дотянуться рукой

до него - рукой подать, думает минхо, а после тянет к нему кисти рук и никак не может дотянуться. до него, думает он, всего лишь пара метров, но пальцы никак не могут коснуться чужого плеча. до него, ломает голову ли ноу, всего ничего, но даже так он не может дотронуться. — минхо, что случилось? — голос прерывает суматошные мысли, и юноше приходится повернуть голову к источнику звука. банчан нависает над ним и глядит совсем заинтересованно, но ощущается во взгляде толика осознания и принятия. догадался, наверное. — джисон спит? как раз хотел попросить тебя привести его к нам в гостиную. стол уже накрыт. — попроси кого-то другого. или сам его приведи. он что, маленький? — он поднимается с места и отряхивает штаны, будто бы они успели смяться. — что я, мама ему? — не хочешь? сказал бы так. что сидел тут с ним тогда все это время? — спрашивает, прекрасно зная ответ. сказать совсем нечего, потому и молчит. отводит взгляд и сминает рукав кофты, оставляя на нем мокрые следы. крис на это лишь улыбается, машет рукой, мол, ничего, все в порядке, так бывает, а после выходит из комнаты, оставляя их наедине. хан спит, сладко посапывает, изредка рвано дышит, видно, снится ему что-то неприятное, а после спокойно разваливается на диване и свешивает руку. минхо может лишь наблюдать за этим, не издавая ни звука, не дергая ни одной мышцей ни на лице, ни в теле. не хочет будить. а может и хочет. но не может. бровь хана дернулась, и минхо вторил этому движению на лице юноши, дергаясь всем телом при этом. испуганно сделал шаг назад, отступил, словно это он заставил мышцу непослушно двинуться, как-то совсем жадно задышал и схватился за сердце. что происходит? почему он так реагирует? почему ему так страшно? почему? быстро подошёл к дивану, не обращая внимание на шарканье ног по ковру, сел на колени, стукаясь ими по голому линолеуму, и перестал дышать. не специально, совсем того не замечая, он задержал дыхание, боясь ошпарить его щеки одним лишь лишним выдохом, и медленно потянулся к чужому лицу. почти на середине пути остановился, замечая, что все это время его глаза были прикрыты, и, приподняв веки, вдруг шумно сглотнул. — почему остановился? — глаза хана были раскрыты. он не был сонным. он не спал. — камер нет. никто не скажет тебе "нельзя". — я... я просто увидел, что... что у тебя перышко на плече. — он резким движением поднялся с пола, слегка пошатнулся. безбоязно посмотрел прямо в чужие глаза и испугался лишь того, что вся комната слышит его шумное сердцебиение. — хотел убрать его губами? — джисон очень тепло улыбнулся. тело покрылось мурашками. стало страшно. стало плохо. стало дурно. — нет. задумался всего лишь. оттого и не заметил. совсем в своих мыслях потерялся. он двинулся к выходу. бросил напоследок, что хана все ждут за обеденным столом, и открыл дверь. — я нравлюсь тебе? ответь хотя бы сейчас. прошу, минхо. ты никогда мне не отвечаешь. и снова он не ответил. закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, хватаясь за горло. дышать совсем стало тяжко. тяжко и досадно. прямо до слез. когда это началось? сложный вопрос. наверное, когда пошёл первый снег. кажется, это был четверг. вроде ноябрь, но по логике это был декабрь. все потому что весь город тогда вовсю готовился к рождеству. было жалко. в тот день погода стояла неприятная, склизкая. грязь под ногами размазывалась по асфальту и оставалась на носах ботинок и подошве. промозглое начало зимы оставляло неприятное ощущение отчужденности на душе. как же не хватает снега. не хватает и все тут. бывает, сидишь напротив зеркала, приглаживая расческой непослушные волосы, и задумываешься. думаешь долго-долго, анализируешь и хмуришься, а потом в один