Эви из Пустоши

Ко всему можно привыкнуть. К ежедневным ранним подъемам, в час когда солнце едва ли успевает задеть линию горизонта, к классической музыке, занимавшей восемьдесят процентов ее сознания, к ритмичному стуку вагона метро, периодически подпрыгивающего на рельсах, будто на тренируя прыжки со скакалкой. Если ты сталкиваешь с этим постоянно - велики шансы, что это станет твоей рутиной. Частью тебя, за которой не видно и капли того, что ты пытаешься разглядеть в себе изо дня в день. К чему она никогда не сможет привыкнуть, так это к себе. К тому, как ее видели остальные. Сколько раз она мысленно (и иногда, заглушаемая шумом поездов, вслух) ругала тех, кому пришла в голову идея об этом отвратительном шедевре, теперь украшающем станцию метро, на которой располагался ледовый дворец «Сияние». С трехметрового плаката на нее смотрела девушка в ярких синих блестках: взгляд ледяной, как поверхность под ее лезвиями, которыми она на безупречной глади высекала свою жизнь, обязанную быть столь же безупречной. Как же сильно контрастировали ее боевая поза - рука, протянутая вперед, угрожающе призывала к ответу, другая покоилась за ее спиной, голова слегка наклонена, брови сведены вместе - и синие пайетки ее короткого платья, сочетающиеся с таким же броским макияжем. Волосы, зализанные в идеальный пучок (хотя, проходя мимо этого плаката каждый гребанный день, она не могла не присматриваться к несовершенностям - выбивающимся из-под тонны лака прядям, позиции ног, которая могла быть и поровнее, и куча, куча всего остального). С оригинальностью заказчиков, конечно, не поспоришь - надпись, красовавшаяся в правом нижнем углу плаката, выведенная каллиграфическим шрифтом, гласила: «Эмили Эдвардс. Наша фея на льду». Фея. Сколько интервью ей нужно было дать, чтобы нашелся тот самый репортер, который бы не остановил ее на полуслове и, наконец, выпустил все ее тирады в печать? О том, как она ненавидит это прозвище. Как ненавидит эту программу. Как ненавидит этот спорт. А особенно, как ненавидит себя. Каждый постер с ее лицом, на котором значилось «Героиня» или «Наша чемпионка» - ей было тошно от одного взгляда на них. Когда смотришь на свой точный портрет, а в душе только ненависть – потому что как можно восхищаться тем, кто ни разу в своей жизни не был собой? А дома ее ждало все то же - бесконечные «Спортивные новости» в машине и по телевизору, алтарь из медалей и картин, как личная выставка ее родителей. И никого не интересовало, что творилось на душе у чемпионки. А в ней бушевал ураган, которому она не могла найти применения. Сила, которую она не могла разбудить. И страх. Страх, который парализовал ее ночами, во время падений на беспощадный лед, по дороге домой. Страх, что она никогда не сможет быть собой, смотреть на себя в зеркало без отвращения. А самое тяжелое для нее было принять себя. Принять свою судьбу – быть игрушкой в руках ее родителей, которые предопределили каждый ее шаг. Она и сама не знала, чего хотела от жизни. И почему она сейчас плакала, стоя в подземке, не отводя взгляда от своего портрета, игнорируя участливых прохожих – не в первый раз. Казалось, она так и не узнает ответа на вопрос, что же не так с Эви. Почему она чувствует себя пустой?