Эви из Пустоши

Эви уже сбилась со счету, сколько раз она просыпалась в холодном поту посреди ночи, со слезами на глазах. Кошмары часто преследовали ее во снах, но последние две недели она ни разу нормально не выспалась. Ее видения постоянно оставались мутными, она никак не могла разглядеть ни лица, ни обстановку вокруг нее. Оставалось только ощущение того, как легкие медленно заполняла вода, не оставляя возможности вдохнуть, постепенно затягивая ее в бессознательность. Эви взяла с прикроватной тумбы телефон. Проверив дату и время, она убедилась, что было еще только 5 утра вторника, 24 июля. А значит, оставалось два дня до отъезда в Канаду. Она уже давно смирилась с тем, что решили родители – у нее все равно не было другого варианта. В новой тренерской группе ее ждали, о чем успел сообщить сам главный тренер во время последнего созвона. Вещи ее в большинстве были запакованы. У нее все равно не так много их было - больше всего места занимал спортивный инвентарь. Один чемодан с одеждой - вот и все, что по-настоящему было ее. Родители сказали, что ее коллекция виниловых пластинок не поместиться ни в один чемодан, так что было принято решение запаковать все по коробкам и отправить почтой. Хотя одну пластинку она сумела запрятать под одеждой. Эви поднялась с постели через полчаса после проверки всех новостей в телефоне. СМИ уже успели сообщить о ее переходе, поэтому Эмили Эдвардс часто мелькала в новостных заголовках. Она подошла к своему зеркалу и оценила свое состояние. Круги под глазами от недосыпа практически терялись на фоне ее взлохмаченных волос цвета шоколада. По крайней мере, пижама у нее оставалась забавная – вся усеянная крошечными миньонами. Эту пижаму она купила как раз после чемпионата мира. Иногда казалось, что Эви вне фигурного катания не существовало. Вся ее жизнь сводилась к тренировкам, постановке программ и соревнованиям, сколько она себя помнила – даже покупки вещей подстраивались под соревновательный календарь. А началось все с того, что она пыталась впечатлить отца, вечно проводившего время на льду со своей командой, не обращая внимания на дочь. Она надела коньки и вступила на лед в пять лет, делая неуверенные шаги в сторону отца, до которого не могла докричаться, когда ее на полном ходу сбил один из хоккеистов в подчинении Эдвардса. Тогда Эви почувствовала себя еще более ничтожной, поэтому, пытаясь доказать папе и себе, что она способна на большее, она поднялась, отказавшись от помощи виновника происшествия, и продолжила свой путь. Непробиваемая – такой она хотела быть с самого детства. Родители еще долго не обращали на нее внимания, до того момента, как тренировавшая танцоров женщина, Паулина, не заявила ее отцу: «У вашей дочки талант». Тогда все и вышло из-под контроля. Внимания стало слишком много. Поначалу, Эви была счастлива: родители стали вкладываться в ее тренировки, подобрали ей тренера, решив сами, что ей подходило одиночное катание больше парного. Череда соревнований, слез и радости, бесконечный цикл из постановок, хореографий и музыки. Отец часто говорил: «Для чего ты ходишь на тренировки, если не можешь принести первое место?». Она плакала, поднималась и продолжала кататься. К одиннадцати годам она возненавидела этот спорт. Ее медали не придавали ей весомой ценности в глазах родителей, и она перестала видеть смысл. Иногда казалось, что Эви вне фигурного катания не существовало. Но это не правда. Эви вне льда пыталась жить, быть той, кем она хотела, а не той, кого ожидали увидеть родители, многократно запрещавшие ей заканчивать карьеру. Правда, пыталась. Во взрослый сезон она перешла безэмоциональным роботом, идеально исполнявшим поставленную задачу. Жизнь вне катка уже забывала ее, но Эви нуждалась в ней. Она нуждалась в простых вещах, как прогулки с друзьями или похода в кино. Но это было за пределами мечтаний для чемпионки. Поток ее мыслей прервал все тот же знакомый стук в окно. За окном едва ли проглядывал рассвет, а Тони в очередной раз уже возвращался домой, следуя выработанной годами схеме. — Мелочь, чего не спишь, - резвым шепотом сказал брат, пробираясь через окно в спальню Эви. Он застал ее за разглядыванием отражения, окруженную чемоданами и коробками. Тут вся его жизнерадостность