеку себе руку, чем допущу подобное… Он стыдливо опустил тот факт, что слуг не нанимал в принципе и довольствовался рабским трудом учителей и учеников. Цингэ, кажется, был вполне удовлетворен таким ответом. Он снова украдкой взглянул на Цинцю, снова покраснел, снова поджал губы и мгновенно притворился, что его невероятно занимают чумазые ребятишки у обочины. Что-то внутри Цинцю больно кольнуло уже в который раз. Он тоже отвернулся. До конца миссии, только до конца миссии… а там уже он решит, что делать. Всего лишь каких-нибудь пару дней. И только. Жил же он как-то до сих пор, терпел Цингэ все эти годы… с большим скрипом… Цинцю нервно огладил волосы, поправил ворот и признался самому себе, что это будут самые долгие несколько дней в его жизни. *** — Я порасспрашиваю в городе, — распорядился Цинцю, когда мулы принесли их поближе к воротам главного города провинции. — В конце концов, я больше силен в разговорах… Тебе я даю полную свободу действий в отношении всего остального, можешь хоть каждую песчинку осмотреть. Прошу об одном: не говори, кто ты, и не доставай меча. — Я понял, понял, — сумрачно откликнулся Цингэ голосом внука, которому порядком надоело слушать наставления беспокойной бабушки. — Я не так глуп. Ты же сказал: мы здесь тайно. — Здесь лучше перестраховаться, — таким же ворчанием ответил ему Цинцю и надвинул шляпу чуть пониже на глаза. Какой-то стражник у ворот все равно увидел его лицо и проводил его восхищенно-завистливым взглядом. Потом перевел глаза на Цингэ и вовсе глупо захлопал ресницами. Цинцю горделиво приосанился. Пусть видят, какими бывают заклинатели: наверняка подобные гости бывали тут нечасто. К счастью, дикарь Цингэ, вопреки опасениям Цинцю, не захотел спать на природе в кроне дерева, а предпочел приличную гостиницу. Они заплатили за несколько ночей вперед, взяли по комнате и первый день решили провести в городе, осматриваясь. То есть решил Цинцю; Цингэ попросту не особенно этому сопротивлялся. Город Тяньцзы был небольшим, старым и оттого изрядно пошарпанным. Резные украшения домиков радовали глаз, но каменных домов было совсем немного, улиц — всего парочка. Даже близость к тракту не спасала: в лучшем случае здесь останавливались на ночь, если не предпочитали сразу добраться либо дальше к границе, либо — в другом направлении — к подножию Цанцюншань. Однако же вдоль главной улицы были рассыпаны лавки, в воздухе пахло сладким супом, а торговцы зазывали прохожих отведать бороды дракона и рисовых шариков. Многие не могли устоять перед искушением. Как показала жизнь, даже годы совершенствования и инедии — ничто, когда дело касается сахара. — Здесь тихо, — глубокомысленно заметил Цингэ, с хрустом раскусывая танхулу. — Слишком тихо для границы. — Все же здесь не совсем граница… — Цинцю покосился на варвара с нескрываемой завистью: сам он держал марку из последних сил и притворялся, будто сласти его совершенно не интересуют. Цингэ, не подозревающий, что является причиной страданий боевого брата, задумчиво смахнул крошку сахара с губ. Цинцю непроизвольно задержался на них взглядом. — Не совсем, но через эти земли лежит путь к остальной Империи. Пусть даже есть и другие дороги… — После победы над Тяньлан-цзюнем набегов стало не так много. — Но и совсем они не прекратились. — Цингэ сдвинул брови к переносице, чуть прикусил губу. Задумчивость была ему к лицу, приглушала упрямый огонь глаз. — Даже если учесть, что неподалеку горы… если здесь и есть что-то, то рядом с городом. Иначе его бы уж точно атаковали в первую очередь. Все-таки здесь больше добычи, чем в глухих деревнях и рыбацких поселках. — Цингэ — стратег, — не удержался Цинцю от подколки. К его изумлению, Цингэ принял издевку всерьез. Он моргнул, снова чуть покраснел и кивнул, явно не зная, что ответить. — Наставница Дай учила меня, — словно оправдываясь, сказал он, — но это… скучно. Я не люблю думать о таких вещах. Тем более что… у шисюна получается куда лучше. И стрельнул глазами в Цинцю. З-з-зараза. Цинцю спрятал перекосившееся лицо за рукавом, стараясь отвлечься от мысли, что за ним ухаживают. Но Цингэ не дал ему ни единой возможности выкрутиться: вдруг завертев головой, он подошел к одной из палаток и вскоре уже протягивал Цинцю палочку танхулу. — Возьми. Они здесь вкусные. Когда я был учеником, пару раз я брал сестру гулять в город, и я всегда брал нам по одной. В городе всегда нужно брать сласти, — с видом великого мудреца добавил он. Цинцю проиграл этот бой. Внутренне согласившись, он со вздохом принял угощение. Горечь поражения была значительно сглажена, если не изгнана, сладко-кислым знакомым вкусом: танхулу и впрямь был неплох. Кажется, блаженство все-таки промелькнуло на его лице, и уже через мгновение он ощутил на себе пристальный взгляд Цингэ. Цинцю тут же попытался изобразить безразличие и безмятежность, но, кажется, не слишком преуспел: для этого ему пришлось бы ослабить хватку на палочке сластей, а этого он попросту не мог. К счастью, Цингэ уже спустя миг отвел взгляд. Он положил руку на рукоять меча в ножнах. У эфеса качнулся светлый осколок. Знакомый. Кусочек рога витиерога, который так бездумно подарил ему Цинцю. — Я уже давно не брал сестру на прогулку, — сказал он рассеянно, глядя куда-то поверх крыш. — В первые годы ее ученичества она иногда просила, и мы спускались на пару шичэней — погулять, посмотреть на товары… Наши родители когда-то делали то же самое, когда возвращались со сражений. Цинцю промолчал. Но Цингэ, кажется, то ли не заметил, погруженный в свои мысли, то ли воспринял как предложение продолжать. Он чуть тише сказал: — Однажды, совсем ребенком, я спрятался в повозке родителей, когда те уезжали на задание… чуть ли не шичэнь не шевелился и не отпускал рук, чтобы не выпасть из укрытия. Взял с собой деревянный меч, помогать им в бою. Те направлялись на поиски демона и не успевали уже вернуть меня домой. Меня высекли, конечно, но после победы над демоном дали на память несколько чешуек с его хвоста… Помню, как всю дорогу домой играл с подвеской на ножнах матери. —Поджав губы, он добавил: — Жаль, что Минъянь их помнит гораздо хуже. Цинцю промолчал, сделав вид, что слишком захвачен угощением, но пауза длилась — не ответить ничего было бы странно и неловко. — Думаю, Цингэ никак не посрамил их память, — дипломатично ответил он наконец, отводя глаза. Краем зрения он увидел кивок Цингэ. — Я надеюсь на это, шисюн Шэнь. Спасибо. И… за подарок, тоже. Цинцю снова почувствовал себя неловко. И вдруг у него вырвалось: — Я не знал… о подвеске матери Лю Цингэ. Он тут же проклял свой язык. Зачем он сказал это? Ему было бы только на руку, если бы Цингэ продолжал верить в его осведомленность и заботу. Зачем раскрывать карты и признаваться в том, что он на самом деле хуже, чем о нем думает боевой брат? К его удивлению, Цингэ кивнул. — Я знаю. Цинцю никогда не встречал ее. Откуда тебе знать? Но мне все равно приятно. Мать была сильной заклинательницей… я хочу походить на нее, пусть даже в такой мелочи. — Он покачал головой. — Что с того, что это — совпадение? Цинцю сделал мне подарок, я счастлив… больше мне ничего не нужно. Цинцю снова нечего было на это сказать. Он слегка покраснел, скрыл лицо за рукавом, будто хотел изобразить скромность. — Этот шисюн рад, что его дар пришелся Цингэ по сердцу. Цингэ чуть дернул краешком губ. Взгляд его, устремленный куда-то вперед, стал неожиданно