Роза Конотопа

Что ни вечер, то мне, молодцу, Ненавистен княжий терем… Мельница, «Оборотень»

В кабинете директора было тихо – только потрескивали дрова в камине. За столом сидело двое – сама пани Сирко и декан факультета характерников. Пан Крук невидящим задумчивым взглядом смотрел на стоящую перед ним чашку с чаем. На лице директрисы читалась озабоченность и тревога. – Итак, волки что-то замышляют, – проговорил профессор Крук. – Судя по всему. Их активность повысилась и она нетипична, – кивнула директор. – Ты думаешь? – Рано пока делать выводы. Это может значить не то, что мы предполагаем. В конце концов, это может не значить ничего. Но нам стоит быть настороже. Алый Договор обязывает… – Я помню, Стефания, – Крук резко встал. – Я займусь разведкой. Возможно, удастся выяснить больше. Резко обернувшись, декан характерников направился к выходу из кабинета. И, уже в дверях, директор тихо окликнула его: – Василь! Он замер. – Прошу тебя… будь осторожен. – Обязательно, Стефания. Обязательно. Сентябрь закончился, начался октябрь. На улице похолодало. Деревья в Саду Расходящихся Тропок облетали, а небо всё чаще было серым — начались долгие дожди. У первокурсников уже давно закончился ПКПЗ, и они перешли к отработке заклинаний. Неизвестно, то ли дело было к том, что Адриана теперь гораздо лучше управлялась с палочкой – конечно, далеко до профессоров, и даже до старшекурсников, но по сравнению с тем, что было в Колдовстворце... теперь её движения стали чётче, они были лучше поставлены, что, конечно, значительно облегчало работу, – то ли в том, что начинали первокурсники с чар, связанных с огнём, но теперь девочке удавалось всё куда лучше. И даже левиосу она, в конце-концов, смогла освоить, хоть и выходило через раз. Тем не менее, она немного гордилась этим достижением. Ведь впервые в жизни она изучила заклинание сама, не в классе. На чарах они проходили создание волшебного синего пламени – мягкого неопасного огня, который хорошо согревал, но не обжигал. Трансфигурация, зелья и ЗОТИ давались немного хуже. Девочка с удовольствием слушала лекции преподавателей (тем более, что ЗОТИ вёл полюбившийся ей декан Крук), но практическое выполнение выходило когда как. Чем-то новым и необычным оказались неволшебные предметы. Особенно понравились ей история и словесность. Адриану влекло всё, что можно облачить в сюжет, а богатство украинской культуры стало для девочки открытием, постоянно повергавшим её в искренний восторг. И не важно, шла ли речь о трипольцах, их городах и древних ритуалах, описания которых хранились в библиотеке Конотопа, о диких скифах, о первых греческих колониях в Крыму, или о выдуманных литераторами персонажах. За полтора месяца, благодаря артефакту, она и правда неплохо усвоила украинский язык, и всё чаще могла обходиться без браслета-переводчика. Неволшебная литература удивляла её своей волшебностью. Поразительно, откуда магглы (девочка никак не могла отвыкнуть от этого названия) столько знают об этом мире. Как-то раз она спросила об этом у Четвертинского, на что тот, хмыкнув, ответил: – Так Статут Секретности не всегда существовал. Вот с чем действительно были проблемы – так это с физподготовкой и характерництвом. Нет, Адриана не падала больше в обморок, хотя она и не смогла бы точно поручиться, благодаря ли пропитому курсу зелий, прописанному деканом, или облегчённой программе... но было так обидно, мучительно обидно, что она не может заниматься наравне с остальными ребятами! Адриана чувствовала себя ущербной из-за этого, хотя и старалась отгонять такие мысли, помня их с деканом разговор. На характерництве же, несмотря на то, что она внимательно слушала лекции, не упуская не слова, у неё далеко не всегда выходило выполнить практическое задание. Это тоже её расстраивало, ведь предмет девочке по-настоящему понравился. Из одногруппников она по-прежнему общалась в основном с Юлей, и в основном – о повседневных вещах, вроде уроков, обеда в столовой и домашних заданий. Адриана видела, что девочке хотелось более близкой дружбы, но заставить себя открывать душу не могла – просто не была готова. Иногда девочка приходила посидеть в саду со Светой, и пару раз даже гладила Софочку (это было ещё до того, как та впала в