рассеялась, и он томно вздохнул, - Не понимаю, - продолжил он шепотом, усаживаясь на край незаправленной кровати, - Тебе это переезд ведь вообще не нужен. Она медленно повернулась к нему. — Ты же сам все знаешь, - в ее голосе не было ни злости, ни отчаяния, как несколько дней до этого. Сейчас, когда до вылета оставалось плюс-минус пятьдесят часов, она уже смирилась. — Почему им так много от нас нужно? В семье Эдвардс, видимо, мучать детей было частью традиции. Отца водили на хоккей против его воли, согласно его рассказам, так что теперь он вымещал обиду на своих собственных отпрысках – Тони отправился в медицинский университет, как примерный сын. А теперь пришел черед Эви – продолжать свои мучения, но теперь заграницей. — Может, ты сбежишь? – продолжал брат, - Эвс, я не выдержу тут один. Кто мне окно будет открывать ночью? — Я уже говорила, что ты можешь забрать мою комнату, - тихо сказала она, садясь на место рядом с братом. — Неужели они не видят, как ты проклинаешь фигурное катание каждый день? Эви ухмыльнулась. — Ну, это наблюдение выводит тебя в гении семейства. Только Тони не смеялся. Девушка могла уловить слабый запах алкоголя, говоривший о бурной студенческой ночной жизни, которую тот скрывал от родителей. Бары, подпольные концерты – все эти вещи стали его отдушиной, и Эви было приятно видеть, что хотя бы у него была возможность сбежать от реальности на какое-то время. Сейчас, она бы отдала все за такой билет. — Ты перестала бороться, – утвердительно сказал Тони, посмотрев на сестру серьезным взглядом. — А какой смысл? — Какой смысл? Эви, - он всплеснул руками, вставая с места, - Это твоя жизнь, ну подумай, ты же себя мучаешь! Как ты можешь мириться с таким? — Может, мне нравится себя мучить. — Что ты такое говоришь? — Может, - Эви встала, выпрямилась, и посмотрела брату в глаза, - Может я уже давно ничего не чувствую, а? Может во мне ничего не осталось, ничегошеньки, кроме ненависти к себе, ты не думал? Может я чувствую себя настолько пустой, что сдавшись сейчас я уже ничего не потеряю? В ранней тишине ее голос звучал звонко, хоть она и продолжала шептать, смотря на стоявшего перед ней Тони. — Ты не хочешь спасать себя. — В этом нет смысла, Тони. Зачем мне вообще жить? Так я хотя бы вкладываюсь в достаток родителей. Так они хотя бы немного гордятся мной. — Эви, ты решила отказаться от своей жизни, да? Пустота, все эти рассказы, - он обернулся к стоявшему позади него зеркалу и открепил от него снимок, который висел на краю рамы. – А что насчет нее, Эвс? – он протянул фотокарточку сестре, - Что насчет этой мелочи, которой нравились парки аттракционов и сладкая вата? Что с ней стало? – парень замотал головой, - Не говори, что они убили ее. Не говори, что ради нее ты не хочешь бороться. Эви кинула взгляд на свое самое радостное воспоминание, - день, когда они вместе с братом сбежали на концерт. Ну как вместе – Тони тогда только исполнилось шестнадцать лет, а зависать с одиннадцатилетней девчонкой ему было не совсем в радость. Но Эви в тот вечер как раз вернулась после тренировки в слезах – тренер накричал на нее за то, что та набрала вес, а это привело к потере оборота на ее Лутце во время генерального прогона. Может быть, тот день и стал отправной точкой для того, чтобы родители полностью переиначили ее рацион, но для нее он запомнился как вечер, когда старший брат увез ее из дома на свой «очень ну ОЧЕНЬ крутой концерт», вопреки запрету родителей и отказу его друзей «нянчиться с малышней». На фотокарточке малышка Эви, с широкой улыбкой на лице, держит в руках гитару, которая была почти больше ее самой, и Тони в своей лучшей красной косухе и с черной серьгой в виде креста – его роковой прикид. Фото сделал один из пьяных друзей брата – да и все люди на том подвальном концерте были навеселе – на свой фотоаппарат. Эви долго рассматривала снимок, который она всегда держала перед собой. Но сейчас, когда Тони стоял перед ней с требовательным выражением лица, она не могла его утешить: — Может это был пик моей радости, – бесстрастно отвечала она, пристально смотря на брата, чьи черты лица делались мрачнее с каждым произнесенным словом, – А ее больше нет, - отвечала она на поставленный вопрос, - И не они убил