Полынный чай

      В помещении надрывно тикали часы. Огромные, на первый взгляд, они своим прерывистым звуком разрезали тишину. Сквозь еле раскрытые веки Коля глянул наверх, а потом вбок. Он зацепился взглядом именно за них, за какое-то небольшое пятно грязи на идеально белых стенах и почему-то окунулся в детство. Такой же была огромная печь, на которой раньше он спал в деревне. Не везде чистая, кое-где вымазанная сажей и копотью, Вознесенскому она, несмотря на всё, казалась родной. Там точно так же тикали старые часы, на скромный взгляд Коли им было не меньше сотни лет. Только запах у бабушки дома был совсем иной, нежели в этом помещении. В Швабовке, так называлась небольшая деревня, обнесенная, словно кольцом, густым лесом, пахло хвоей и полевыми цветами. Пахло вызженной на солнце травой и летней сыростью. А во дворе крайнего на улице Лесной домика пахло всегда по-разному, но неизменно приятно. В начале лета пахло цветами и скотом, пахло растопленной баней, свежескошенной травой и мёдом, а в конце сладкими, как этот же мед, яблоками, сеном и приближающимися холодами. Осенью пахло пожухлой листвой и дождями, а зима, неизменно суровая, дарила запах необычной сладковатой свежести. Вознесенский всей душой любил это место и сейчас, вдыхая запах спирта, сырости и железа, грустил.       В мыслях всплывал образ Швабовки, и Коля молился, чтобы с бабушкой и дедом всё было в порядке. Он знал, что война добралась уже и туда, что в его родных лесах сейчас орудуют немцы, что вряд ли хоть что-нибудь останется от той знакомой с детства деревни, что всё изменится, но до последнего продолжал верить. Бабушка никогда не была слабой, а дед, за широкими плечами которого она стояла, тем более, поэтому Коля надеялся, что они там не пропадут.       Из воспоминаний Вознесенского вывел шорох на соседней скрипучей койке. От этого звука внутри все моментально напряглось. В этом помещении мужчина оказывался дважды. В первый раз, когда всего избитого и израненного "нужного" переводчика притащили сюда, чтобы эффективнее вылечить. Второй раз был сейчас. Сложность заключалась в том, что лазарет этот был немецким. Сюда приходили пострадавшие солдаты концлагеря, ожидая самого лучшего и приятного лечения. Именно поэтому нахождение Коли здесь было абсолютно несуразным.       Сбоку снова заскрипело, и из-под тонкой белесой, как и все это помещение, простыни показалось лицо. Человек наблюдал за Вознесенским давно, это было видно по прищуру настороженных голубых глаз. С виду парень был совсем молодым, однако за время, что Николай сверлил его взглядом, так ничего и не произнес. Поэтому судить о возрасте было тяжело. В этом месте абсолютно все выглядели гораздо старше, чем являлись на самом деле. Человек шевельнулся, из-под одеяла показалась тонкая, как ветвь, рука. Искорёженные пальцы ухватились за край простыни и подняли ее чуть выше. В этот момент Вознесенский заметил на тыльной стороне чужой ладони надутые волдыри, намазанные какой-то мазью. Теперь было совершенно очевидно, что парень этот уж точно был заключенным.       —Эй, парень, ты чего смотришь? —хрипло пробормотал Коля, сурово глядя в чужие глаза.       Заключенный—значит ничего не сделает ему. В этот момент у человека на койке расширились глаза, он тут же нахмурился, сжал покрепче эту злосчастную простынь и уставился на белоруса с каким-то совершенно животным страхом. Коле показалось, что он даже увидел, как на грязной курчавой голове напротив зашевелились волосы.       —Was schaust du dir an? Verstehst du mich?(Чего смотришь? Понимаешь меня?)—Коля еще раз оглядел парнишку, понимая, что тот совершенно непритворно испугался, когда Вознесенский заговорил на русском.       Человек, казалось, весь вытянулся после этого. Глаза его расширились, и в панике он начала искать что-нибудь, что угодно, что могло бы помочь ему. Внезапно он встал, прикрывая ладонью знак на груди, но Николай все равно его увидел. Розовый пестрый перевернутый треугольник. Вознесенский не представлял, что означает этот символ. То ли в какой-то момент эта информация прошла мимо него, то ли он изначально это никогда не упоминалось, поэтому сейчас им завладел абсолютный интерес.       Парень в это время, подхрамывая, дошел до двери, которая по скромным соображениям Коли вела в комнату врача, постучался туда и на чистейшем немецком произнес: "Он проснулся". Несомненно, следовало выпытать у "дорогого" штандартенфюрера, какие еще заключенные, помимо граждан Советского Союза прогнивают в этом аду.

***

      Северин не знал куда себя деть. Он ходил по кабинету взад и вперед, приставив палец к губам и нахмурив брови. Вчера вечером, ожидая каких-нибудь прогнозов врача о своем подчиненном, Шнайдер вглядывался в совершенно белое лицо белоруса и не понимал, что ему делать. Любой уважающий себя гражданин Германии, честно следующий за своей страной, приказал бы поставить русского подчиненного на ноги за одни единственные сутки, а возможно даже за ночь. Северин так не мог. Ему не хотелось в какой-то момент вместо работающего Коли найти хладный труп.       Прогнозы врача оказались не такими уж и страшными. К сегодняшнему вечеру можно было забирать переводчика, но для Шнайдера это было в какой-то степени проблемой. Он точно не знал почему. На душе было неспокойно по разным причинам, они все были разными, но самая важная всегда крутилось на подсознании. Николай не хочет его видеть. Не хочет его заботы, не хочет возвращаться в кабинет. Словом, не хочет абсолютно ничего, что хоть как-то может связать его с Северином.       Шнайдер был даже уверен, что дай Вознесенскому выбор вернуться в общие бараки или остаться с штандартенфюрером, он бы выбрал первое. От понимания этого делалось еще хуже и мужчина всерьёз задумался о том, чтобы достать еще одну бутылочку чего-нибудь крепкого. Но последствия того вечера до сих пор вызывали у Северина головную боль и четкое ощущение ужасного стыда.       А ведь когда-то он думал, что никогда не возьмет и капли спиртного в рот. В тот год в Кёльне мужчина часто ловил смешки со стороны совсем еще молодого Коли. Родившийся в Советах, Вознесенский был привыкшим ко всякого рода алкогольным экзекуциям. Вот он точно перепил бы Шнайдера, как тогда, так и сейчас. Только вот Николай вряд ли согласился бы с ним выпить. В прочем, по возвращении заключённого можно будет попробовать...