спячку). Но, пожалуй, больше всего времени она проводила вместе с Четвертинским. Они вязали, и получалось у Николая всё лучше и лучше, Адри шутила, что он её обгоняет. Иногда обсуждали перевод поэмы Снейпа – здесь Адри много не понимала из-за незнания английского, но из вежливости кивала каждый раз, когда Николай расписывал сложные особенности языка. Снейп становился для девочки ещё дороже, хотя, казалось бы, куда уж больше. Она начала подозревать, что было в его юности что-то схожее с её собственным прошлым, но задавать прямой вопрос боялась. И именно из-за того, что с Четвертинским у девочки образовалась наибольшая близость, она заметила как он с каждым новым днём октября ведёт себя отстранëннее и печальнее. – Ты не заболел? У тебя исчез цвет лица, – спросила она на одном из уроков вязания с важностью именитого доктора. У неё самой цвет лица и не появлялся, впрочем, но это же она, бледная как смерть Адриана, с неё и спрос другой. – Да нет, всё в порядке, – помотал головой Николай, и улыбнулся. Улыбка была довольно вымученной. – Я же вижу, что не в порядке, – сощурила глаза Адриана. – Тебя кто-то обидел? Сказала так, как будто могла его защитить, что, конечно же, далеко от реальности. – Я сам кого хочешь обижу, – невесело отшутился Николай. – Ладно, ты извини... похоже, я немного устал. Давай продолжим в другой раз? Встречаемся, как обычно, завтра вечером. Если, конечно, у тебя нет других планов. Однако и завтра, и послезавтра, и всю неделю было то же самое. И он всё так же отмалчивался и отшучивался. Отчаявшись, Адриана решила спросить у Светы – может, хоть она знает, что происходит с их общим другом. – А, это. У него что-то вроде сезонной меланхолии. С ним такое бывает, – пожала плечами Света. – Не переживай, это пройдёт. «Не надо так. Не оставлю» – решила Адриана. – Давай сегодня вязать не будем, а почитаем, – предложила она однажды. – Или, может, просто поговорим? Слушай, а какие... А какая у тебя любимая музыка? Можно и магловскую назвать. – Хм. Слишком много всего. Сразу что-то конкретное и не выберешь... – если Четвертинский и был удивлён, то ничем этого не показал. – А... А ты одну песню назови. – Знаешь... Давай я лучше спою? – Ой… Давай, – Адриана уютнее разместилась на кровати, приготовившись. Николай поднялся с кровати, на которой сидел, подошёл к складу разномастного барахла напротив, и взял струнный инструмент, который Адриана заприметила ещё в первый визит сюда (теперь девочка знала, что он называется кобза). Сначала покрутил колки и попробовал звучание, настраивая, потом плюнул на это дело, слитным движением, которое так нравилось девочке и которому она, если честно, даже немного завидовала белой завистью, выхватил из кобуры на предплечье палочку и произнёс какое-то заклинание. Колки сами закрутились как надо. – Вот так-то лучше, – проворчал себе под нос Николай. На пробу взял несколько аккордов и, удовлетворившись этим, начал играть. Адриана смутно понимала смысл песни. То есть, да, слова-то все были ей понятны, но общий смысл… девочка решила, что лирика слишком взрослая для неё. Розпросторся, душе моя, На чотири татамі І не кулься од нагая І не крийся руками. Хай у тебе є дві межі, Та середина – справжня. Марне, вороже, ворожить – Молода чи поважна. Посередині – стовбур літ, А обабоки – крона. Посередині – вічний слід Від колиски до скону. Жаль – ні неба, ані землі В цій труні вертикальній, І заврунилися жалі, Думи всіли печальні. Як то сниться мені земля, На якій лиш ночую! Як мені небеса болять, Коли їх я не чую. Як постав ув очах мій край, Наче стовп осіянний. Каже: синку, ступай, ступай, Ти для мене коханий. Тож просторся, душе моя, На чотири татамі І не кулься од нагая І не крийся руками. Но полнота смысла, которого она не понимала, и не была важна. Гораздо больше Адри говорили – мелодия, в которой звучала бесконечная грусть, меланхоличный красивый голос друга, и пропитанные какой-то благородной тоской образы, которые навевали слова. Николай говорил о том, что чувствовал. Хотя и не напрямую. Когда пение кончилось, Адриана негромко захлопала в ладоши. – Ты такой талантливый, – сказала она нежно, стараясь, чтобы её ласковый тон его порадовал. А сама подумала, что, видимо, ей так и не узнать точную причину его