момент хмыкаешь и оставляешься в непонятках : а о чем я думал? наверное, о чем-то не особо важном. даже думая, забыл, о чем думал. у минхо каждая мысль, связанная с джисоном, была именно такой. думаешь-думаешь, а потом решаешься вспомнить, о чем именно, и ни одной мысли в голове, даже самой глупой. сидел он так одним днем этого премерзкого декабря, смотрел в окно и думал, но стоило ему услышать прямо рядом с ухом "снег!", как все натужные думы тут же испарились. испарились с тем самым первым снегом, который хан увидел в стекле. "влюбился", — осознал вдруг ли ноу. взглянул на джисона, взглянул горестно и болезненно, а потом перевёл взгляд обратно на окно, только вот не видел он снежных хлопьев. он видел свое собственное отражение : жалкое, подавленное и разбитое. и все это от одного только соображения, которое от так тщетно пытался выкинуть из своей головы. жаль только, что первый снег заставил минхо навсегда запомнить это чувство, которое так и осталось сидеть на сердце. нет, думает минхо, сидя в кресле. где-то в соседней комнате кто-то слушает радио, и юноша улыбается, думая, что это как-то по-забавному мило. будто за соседней дверью сидит милый дедушка, читает свои старые потрепанные газеты, и, переворачивая хрустящие листы, облизывает при этом указательный и большой пальцы, лишь бы ухватиться за краешек, разделив при этом слипшиеся страницы. радио при этом работает так, еле слышно, как фоновый шум, лишь бы не сидеть в полнейшей тишине. и совершенно ему нет дела, что именно крутят : будь то агрессивный рок или очередные политические новости. он все равно не вслушивается, читает лишь свои заголовки, напечатанные жирным шрифтом, и кивает своим мыслям, ведя внутренний заумный монолог. нет, думает вновь минхо. нет и все тут. что нет? да то, что влюбленность эта длится уже неимоверную кучу дней, и то, что джисон, кажется, понял это еще быстрее, чем минхо. в чем это проявлялось? во всем. совершенно во всем. он наимилейше улыбался только ли ноу. поглаживал его по волосам трепетно-трепетно, и от каждого такого движения волосы на теле минхо словно дыбом вставали. глядел он тоже по-особенному, словно искренне, будто бы восхищаясь каждым действием и словом. наедине был открыт, фразами разбрасывался двоякими, на первый взгляд и не поймешь, что этот нахал имеет в виду. касался тоже искренне. минхо даже не знал, существует ли понятие "искреннее касание", однако каждое соприкосновение пальцев джисона с кожей минхо было именно искренним. — давно ты так? даже не стал переспрашивать. заранее знал, о чем идёт речь. заранее понимал, что это очевидно. знал это, но все равно хотел думать, что никто не заметит. в особенности джисон. — не знаю. не могу вспомнить. вроде бы... полгода. может больше, может меньше. — ясно. что будешь делать? — хенджин отпивает кофе из любимой кружки и выжидающе смотрит. лино лишь пожимает плечами и устремляет свой взор куда-то вдаль. — нечего тут делать. буду ждать, пока он не забудет. — думаешь, забудет? по нему видно : он думает об этом. к тому же очень часто. это ты избегаешь с ним зрительного контакта. а он на тебя постоянно смотрит. — слушай, почему ты... забудь, — отмахивается. снова не хочет продолжать этот пустой диалог. он сам не знает, что делать. он напуган. он несчастен. — допивай свой кофе и иди в душ. я потом схожу. — как знаешь. я лишь хочу помочь, — не расстраивается от слов минхо. знает, что тот не со зла. — если хочешь помочь, то просто не лезь. не хочу я об этом думать. пока ты не начал, я бы и не стал вспоминать. тишина. его слово было последним. хан джисон не дурак. не дурак и дураком не был. дошёл до этого самостоятельно, без подсказок, и нещадно обрадовался. так он влюблен? поэтому