ее, а я. Этого от меня хотели. А теперь и тебе пора вернуться к учебникам, Тони. А я на пробежку. Убивать беседу таким образом она не хотела, но слова казались правильными в ту минуту. Брат еще с секунду постоял молча, смотря на свою отчаявшуюся сестру. Он прекрасно знал, как и она сама: ее пустота внутри называлась депрессией, но никакие таблетки спортсменам пить не разрешалось, а психиатр от тренерского штаба всегда смотрел на вещи через линзы, проплаченные родителями, не хотевшими лишних морок. Поэтому, нельзя было спасти Эви, не забрав ее из спорта. А это было невозможно. Он положил фотокарточку на стол и бросил еще один печальный взгляд на девушку в пижаме, а затем молча вышел из комнаты. Разговор оставил ее раздосадованную – единственная эмоция, присутствующая в ее настройках теперь. Ей нужно было развеяться. Выбросить из головы тот жалостливый взгляд брата, которому она никак не могла помочь. Он был прав – спасти себя она отказывалась. Вот оно – полное отчаяние. Не найдя идеи получше, Эви решила переодеться в свои тренировочные леггинсы, накинула толстовку и, как и собиралась, отправилась на пробежку. На улице все еще было темновато, дорожки в ее районе слабо освещены уличными фонарями. За окнами соседских домов было мало беспокойных людей: свет горел лишь в одном из тех домов, что Эви успела пробежать за первые пять минут. Девушка уже жалела что, не стала брать наушники отсутствие музыки означало, что она снова осталась наедине со своими мыслями в такт размеренного дыхания. Она совсем не знала, куда бежать – обычно, все дороги вели к катку, но сегодня она из принципа бежала в противоположном направлении. А эта дорога выводила ее в небольшой парк, где фонари становились еще большей редкостью, чем в жилой части района. Поддавшись настрою на долгую пробежку, она завернула в темный парк, пробегая по узкой дорожке, слева и справа окруженной высокими деревьями. Компанию ей составляли птицы, которые начинали просыпаться с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь листву. — Ты должна все вспомнить. Не убегай. Беги. Все тот же голос, что она с регулярностью слышала в своей голове. В последние две недели такие случаи участились, а голос стал звучать все более требовательно. Мужской, низкий голос преследовал ее, сколько она себя помнила, но источника никогда не находила. Она пыталась с ним заговорить: спрашивала, кто он такой и почему не показывался. Но ответа никогда не следовало. — Сознание играет с тобой шутки, потому что ты не на своем месте. А вот это был не привычный голос. Женский. Отдаленно знакомый. Эви резко остановилась посреди пешеходного мостика, перекинутого через искусственный пруд. Последнее время она сходила с ума сильнее, чем обычно, хотя, как она постоянно себе напоминала люди обычно не сходят с ума. Мысль ее беспокоила, но она решила не отвлекаться на ерунду и продолжить свой забег, даже если ее проследовали странные голоса. Но сперва Эви решила воспользоваться остановкой, чтобы перетянуть шнурки. Она всегда завязывала ботинки своих коньков максимально туго, чтобы конек ощущался продолжением ноги. Это же правило распространялось на кроссовки. Закончив со шнурками, Эви уже собралась двигаться дальше, как вдруг ее взгляд привлекла маленькая птица, сидевшая на поручне моста. Крошка не двигалась с места, не обращая внимания на бегунью. Эви стала рассматривать ее в легком свете фонаря – это была милая, маленькая птичка с красной грудкой. Она уже видела подобных зимой, их пение часто слышалось в парке ближе к Рождеству. Но обычно, зарянки летом не попадались на глаза. На секунду, девушка задумалась. Она никогда не была экспертом по птицам – да даже в животных не во всех разбиралась, но почему-то была уверена, что перед ней находилась именно зарянка. Робин. Эти орнитологические открытия на секунду выбили ее из колеи, занимая ее разум чем-то, определения чему она не могла найти. Уже несколько недель она словно застряла в бесконечной игре с «клешней»: вот она настраивается на некий объект - некий кусок информации, тонущий в ее сознании, вот она опускает клешню все ниже, совсем близко подбираясь к цели, которую она не могла разглядеть под тонной других, более доступных фактов, лежащих на поверхности. Но