мягок: как свет нестерпимо яркой лампы, на которую накинули покров. Даже привычно хмурые брови и сжатые губы не могли скрыть — ох, дайте сил, Небеса — почти беспомощную нежность в его темных глазах. — Надеюсь, что и мои подарки… тоже… были…. по сердцу. Тон его был вполне утвердительным, но в конце он все равно оглянулся на Цинцю как будто с вопросом. Словно хотел убедиться. Сейчас. Цинцю почувствовал, как встали дыбом волоски на его загривке. Сейчас был самый подходящий момент объясниться, свести все к шутке. Дать понять этому бедному варвару, что Цинцю ничего такого к нему не испытывает, ничего от него не хочет и не принесет ему ничего, кроме разочарования и боли. Но. Но вечер был так хорош, теплый воздух — так приятен. Устремленный на него взгляд Цингэ был ищущим и открытым. Недоеденный танхулу все еще был зажат в пальцах Цинцю. Это был спокойный, тихий, ничем не выдающийся, изумительно мирный день, который Цинцю не хотел, не мог испортить. Или попросту не решился. — Да… шиди тоже знает толк в подарках, — трусливо и обтекаемо ответил он. Цингэ просиял — что удивительно, даже не улыбнувшись: просто на его лицо вернулось все то же полудетское, расслабленное выражение абсолютного блаженства. Будто бы Цинцю не похвалил его подарки, а, ни больше ни меньше, объявил его императором Поднебесной; впрочем, Цинцю сильно сомневался, что даже это привело бы варвара в такой же восторг. Сам себе он трусливо заявил, будто хочет, чтобы этот день остался в памяти Цингэ приятным воспоминанием… но даже он сам не верил себе до конца. О чьей памяти он заботился? Право, на такие вопросы ему не помогла бы ответить вся мудрость Цанцюншань. *** Ночь прошла без особых сюрпризов: в стенах не было мышей, а в постелях — клопов, то есть эта гостиница была практически безрассудно роскошной. Поутру владыки разошлись каждый своей тропой. Цингэ пошел пугать живность и расспрашивать охотников, а Цинцю — общаться с местными. Встретиться порешили к вечеру, если только не произойдет чего-либо необычного. Цинцю прошелся по рынку, деловито поторговался у нескольких лавчонок. Помелькал у домов побогаче. Нашел и расспросил местного антиквара — старичка, скорее напоминавшего старьевщика, чем торговца ценностями. И пришел, наконец, к тому же неутешительному выводу, что и до этого у себя на Цинцзине: в городе не было следов ни Слезы, ни других сект, ни вообще какого-либо следа сильной ци помимо той, что расплескали они с Цингэ. То есть, в принципе, он мог бы и не ехать никуда, а спокойно пить чай у себя в кабинете, и в итоге получил бы точно такой же результат. Потерев лоб, Цинцю решил положиться на волю случая. Изобразив молодого бродячего заклинателя (и поморщившись от непрошеной мысли, что когда-то этим же промышлял У Янцзы), он расположился у дороги и начал показывать несложные фокусы — подбрасывал и разрезал листья с помощью ци, заставлял клочки бумаги вспыхивать на лету и катал по ладоням нефритовые бусины. Вскоре рядом с ним столпилась ватага уличных ребятишек и даже несколько взрослых прохожих: Тяньцзы явно был беден на развлечения. Подковыляла даже откуда-то крошечная, дряхлая старушонка, похожая на пятисотлетнюю черепаху. Она смотрела на фокусы Цинцю неотрывно, чуть шевеля приоткрытыми губами, и иногда невпопад принималась хлопать в ладоши. — Куда держит путь господин заклинатель? — поглазев и пообвыкшись, спросил у него один из зрителей. — Наверное, в горы? — Или спускается с гор? — Бить демонов! — авторитетно заявила какая-то бойкая девчонка с чумазым лицом. — Господин, ведь так? Цинцю улыбнулся ей. — Можно сказать и так. Но разве здесь есть демоны, которых мне следует сразить? — Ни одного, — сразу поскучнев, ответила