избегает? поэтому хмурится и злится? потому что просто влюблен? он и сам был влюблен. по уши. ещё и намного дольше. только вот скрывал от это тщательнее, да настолько, что лино до сих пор не увидел в чужих глазах ответной любви. в этом он был спец. в сокрытии своих чувств. пару раз чуть не попался. засматривался на губы лино, и когда тот сводил брови к переносице и начинал смотреться в фронтальную камеру своего телефона в надежде увидеть остатки крошек на нижней части лица, хан быстро стирал несуществующую грязь с уголка губ своего друга и улыбался. "вот тут запачкался. что, даже не заметил?", — добродушно говорил это и тут же отворачивался. а лино, хмыкая, продолжал рассматривать лицо в камере, пока не успокоится, увидев, что теперь-то он чист. часто он мечтает перед сном. лежит в комнате, окутанной в мрак, смотрит в потолок и глупо улыбается. вспоминает, как часто видел минхо улыбающимся и счастливым, и все его проблемы словно уходят, исчезают, испаряются вместе с лунным светом, который даёт солнцу встать на свое место. частенько он так засиживается до самого утра, и ложится спать он, только когда до первого звонка будильника остаётся всего пара часов. — опять ты сонный, — чужая рука ложится на лоб хана, а после одергивается, словно на ладони очутился ожог. — горячий! иди в постель! — я в порядке, чан, не волнуйся, — джисон так сильно устал, что даже зевает, не прикрывая рта, и лидер группы настороженно смотрит на ладонь, которой только что коснулся чужого лба. — я на тренировку. — нет. минхо, проводи, пожалуйста, джисона в комнату. проследи, чтобы он заснул. в таком состоянии я не пущу тебя в тренировочный зал. ты еле на ногах стоишь. или хочешь без сил свалиться прямо во время танца? — и стоило хану всего лишь раскрыть рот, как перебил его подошедший в тот же момент лино. — не канителься. тебе нужен отдых, и ты сам это прекрасно знаешь, — он хватает чужую кисть руки и ведёт за собой, и хан может лишь ступать прямиком за ним перебежками, глядя то на идущую впереди спину, то на чужую руку, сжимающую кисть до побеления. волнуется. в комнате душно, и минхо открывает окно, запуская свежий воздух в помещение. ветер сегодня сильный, и шторы колышатся с огромной силой, то собираясь в кучу, то разлетаясь по сторонам. — закрой. дует же, — бубнит прямо под нос, на что лино лишь тяжко вздыхает. — так я точно заболею. — заболеешь, если продолжишь спать в такой духоте. дышать нечем. ты вообще спишь ночами? синяки у тебя под глазами громадные. — сплю, конечно сплю! сегодня просто кошмар замучил. подскочил посреди ночи, заснул только с восходом. — кому ты голову дуришь? — взволнованный лино вскрикнул, а после цыкнул и постарался выровнять дыхание. — я тебя знаю слишком хорошо. спать ты очень любишь. давно ты ходишь, как сонная муха. зеваешь целыми днями. садишься в кресло и тут же дремлешь. думаешь, мы тут глупые все? по поводу других не знаю, но я точно не глупый. ночами спать надо. хан любит, когда минхо такой. заботливый, взволнованный, немного озлобленный, но лишь самую малость : он на то озлоблен, что не может никак помочь. и прямо сейчас он злится. хмурится, поджимает губы, закусывая изнутри щеки, и выглядит сладко-сладко. хочется съесть, только не можется. хотя так сильно хочется. продолжает стоять посреди комнаты, глядя на открытое нараспашку окно, и минхо приходится подтолкнуть того к кровати, чтобы сдвинуть с места. — хватит бунтовать. ложись и спи. лучше бы тебе быть благодарным, считай это за внеплановый выходной. — нечему мне быть благодарным. не хотел я болеть. и отсутствовать на тренировке тоже. ну, минхо, не дуйся, — хан закусывает нижнюю губу, словно начинает что-то обдумывать, а после вдруг улыбается и потирает