Полынный чай

Этой осенью небо по утрам было особенно темным, почти черным из-за бесконечных туч, заслонявших солнце. Барабанил дождь. Частые мелкие капли стучали по железным крышам, по песчаному полю, вбивая в землю пыль, по деревянным виселицам, по подоконникам и зарешеченым окнам. Несмотря на то, что погода была примерзкой, для заключённых всё же часто являлась праздником, ведь сонные от дождя солдаты совершенно неохотно вставали с кроватей и иногда, когда истощенный мозг давал слабину, будили пленных не сразу, позволяя себе немного отдохнуть. Такие моменты были воистину прекрасными, потому что даже пара лишних минут давала возможность ранам на исхудалых телах покрыться более плотной коркой. Но даже так солдаты неизменно приходили и вновь заставляли работать, идти недружной шатающейся толпой под моросящим дождем в изодранной одежде и неподходящей по размеру обуви… Северин безумно любил дождь. А здесь в концлагере падающие с неба капли были еще и единственным спасением от едкого запаха впитавшейся в стены крови. Отсюда не было выхода, мужчина знал это, но всякий раз, когда шел дождь, он мечтал оказаться вне этих стен, где-нибудь в лесу или в довоенном Кёльне. А дождь шел почти каждый день… Его запах напоминал Северину о чём-то неуловимо родном и приятном. В дождливые дни когда-то давным давно он любил подолгу играть на пианино, его звуки очень красиво пересекались со звуками разбивающихся о подоконник капель. Иногда в такие моменты к нему забегал Коля, весь такой мокрый, но довольный. И тогда Северин отпаивал его чаем и откармливал плюшками, которые частенько ему передавала мама… А сейчас мужчина мог только смотреть в окно на проливной дождь, вдыхать едва слышный из-за несмываемого кирпичного запаха запах хвои и… думать? Вспоминать? Шнайдер и сам не знал, что ему делать. В голове крутились совершенно разные мысли, совсем недавно ещё заблокированные собственным разумом, а с приездом Николая вдруг резко открывшиеся, как какая-то консервная банка. Конечно, сейчас Северин больше всего боялся очередного прихода Коли, но и больше всего ждал этого… Он кидался от одной грани к другой, понимая, что невероятно хочет увидеть, сказать хоть что-нибудь, но зная, что после произнесенного в последнюю их встречу, вряд ли стоит вообще показываться на глаза. Шнайдер едва помнил тот вечер. Не помнил, как письмо оказалось в руках Коли. Наверное, Северин как обычно читал их… Не помнил, почему так сильно напился, хотя и догадывался. Зато прекрасно помнил взгляд Вознесенского ровно перед тем, как он начал играть. Сначала, казалось, нечитаемый, а потом какой-то жалостливый, понимающий. И это ничуть не успокаивало Северина, не вселяло надежду, а скорее наоборот, затаптывало его ещё сильнее. Теперь, наверное, в глазах Коли он не просто мерзкий фашист, а еще и жалкий, слабый. И это понимание, читаемое в каждом жесте белоруса, просто ещё одно напоминание того, насколько он хороший человек. Мужчина смотрел в окно, шелестя какими-то документами, уже до тошноты надоевшими и мерзкими, и отсчитывал минуты до прихода Николая. Северин слышал его голос там, снаружи. Он сипло переводил новоприбывшим немецкие оры, а в ответ слышал совершенно мерзкие слова: «предатель», «подстилка»… А потом выстрелы, сопровождающиеся тихими вздохами боевых товарищей погибших. Шнайдеру было больно даже думать о том, как тяжело, наверное, сейчас приходится Коле. Но это было самое лучшее, что он мог предложить ему, а потом когда-нибудь Северин обязательно сможет упасть перед Вознесенским на колени и принять неминуемую смерть, зато от любимых рук…