ему девчонка. — А был бы, я бы сразу ему… — Она вскинула руку, показала солидный маленький кулак. — Ни одного, господин, — эхом откликнулся один из взрослых зрителей. — К нам, слава Небесам, уже давно никто не доходил. Верно, горы защищают… — Скажешь тоже, горы. — Его соседка фыркнула. — Не слушайте его, господин! Это все наш покровитель, Нефритовый Старец! Два столетия назад он родился в этих краях из глыбы белого нефрита. В горах до сих пор можно найти его обитель — мой супруг может проводить вас туда за совсем умеренную плату… — Какой там Старец! Скажешь тоже! — немедленно встряла другая тетушка. — Это все защитный знак на воротах. Возможно, вы видели его, когда проходили сквозь них? Пять сотен лет назад его начертал один из небесных драконов кончиком хвоста. Если хотите, в нашей лавке вы можете купить копию из нефрита — она защитит вас не хуже, чем броня в три пальца толщиной! Первая, явно не желающая терять клиента, прищурилась и зашипела: — Не слушайте ее, господин — все знают, что и знак ненастоящий, и нефрит у нее поддельный! — Все также знают, — зашипела в ответ вторая, — что муж этой кумушки водит дураков в старую медвежью берлогу и врет, что-де запах медвежьей мочи — это благородный мускус! — Красиво, — невпопад кивнула старушка и снова хлопнула в ладоши, щуря подслеповатые глаза. Цинцю с силой потер лоб и почувствовал, как дрожит его улыбка. — Покровитель, вы говорите… — Каменный старец, белый нефрит… описание не походило на прозрачную хрустальную Слезу Императора, но кто знает. Возможно, местная легенда несла в себе каплю истины, пусть и притянутой за уши. — Где можно его найти? Женщина хлопнула глазами. — Так на Небесах же, господин! Он вознесся. А что до обители, так мы можем проводить вас туда, совсем за умеренную цену… Цинцю скрипнул зубами. Ну ладно, не несла. — Есть ли в этих горах, помимо обители старца, священные пещеры, места? Странные уголки, где творится необъяснимое? Право, я так хотел бы их все осмотреть… Его наперебой начали уверять, что разумеется, местные горы просто-таки кишели загадочными явлениями: год назад в ущельях пропала корова, ночью перед обвалом слышались странные звуки, а Ван Ян как-то раз потерялся на целый месяц, а вернувшись, уверял, что не было его всего лишь три дня — правда, от него разило вином, но все же наверняка здесь была замешана магия. После этих самых выдающихся историй начались рассказы о случаях более мелких, но все же достойных упоминания. Цинцю молчал, терпел и вздыхал про себя. Нет, здесь тоже было пусто. — Красиво… красивый меч. Красивые одежды, — под нос пробубнила старушка, разглядывая Цинцю. — Хорошо… бывали ли в этих краях другие заклинатели, помимо меня? И снова он был вынужден вытерпеть долгое перечисление заклинателей или просто странных личностей, которых только могла припомнить его аудитория. На Старом Сяне — который, по слухам, мог в минуту опасности вырасти величиной с мельницу и обрести силу десятка медведеволов — он сдался: — Этот недостойный благодарит за доброту… все это очень интересно. Тяньцзы и в самом деле удивителен… — Красивая… девушка. Грустные глаза, — вдруг, немного шамкая, как будто сама себе сказала старушка. — Прилетела на мече… как молния. Цинцю моргнул, перевел на нее взгляд. — Что сказала госпожа только что? — Была… проезжала… издалека. В белом… с красным цветком. И меч… Красивая. Да… давно. Давно. Цинцю нахмурился. — Как давно? Можете вспомнить, госпожа? Старушка медленно перевела на него взгляд сероватых от катаракты глаз. — Давно… я девочкой была. Да… а сейчас столетие разменяла… — Ее губы вдруг дернулись в улыбке. — Да… а я все помню. Она ласковая была… глаза грустные… в белом, как