ладони. лино изгибает бровь, вопрошая. — что задумал? — не пойду на тренировку. отосплюсь. но только если ты побудешь со мной. не хочешь за мной поухаживать? минхо никогда не любил ухаживать за больными. не любил, потому что те выглядели до жути грустно. впалые щеки, большие круги под глазами, сухие губы, которые при болезни совсем не хочется увлажнять, потрескавшаяся кожа рук из-за недостатка витаминов. громкий кашель, тяжёлое дыхание при высокой температуре, сильная потливость и постоянное желание спать : лино всем сердцем не любил смотреть на людей в таком состоянии. ему не было неприятно, отнюдь, но и приятного тут мало было. просто казалось, будто бы люди, лежащие в постели в таком подвешенном состоянии, и сами не особо хотят находиться в обществе. что хорошего в том, что тебя видят таким ослабленным и беспомощным? но джисон будто бы радовался такому своему состоянию. -- послушай, я.... боже, хан, что от меня требуется? менять полотенце на твоей голове раз в час? периодически проверять температуру? не умею я людей лечить! я не врач! — минхо устало роняет тело на кровать, оставаясь прямо в ногах джисона, и протяжно выдыхает. — просто будь рядом. поверь, мне с головой этого хватит. и вновь одна из тех неоднозначных фраз, которыми так сильно любил разбрасываться хан. о чем он говорит? что имеет в виду? в каком смысле было это сказано? почему лино вообще должен ломать свою голову, лишь бы понять смысл чужих слов? дурость. — я тебя не понимаю. ложись спать. он собирается встать, но хан не позволяет. резко подрывается, принимая сидячее положение, и обхватывает чужое тело руками, заключая талию минхо в кольцо. лино даже дышать становится трудно, а думать он и подавно не может. глядит в одну точку пустыми бегающими глазами, а в голове - перекати поле. что на него нашло? что нашло на этого дурака, который ведёт себя столь необдуманно? это все следствие болезни, или же в движениях его заключён какой-то другой, более глубокий смысл? — что ты творишь? — минхо старается вернуть рассудок на прежнее место, пытается собрать мысли в кучу, но шумное сердцебиение, которое стоит в ушах громким звоном, мешает сосредоточиться. — хан. — ты нравишься мне. почему ты просто не хочешь принять этого? ты так и не понял, верно? так вот же, я говорю тебе об этом! пойми, осознай, скажи, что ты чувствуешь, разрушь меня или склей! почему ты бежишь? ничего не может сказать. казалось, что прямо сейчас раздастся звук падающего об пол стекла. или, возможно, это слезы так упадут на землю, разбиваясь на мелкие частички фарфора, измельченного в порошок. или же, вероятно, это будет звук сломанного радиоприемника, издающий сиплое кряхтение. кто знает. — что? — единственное, что смог выдавить из себя испуганный и потерянный минхо, оставаясь сидеть, заключённый в чужие крепкие объятия. — нравишься. и я нравлюсь. в этом нет ничего постыдного. пожалуйста, минхо, я же... — молчи. ничего не знаешь. совсем ничего. подумай головой. хан, подумай головой! какое "нравлюсь"? мы работаем вместе. нельзя! он пытается вырваться, но ему нельзя. хан ослаблен, но все еще держит крепко и жмется всем телом. руки заключены в замок, и один только джисон знает, где находится ключ. не пускает, не даёт передышки, держит так сильно, как только может. знает, что стоит лишь немного ослабить хватку, лино тут же убежит без оглядки. ведь так всегда. лино всегда в бегах. — нам нельзя. нельзя.., — минхо наконец расслабляется, и джисон, доверяя, и сам отпускает руки, давая юноше продохнуть. запах в комнате спертый, пускай и окно прямо сейчас нараспашку. шум за окном оповещает о начале дождя, и не проходит и минуты, как капли начинают неистово тарабанить по стеклу. дождевые капли тяжёлые, бьют