тоски. И, наверное, это не плохо. Всем надо оставлять хоть какие-то нераскрытые секреты. Тем более, что она сама такая скрытная. То, что произошло «там» никто никогда не узнает. Видимо, у Николая есть своё «там». Не надо лезть ему в душу. Адриана нервно пригладила брови, чтобы укрыть волосками шрам. Невольно вспомнился дурачок-Гарри, тоже со шрамом, только куда ему, везунчику и герою всего магмира, до неё, маленькой, слабой и не умеющей ответить на зло. У глупого мальчика и секретов своих не было, и всё плохое из детства он быстро пережил. А ты не переживёшь. Оно всегда с тобой. Ладно, сейчас надо думать о Николае. – Ты и поёшь, и играешь, и переводишь, – улыбнулась она. – Наверное, на свете нет ничего, чего бы ты не умел. – Скорее уж – ничего, что умел бы в совершенстве, – хмыкнул Четвертинский. – Хотя, возможно, в боевой магии я действительно иду по направлению к нему. Он стал грустно перебирать струны, извлекая случайные звуки. – Знаешь... каждый скажет тебе, что я – шикарный раздолбай. И это правда. Только не такая уж и приятная, как бы хорошо это ни звучало. Потому, что значит это, что умею и знаю-то я много разного – и всё понемногу, всё по верхам... – Но мне кажется, ты хорош и без совершенства, – улыбнулась Адри. – А про что была эта песня? Если не секрет. Если секрет, говорить не надо! – Одной из наших неволшебных групп, на стихи известного поэта прошлого века. Могу поставить другие их вещи. Остаток вечера они провели, слушая музыку с компьютера Четвертинского. Стили и исполнители были настолько разными (Адриана удивилась, но немало среди них было и поющих на родном ей языке), что девочка стала лучше понимать, что имел ввиду её друг, говоря, что всего и не упомнишь. Кажется, таких людей называют меломанами. Возвращаясь к себе, Адриана думала, что, кажется, сегодня они стали ближе. А осень, между тем, продолжала идти своим чередом. В один из дней, уже ближе к концу октября, Адриана закончила-таки вязать шарфик для профессора Крука – алый, в цвет факультета – и, не терпя порадовать декана, побежала к его кабинету. Адри подошла к кабинету и тихонько постучала в дверь. Никто не отозвался. Девочка постучала ещё раз, чуть громче, но, сколько она ни ждала, за дверью была тишина. Она уже собиралась уходить, как услышала, что за дверью разбилось что-то стеклянное, и кто-то жалостливо и болезненно, каркающе как-то хрипит. Она тут же дёрнула за ручку – дверь оказалась открытой – и ворвалась в кабинет. На столе лежал чёрный ворон, растрëпанный и будто кем-то покусанный. Рядом со столом лежал какой-то разбившийся артефакт. – Бедняжка... – шепнула Адриана, подходя к птице. – Кто ж это тебя так? И вздрогнула, увидев блестящую на чёрных перьях кровь. – Ой, тебя надо к доктору... - Адри отложила шарф, который до этого держала в руках, и протянула руки, пытаясь аккуратно поднять птицу. «Надеюсь, здесь умеют лечить не только людей». Ворон приоткрыл один глаз и, сфокусировав на ней мутноватый взгляд, прокаркал-прохрипел: – По... мо... ги. Адри ахнула от неожиданности и удивления. Ещё она не видела птиц, что так точно и похоже на человека говорили бы. «Потом наудивляюсь вдоволь» - подумала она – «Он страдает, значит надо что-то делать». Девочка нежно прижала птицу к груди. – Как помочь? – спросила она кротко. – Ле... карь, – каркнул ворон, – Помо... ги, Ад... ри. – Сейчас, уже бегу. Держись, маленький, держись. Сейчас всё будет хорошо. Оставив в кабинете и шарф, и даже сумку, Адриана побежала в сторону больничного крыла, стараясь быть и быстрой и осторожной, чтобы слишком не трясти свою ношу. Она даже не успела удивиться тому, что ворон назвал её имя. Птица в руках казалась всё холоднее и холоднее, а ладони у девочки были тёплые, как первое инсендио. Добравшись до места, она отчаянно вскрикнула: – Пан лекарь! Пан лекарь, тут кто-то птичку ранил! Пан Вишенский – забавный старичок-лекарь, в неизменном синем жупане, с седой бородкой-эспаньолкой и пенсне на носу – выскочил из дверей лазарета и, увидев птицу на руках у девочки, всплеснул руками: – Господи Боже, профессор, как же вы так! Пани Добромирова, скорее за мной, нужно срочно обработать ему раны! «Профессор? Получается, один из профессоров у нас анимаг». Адриана кивнула и послушно последовала