в трауре. Подозвала меня… все спрашивала. Да. И дала монетку. — Госпожа, — не смея верить, выдохнул Цинцю, — как звали эту девушку? Она не сказала, откуда она? Его престарелая собеседница нахмурилась и долго думала, двигая беззубыми челюстями туда-сюда, словно пережевывая. — Нет… не говорила. Нет. Сказала… звать сестрицей. Говорит, едет издалека… искать что-то. Да… у нас еще хоронили кого-то… она посмотрела и вдруг в слезы. Да. И потом говорит вдруг… говорит, мол, что едет она новых слез искать. А? — Старушка снова уставила взгляд на Цинцю и медленно кивнула. — Вот как… слез искать. За грустным делом, значит… может, тоже хоронить кого, если в трауре. Цинцю был готов расцеловать эту старушку. — Куда она отправилась потом? Может, госпожа помнит и это? — Да… да. — Сухонький, трясущийся пальчик уткнулся куда-то в сторону гор, на запад. — Сказала… да… она сказала что-то про водопад. Искала водопад. Она… на закате ушла. Солнце так еще горело… между вершин… красиво. Отец жив был еще… мы гостиницу держали. Я ей полотенце подавала. Она ласковая была… только глаза грустные. Погладила меня по голове… и говорит: Бай-эр, самая счастливая будешь, самая красивая… да. И ведь хорошо жизнь прожила. Замуж меня соседский сынок взял, жили хорошо, душа в душу… и оборачивались за мной… значит, сбылось. Да? Цинцю посмотрел в ее подслеповатые глаза и сказал вполне искренне: — Госпожа еще и сейчас вполне прекрасна: этот недостойный никогда бы не дал ей и дня более восьмидесяти. Польщенное, по-девичьи тонкое хихикание раскрасневшейся старушки только еще сильнее подняло его и так прекрасное настроение. *** Цингэ пришел поздно. Цинцю успел уже выпить в одиночестве целый чайник, начать второй и задуматься над тем, чтобы еще раз сходить за сладостями, когда варвар ввалился в его комнату — пыльный, растрепанный, с горящими глазами. Воздух вокруг него звенел даже не от ци, а от чистого энтузиазма. — Витиероги, — вместо приветствия выдохнул он. Цинцю, сидящий за небольшим столиком у окна, приподнял бровь. Выдержал паузу. Взял вторую чашку, налил чаю, поставил напротив себя, там, где он заблаговременно разместил второй стул. И покладисто согласился: — Витиероги. Цингэ прошагал к нему через всю комнату, рухнул на стул, опустошил чашку одним махом и выдохнул. После этого ритуала его энтузиазм нисколько не убавился, но как будто стал немного более сосредоточенным. — Я нашел охотников. Потом браконьеров, — сказал он, сцепив руки в замок на столе и нагнувшись к Цинцю. — Эти места я знаю плохо, а на мече летать нельзя. Поэтому решил спросить тех, кто знает провинцию. Пути миграции зверей, птиц… странные явления природы… все это может многое рассказать. Он сделал паузу и полувопросительно взглянул на Цинцю, будто ища одобрения ходу своих мыслей. Или же готовясь этот ход мыслей защищать. Цинцю моргнул. Ход и впрямь был неплох — для того, кто заявлял, что в стратегии он не разбирается. Но, кажется, здесь Цингэ был в своей стихии и не тратил времени на бесполезные телодвижения. Что в некоторой степени заставило Цинцю взглянуть на своего спутника чуть внимательнее: видеть Цингэ таким рассудительно-рациональным было… интересно. — Действительно, Цингэ поступил вполне разумно, — отметил он вслух. — И что же он выяснил? — И, не удержавшись, ехидно уточнил: — Не водили ли его посмотреть на обитель Нефритового Старца? Цингэ, получив одобрение, снова просиял глазами. На реплику об обители нахмурился: — Откуда ты знаешь? Не водили, но обещали показать — кажется, в этом нет ничего путного, но если Цинцю считает нужным… — Не считает. Продолжай, шиди. — Хорошо… В этих горах водятся витиероги — совсем небольшое стадо, но все же они здесь