сильно, будто молотком, и впервые ливень не успокаивает. накаляет. — пожалуйста, дай мне закрыть окно, — словно провинившийся ребёнок, спрашивает разрешения в полголоса, и были бы они сейчас на улице, прямо под столбом того самого дождя, джисон вряд ли смог бы разобрать эту фразу : до того он был тих. хан кивает, позволяя подняться с кровати, надеясь, что лино вернётся назад. как только тело юноши поднимается с кровати, хану становится до невозможности холодно, и он, словно облитый ледяной водой, умоляюще глядит в чужую спину, будто бы упрашивая не задерживаться. а лино все тянет время. медленно подходит к окну, еле-еле перебирая ватными ногами, почти не отрывая те от земли, кладет ладонь прямо на стекло, оставляя на нем отпечаток, и аккуратно проворачивает ручку до упора вниз, желая удостовериться, что закрыто плотно. шум дождя все такой же громкий до эха. даже закрытое окно не помогает спастись. но минхо уже даже не ждёт спасения : будто волной, его окатывает осознание. нравится. влюблен. а дальше что? — минхо? — голос хана так же тих. они не хотят шуметь, не хотят браниться. и молчать они совсем не хотят. — о чем думаешь? — о тебе. все мысли собой заполнил, а потом ещё и спрашиваешь. идиот. джисон улыбается. улыбается трепетно, сладко, немного терпко и с несильной кислинкой. его не обижают чужие слова, он даже внимания на тех не заостряет. даже немного, самую малость, но ему нет обиды. одно лишь железное терпение и радость. — так я нравлюсь тебе, так? — если знаешь, зачем уточнять? верно, нравишься. но сделать мы с этим ничего не сможем. нравишься, но не в то время и не в том месте. слова сказаны совсем тихо, будто шёпотом, и даже стоя возле окна, за которым бушует непогода, шепот его был громче любой грозы. хана словно бьёт разряд тока, но он не подаёт виду. лишь улыбка его, трепетная, сладкая, немного терпкая и с несильной кислинкой, начинает отдавать жгучей горечью и солью. плачет. не навзрыд, не бьёт стены, не кричит. всего одна слезинка, и ту он ловко смахнул рукой, чтобы не заставлять лино волноваться. он все равно не видит. он все равно повернут лицом к окну, и напуган он настолько, что сил не хватает, чтобы развернуться всем корпусом и посмотреть прямо в глаза. а любил ли когда-то лино зрительный контакт? когда он последний раз смотрел кому-то в глаза? когда он вообще доверял хоть кому-то? до него, думает минхо, рукой подать, только вот стоит поднять ладонь, чтобы ухватиться, джисон тут же одергивает плечо, не позволяя дотянуться. до него, ломает голову лино, всего пара сантиметров, не больше, только вот вокруг хана словно невидимая стена, закрывающая его от вторганий в личное пространство. до него, думает он, целая бесконечность, и он не может до туда достать, как бы сильно он не пытался. джисон выглядит подавленным, и дело тут вовсе не в недосыпе. выглядит ужасно грустным, и это не от болезни. он выглядит жалким и сломленным, и все это лишь из-за мерзкого, отвратного ощущения собственной беспомощности, отчужденности и страха. хочет плакать, но не знает, имеет ли он на это право. хочет кричать и рвать волосы на голове, но вместо этого может лишь смиренно улыбаться, кусая губы до крови. так хочет дать слабину, но он не может себе этого позволить. он сильный. сильный же? минхо смотрит на это и сглатывает рвотный позыв. тяжко смотреть на любимого, когда вместо счастливого лица картонка. пустая картонка без эмоций, и одна лишь застывшая на лице улыбка показывает, что все якобы в порядке. но лино знает, что все совершенно не в порядке, однако даже помочь он не может. сломанный пополам джисон не даёт возможности помочь. заставляет наблюдать за тем, как тот увядает, он будто бы хочет сделать ещё больнее