за доктором, осторожно поглаживая ворона по головке. Лекарь положил ворона на стол и первым делом бросил в него несколько незнакомых Адриане заклятий – девочка не знала, что это такое, но была уверена, что не диагностика. Затем он стал водить над птицей своей палочкой, что-то шепча, и всё больше хмурясь. Наконец пальцем осторожно снял капельку крови с перьев, и стал проводить какие-то манипуляции над ней. – Волколак... – прошептал он себе под нос. Взмахом палочки он призвал несколько зелий с полок. Одно он влил птице в раскрытый клюв, вторым, затем третьим – промыл рану. Наложил какое-то заклинание, от которого та стала потихоньку затягиваться, напоил ворона ещё одним зельем. – Как он? – спросила девочка тихим голосом. – Он поправится? – Мы сделали всё, что могли, пани Добромирова. Раны были обработаны вовремя, но укус волколака – опасная и непредсказуемая вещь. Будем надеяться на лучшее. Девочка наклонилась над птицей и прошептала: – Надеюсь, у Вас всё пройдёт, профессор. Простите, что говорила с Вами как с питомцем, я не знала. После обратилась к Вишенскому. – Пан лекарь, получается, где-то рядом здесь бродят волколаки? – Мне ничего об этом неизвестно, пани Добромирова. Но в Карпатах всегда в обилии водилась всяческая нечисть. Тут в Лазарет ворвалась директор. Раскрасневшееся лицо и утяжелившееся дыхание говорило о том, что она бежала. – Иван! Где он? Где он, Иван? Господи, Василь, ну как же ты так! – Успокойтесь, пани Сирко, успокойтесь! – ринулся к ней доктор. – Он получил своевременную помощь и сейчас нуждается в первую очередь в отдыхе. Вам и юной пани Добромировой лучше сейчас покинуть лазарет. Директор замерла и с полминуты сверлила лекаря тяжёлым взглядом, но быстро взяла себя в руки. – Ты прав. Пани Добромирова, пойдёмте. И, уже когда они оказались за дверями, директор сказала девочке: – Пани Добромирова, мне хотелось бы узнать о том, что случилось. – Я... Я просто пришла к пану Круку в кабинет, мне надо было его встретить, ну... Там и нашла, – виновато произнесла Адриана . Сирко успокаивающе улыбнулась ей. – Вас никто ни в чём не обвиняет, Адриана. Просто я переживаю за старого друга и мне хотелось бы услышать всё с самого начала. Да, пожалуй, лучше это сделать в моём кабинете за чашкой чая. *** В прошлый раз Адриана не рассмотрела толком кабинет директора – слишком волновалась. Сейчас она обратила внимание на уже знакомый артефакт-экран на массивном резном письменном столе из тёмно-красного дерева, на директорское кресло из того же дерева, украшенное узорами виноградных лоз и львиными головами на поручнях и над спинкой, на то, что камин, в котором пани Сирко взмахом руки зажгла пламя, был, по-видимому, из мрамора, на шкафы с книгами, где стояли фолианты на украинском и староукраинском, на латыни и греческом, и ещё написанные какими-то странными закорючками, непохожими ни на какой европейский алфавит (может, арабский? На иероглифы тоже не похоже), на шкафы с артефактами – в одном из них стоял тот самый думосбор, в котором директор смотрела её воспоминания о первом выбросе. Её удивила прялка в углу кабинета – как это она в первый раз не заметила? И разве такую суровую волшебницу, характерника, можно представить прядущей лён или шерсть, да ещё в рабочем кабинете? «Может, – подумала девочка, – это тоже какой-то артефакт?». Спрашивать она не решилась. Пани Сирко, тем временем, заварила чай, приятно пахнущий травами – Адриана разобрала запахи мелиссы и ромашки, а вот остальных узнать не смогла – разлила горячий напиток по чашкам, и, сказав девочке садиться, поставила ей одну. – Расскажите, как всё было, Адриана. И не стесняйтесь – пейте чай. Снова чай и разговоры со взрослым. Дежавю. Адри сделала один глоток. – Мне надо было встретить профессора Крука, я направилась к его кабинету и нашла там ворона, который просил о помощи, – сказала она. – Вот как? – странно, но директор почему-то едва заметно улыбнулась. – И вы помогли ему? – Да, я принесла его к лекарю, – кивнула Адриана. – Что ж, вы поступили весьма благоразумно, – и снова эта непонятная улыбка, едва заметная, на кончиках губ, в глубине карих глаз. – Вы называли его своим «старым другом». Этот ворон... Это же не профессор Крук? – Вы догадливы, – теперь директор