есть. И каждый год… каждый год, спускаясь с гор, они заходят в одно и то же ущелье. — Цингэ внимательно посмотрел на него. — Там есть горная река, но почва каменистая, пища скудна… да и спрятаться от хищников негде, пусть даже на витиерогов охотятся немногие звери. И все же — вокруг много других, лучших мест. Зачем им идти туда, если только их не привлекает нечто иное? Цинцю подхватил мысль и, тоже загораясь, кивнул: — Цингэ думает, что они чуют Слезу? — Ты сказал, она ограждает от демонов… Витиероги невероятно чувствительны к ци — поэтому их рога и помогают очиститься от демонической энергии. Что, если где-то в этом ущелье и спрятана Слеза? Цинцю не знал, раздуваться ему от гордости за себя, за Цингэ или за них обоих. Потом решил, что лучше все-таки за себя, и уточнил: — Лю-шиди что-то сказал о горной реке? — Все верно. А что?.. — Этот недостойный нашел свидетельницу, которая запомнила Ся Тансю. Та упоминала какой-то горный водопад. Цингэ уставился на него в ответ, и глаза его загорелись, кажется, от той же самой мысли: что они преуспели в своем поиске и оба показали себя как нельзя лучше. Цинцю тоже не мог не улыбнуться. Нет, ему положительно нравилось вот так работать с Цингэ, без бесконечной грызни, которой сопровождались все их ученические миссии. Кто знает, может, если бы… — он задумался и тут же оборвал мысль: нет, юный параноик Шэнь Цзю вряд ли бы стал другом для безупречного, богатого и именитого наследника семейства Лю, даже если бы между ними с первого же взгляда не возникло неприязни — да и сам Лю Цингэ не казался особенно жаждущим подобной дружбы. И все же… все же… если бы их ученичество было именно таким… На миг Цинцю прикрыл глаза и представил: улочки под фонарями, борода дракона, дружеские, а не злые стычки и подколки… Друг, который прикроет спину и которого не будет повода заподозрить в том, что он в эту спину тебя попытается ударить… Может быть, — и мысль эта заставила Цинцю ехидно улыбнуться, — может быть, он бы даже затащил чопорного Цингэ в ивовую беседку и вволю посмеялся бы, как бедолага краснеет и бледнеет в окружении радостных сестричек. Если бы, если бы… Открыв глаза, он вдруг понял, что Цингэ смотрит на него. Смотрит серьезно и спокойно, без былой враждебности или укора. Вечная морщинка между его бровей наконец-то расслабилась, и лицо его, всегда красивое, сейчас было каким-то особенно светлым. Он встретил взгляд Цинцю, выдержал его, но ничего не сказал. Цинцю и сам ничего не стал говорить. Только пригубил снова уже остывший чай и позволил себе чуть улыбнуться. Ему было… спокойно. За окном уютно галдел и перекликался вечерний город. Слеза была уже практически у них в руках — вот-вот достать кончиками пальцев. Напротив него Цингэ с тщанием рассматривал свою чашку, и его присутствие ощущалось как нечто логичное и закономерное… Если бы только Небеса были к нему благосклонны — что случалось отнюдь нечасто — Цингэ бы перегорел, пережил свою бестолковую влюбленность и остался бы его другом. И Цинцю… пожалуй, хотел этого. Признаваться в этом самому себе было тяжело, но деться было некуда. Он бы хотел быть другом Цингэ. Не играть в дружбу ради практической пользы, не делать одолжение, а… возможно… действительно полагаться на него, действительно проводить вместе время… и что там еще делают друзья. Вечер был теплым и тихим. Цинцю было хорошо. Он снова прикрыл глаза и на мгновение позволил себе раствориться в этом безвременном, как будто отгороженном от остального мира уголке, где не было ни несчастливых судеб, ни печальных развязок. Все будет хорошо, — впервые неуверенно сказал себе он. Небеса, возможно в этот раз все действительно будет хорошо. Разумеется, он ошибался.