своим убитым состоянием. ведь джисон такой, давит без яркого давления. на первый взгляд может показаться, что все в порядке, но даже самый глупый человек поймёт, что этот порядок будто бы высосан из пальца. улыбка словно выдавленная, и напыщенное счастье виднеется невооружённым глазом. тяжко смотреть, как любимый человек на глазах погибает. тяжко смотреть, как близкий человек умирает изнутри. тяжко смотреть, как самый родной скрывает внутри себя все чувства, лишь бы не сделать больно окружающим. прогулка под дождём впервые не момент из книги про любовь, и не фрагмент из фильма про дружбу до гроба. прогулка под дождём - попытка смыть с себя груз, давящий, заставляющий залечь на дно. прогулка под дождём - слезы, перемешанные с тяжёлыми холодными каплями, вызывающими мурашки по коже. — ливень, — стоит и смотрит на тучи, закрывшие собой небо, и беспричинно смеётся. — как же холодно. внутри холодно, не снаружи. и смех этот болезненный, заставляющий схаркивать скопившуюся в лёгких кровь. кровь пропитана смогом и дорожной пылью, кровь пропитана страхом и трауром. трауром по ушедшему. ушедшему вдаль счастью. уязвимый и дрожащий всем своим телом, промокший до нитки, он продолжает стоять под шумным столбом дождя, и стучащие по телу капли напоминают удары по металлу. тук-тук-тук. привкус железа во рту словно пытается напоить спиртным, поэтому продолжает кусать губы и зализывает кровь быстрее, чем залижет её дождь. нервный и забитый собственными страхами, он упивается своим горем, чтобы почувствовать себя живым. раненый жизненными трудностями и покоцанный ужасающим прошлым, он хочет лишь хоть раз подарить миру искреннюю улыбку. притворный приторным самолюбием, сильнее всего на свете он ненавидит только себя. дождливо. все ещё дождливо, и этот премерзкий дождь то заканчивается, то начинает лить с новой силой. состояние внутри напоминает тот самый дождь. тоже отвратительно, тоже склизко, сыро и пахнет землей. изнутри пожирают дождевые черви, омытые липкой грязью, лезут внутрь желудка и выедают без остатка, оставляя только тьму и гнетущую пустоту. а так хочется тепла. летнего солнца, горячего песка под ногами, обжигающе ледяного и по-своему освежающего моря по колено и всего лишь одного объятия. хочется, чтобы многолетние шрамы затянулись, и на их месте выросли благоухающие астры. хочется, чтобы звезды будто на ладони, чтобы солнца словно можно коснуться, чтобы облака - оторвать кусочек и в рот, а на вкус сладко-сладко. тепла хочется. и совсем речь не о погоде. озноб пробивает, ускоряя пульс. мурашки пробегают по коже, выстраиваясь в линию. волосы на руках дыбом, от испуга ли, от холода ли. глаза подняты прямо. и соприкасаются с чужими. — минхо. он говорит это, и на половине слова голос начинает дрожать. поджимает трясущиеся губы, чтобы скрыть неподдельную боль, накрывает лицо ладонями, пряча от возлюбленного свою уязвимость, и мелкая дрожь пробивает все тело. только сейчас он понял, насколько же он хочет домой. и это дом идет к нему сам. заключает в крепкие объятия, поглаживает по спине, обводит пальцем лопатки, вырисовывая узоры, и шепчет что-то совсем личное, только вот шум в ушах мешает понять, что именно ему пытаются сказать. — пойдём в дом. пойдём, давай же. холодно. совсем замёрз. я согрею. скорее, пойдём. словно мантру, повторяет вновь и вновь, а сам дрожит, но ему совсем не холодно. ему боязно, ему болезненно, ему тяжело и тоже хочется плакать. только вот он обязан держаться, ведь прямо напротив стоит один юноша, чье сердце прямо сейчас рвётся на части. и он обязательно соберёт клочки сердца, разбросанные по всем частям света. склеит, перетянет нитями, сожмет и залатает дыру в груди, чтобы там опять было сердце - бьющееся.