***

Коля с огромным трудом поднимался по утрам. Особенно когда шел дождь. С самого детства его убаюкивал запах хвои, звук разбивающихся об окна капель и прохлада, шедшая от всех поверхностей вокруг. В такие дни Вознесенский любил подолгу спать или читать, лежа в кровати, потому что каким бы хорошим дождь ни казался, мокнуть мужчина просто ненавидел и быстро от этого заболевал. Именно поэтому сейчас даже дождь в этом месте казался Коле отвратительным. Но приходилось неизменно выходить на улицу и говорить, говорить на родном языке, а в ответ слышать только грязь. И Вознесенский понимал, что, наверное, заслуженно, но всё равно было больно… Каждый раз, когда раздавался выстрел и мертвое тело падало на мокрую землю, Коле хотелось зажмуриться и закричать, как маленькому ребенку, но он не позволял себе. В последнее время его с завидной частотой стала посещать мысль о том, что стоит опустить руки, не убивать никого и просто смириться с участью пленника, пока Северину не надоест держать его около себя. Тогда его точно пристрелят или измучают, как остальных несчастных. Сейчас, стоя под дождем в насквозь мокрой одежде, Вознесенский думал о том же. Он весь дрожал, а голос итак не особо гулкий сел совсем. Было дико холодно, Коля чувствовал, как заболевает, но ничего не мог сделать с этим… Белорус с огромным трудом перенес этот день. В глазах плыло, и воспаленным мозгом он понимал, что температура, кажется, растет. Ещё нужно было дойти к ненавистному штандартенфюреру, а у Коли не было даже запасной одежды. Та, что была на нем, липла холодной пленкой к коже, а в ботинках хлюпала вода. С неба больше не лило, но это не приносило особого облегчения… Вознесенский плелся по коридору, опираясь мокрой холодной рукой о стену. Наверное, случись такое года три назад, Коле обязательно было бы легче. Но сейчас в исхудалом израненном теле сил жить почти не оставалось, а язвы на коже, всё еще гноящиеся, от влаги размокали и сильнее болели. Николай не успел постучать в кабинет. Он остановился напротив двери, чтобы отдышаться и вытереть со лба мокрые капли, когда сзади послышался знакомый голос и чрезмерно горячая рука опустилась на плечо.

***

Северин возвращался в кабинет быстрым шагом, почти бежал, понимая, что там уже скорее всего ждет Коля, и в своих предсказаниях не ошибся. Вознесенский стоял около двери, только вот что-то было не так. Кудрявые волосы были совсем мокрыми, невооружённым взглядом было видно, что парень дрожит. Шнайдер нахмурился и легонько коснулся плеча не замечающего ничего вокруг себя Вознесенского. –Неужели тебе не дали второй комплект одежды? –произнес мужчина вглядываясь в совсем уж бледное осунувшееся лицо. Северин говорил на русском, хотя прекрасно знал, что белорус в совершенстве понимает немецкий, но всё равно продолжал. Он делал это бессознательно, как будто пытался оградить Николая от этой новой Германии, своим ломаным, но русским пытался вернуть его в Союз… –Коля, ты же больной совсем, –шепнул голубоглазый, попытавшись дотронуться до лба, спрятанного кудрявыми налипшими волосами. Руку Вознесенский отбил и исподлобья помутневшими глазами глянул на Северина. Расширенные зрачки источали злобу, и у Шнайдера больно кольнуло под ребрами. Он ухватил запястье Коли и поволок его в противоположную от кабинета сторону. Парень сопротивлялся, шепча проклятья, а потом почти разом обмяк, только вовремя подставленные под окаченелое тело ладони спасли его от падения. Северин рвано выдохнул, укладывая потерявшего сознание Колю на руки, и потер переносицу. Где-то внутри крутился червячок волнения, заставляющий внутренние органы дрожать, и мужчина даже не пытался сопротивляться ему. Было страшно. Невероятно страшно, что Вознесенский со своим здоровьем просто когда-нибудь не выдержит. Было страшно, что он потеряет его раньше, чем умрет сам… В больничной палате Шнайдер бережно уложил Колю на койку и позвал врача. Он не заметил, как с другого конца комнаты на него смотрел человек, явно заметивший аккуратность, с которой штандартенфюрер относился к телу на своих руках…