механизм неизменно давал сбой – едва ли задетый желанный приз снова выскальзывал из ее рук. Продолжив свою пробежку, она постаралась отстранить себя от лишних мыслей, сконцентрироваться на соих ближайших планах: переезд, тренировки, соревнования, титул. А потом повторить. И снова. До тех пор пока… Размышлять о своей судьбе во время пробежек получалось не очень плодотворно. Особенно учитывая тот факт, что ее постоянно отвлекали внешние раздражители - то птица, то женщина в длинном платье, стоявшая прямо посреди дороги. Последняя явно создавала преграду на пути. Эви хотелось ее окрикнуть – выглядела она странновато. Но с каждым метром, что она приближалась к даме, все больше и больше новых мыслей роилось в ее голове. Лицо женщины было ей знакомо. Не только лицо: то, как она держала спину, скрестив руки перед собой, утонченность ее гардероба что-то ей напоминало. Сама не заметив как, она начала набирать скорость, все быстрее и быстрее сокращая дистанцию между ней и загадочной женщиной. Разогнавшись до предела, девушка поймала себя на мысли, что гонится за стоящей на месте незнакомкой. Но забег резко оборвался: еще секунда и большой камень, который по иронии судьбы оказался у нее на пути, изменил ее траекторию, отправив в свободное падение. Проехавшись коленом по гравиевой дорожке, на которую она как-то попала, Эви лежала теперь на земле, руками и ногами пытаясь приподняться, но этому помешало другое обстоятельство. Робин Спелл. Она вспомнила, что именно так зовут эту женщину, которая, к удивлению девушки , не стояла в полуметре от нее. Эви лежала совсем одна, а призрак дамы растворился, будто никого и не было изначально. Но вот только Эви уже было не обмануть. — Робин Спелл, - повторяла она вслух, не столько окрикивая, сколько для себя. Она знала, что видела ее в своих снах. И знала, что она была реальная. Была, сидела, разговаривала с ней, ходила по комнатам ее дома, держала в своих изящных руках осколки стекла… Но зачем она приходила? Эви почувствовала, что ее голова сейчас взорвется. Будто этот призрак, который успел уже скрыться в тени деревьев, унесла собой то, что стал причиной крушения мощной дамбы, сдерживавшей бесчисленные воды в ее сознании. Все было вперемешку: отрывки фраз, слезы, непреклонность родителей и еще больше слез. Она вспоминала, как та самая Робин Спелл движениями пальцев восстановила разбитое на кухне окно. Теперь Эви точно помнила, как она его разбила. Осознание пришло спустя пару минут, когда она смогла расставить все вновь приобретены знания в хронологическом порядке и, наконец, встать на ноги, потирая разбитое в кровь колено. Она была волшебницей. Той, кому родители запретили отправиться в волшебный колледж. Той, кому стерли память о ее магии. Вернулись и те эмоции, что она испытала, выплеснув энергию тогда за обеденным столом. Эви помнила ощущение полного облегчения. На то короткое мгновение она почувствовала, что впервые находилась в гармонии с собой, а война внутри нее остановилась. Ей нужно было вернуть это чувство. Вот только дамы больше нигде не было видно. Эви оббежала мост и тропинки, последовала в гущу деревьев, где заметила женщину всего с минуту назад – все безуспешно. Робин не оставила своих контактов. Напротив, она сообщила, что шанса передумать у них не будет. Что такие импульсы случаются лишь раз, и после отказа возможности получить повторное предложение у нее не было. Но почему тогда она явилась к ней сейчас? Эви начала поддаваться панике, которая накрывала ее, когда она не видела другого выхода, кроме как сдаться. Но она не могла этого сделать. Не в этот раз, когда шанс был словно глоток свежего воздуха после века под землей. Она хотела бороться за право быть на своем месте. Воспоминания о той надежде, что увидела Эви в предложении Робин были сильнее ее, поэтому для себя девушка решила – сегодня домой она не вернется. Вообще не вернется. Она должна найти способ, вновь привлечь внимание Робин, а затем умолять ее забрать с собой. И Эви стала копаться в каждой фразе, услышанной в тот день, пока не нашла то, за что можно было зацепиться. Наконец, после пяти минут размышлений, что она провела недалеко от того самого мостика, Эви нашла то, что искала. Она знала, куда бежать.