улыбалась уже открыто. – Думаю, Василю будет приятна такая забота от своей ученицы. Я надеюсь, у вас с ним всё хорошо? До меня доходили известия о происшествии на занятии физической подготовки, но Василь уверил меня, что со всем разобрался и больше этого не повторится. – О, нет-нет, – мягко улыбнулась Адриана. – Всё в порядке. Я теперь гораздо лучше справляюсь с занятиями. Я уже не думаю, что мне не место на этом факультете. – Это радует. Я, признаться, переживала за вас. – Всё в порядке, – повторила девочка. – Я надеюсь, пан Крук поскорее поправится и всё продолжится как раньше. Пани Сирко, скажите, а тут всегда рядом ходили волколаки? Мама говорила мне, что здесь может быть опасно, но я не представляла насколько. Директор отставила чашку и тяжело вздохнула. – К сожалению, в какой-то мере это правда. Вы ведь ещё не проходили основание нашего замка на уроках истории? – Нет, – помотала головой Адри. – Кажется, когда я училась, это был материал второго курса, – кивнула пани Сирко. – Наш замок далеко не всегда был школой. В давние времена он был основан украинским волшебником Иеремией Копыстенским. Землю эту он получил от польского короля, с тем, чтобы оберегать её от нечисти. В таких местах, как Карпаты, всегда неспокойно. Там, где людей мало, где связь с большим миром усложнена – всегда во множестве селились тёмные существа, скрываясь не только от волшебников, но и от хладного железа. За почти полную самовластность на своей земле, простиравшуюся так далеко, что на ней ему и король был не указ, Иеремия Копыстенский обязывался исполнять всего одно м своими силами охранять её. С тех пор прошло много веков и многое изменилось, но договоры, скреплённые магией, не теряют силу так просто. Обязанность держать тёмных существ в узде лежит сейчас на нас – профессорах школы Конотоп, в первую очередь – на мне, как на директоре, и на тех, кто относится к кафедре вашего факультета, как на боевых магах. Кроме того, в замке – тебя это, наверное, удивит – есть гарнизон. Правда, он немногочислен и живёт не в учебном корпусе, поэтому ты, наверное, не видела людей из него. А профессор Крук... иногда он отправляется на разведку. – Понятно, – вздохнула Адриана. – Надеюсь, они справятся с этими злодеями, что ранили профессора. «И у нас с этой нежитью не будет по страшному происшествию каждый год, как это было в Хогвартсе в их золотые времена». – Разумеется, – ответила директор. – Я полагаю, пока что для учеников нет причины бояться. – Значит всё не так уж плохо. «И зря мама так волновалась». – Тогда я пойду. Спасибо за чай, пани Сирко, – Адриана поднялась с места, вспоминая, что забыла в кабинете Крука свою сумку. И обещанный шарф профессор так и не увидел. Но ничего, ещё будет возможность посетить его в больничном крыле. Пусть поправляется, а шарф будет его греть в такое тяжелое время. Всё же вязание подарков для Адрианы всегда было тем языком, на котором она умела лучше всего говорить о любви. *** – Я так перепугалась за ворона, – рассказывала Адри Николаю на следующий день. – Как же я рада, что всё обошлось. Но теперь я точно из замка ни-ни. Волки меня пугают. При упоминании волков Николай опять посмурнел. – Ненавижу, – тихо, едва-едва слышно прошептал он. Адри изменилась в лице, не понимая, что она сказала не так. – Ты... в порядке? – робко спросила она. – Извини, я не расслышала, ты что-то сказал... Вот старалась, пыталась подбодрить, а теперь будто снова вытягивать его придётся из пучины тоски. – А... да, извини. Так. Неприятные воспоминания, – девочка прям видела то усилие, которым он сгоняет с лица хмурое выражение и натягивает улыбку – почти не вымученную на первый взгляд. Адриана чуть было не спросила: «Какие воспоминания?», но она по себе знала, что ворошить чужую душу бестактно и жестоко. Она же не расскажет никому про её воспоминания и про то, что было «там». – Мне жаль, – пискнула она нерешительно. – У меня тоже, ну... В общем, я сочувствую твоей боли. – Ничего. Я уже привык. Есть вещи, которые не изменишь. Да, ты извини, не хотел я тебя пугать. После этого они, как обычно, провели вечер за разговорами и вязанием, но долго ещё Адриана думала о том, что же тогда послужило причиной для вспышки гнева и боли, которой она стала свидетелем.