Шторм Девяти Баллов, Подавляемый Свиньями.

Я не против действующей власти. Я никто. Я служивец. Меня можно бить. Я не разбираюсь в истинном положении вещей. Я глупый. Я повёлся. Я должен быть послушным. Я неправильно воспитан. Я не должен хотеть свободы. Я пустой. Пустое место можно не только физически насиловать. Пустое место на то и Пустое место. Стерпится — слюбится. Я — плохой. Я — наказанный.

      Вздох. Усталость заполняет его до краёв, оставляя после себя порезы под глазами, образовывая мешки, доходящие до верхней косточки скулы, которых стилисты искусно спрячут, под тонким слоем консилера, или чего-либо, что они обычно наносят на его бледное лицо. Млявость тяготила уголки губ Феликса, когда они просили его улыбнуться, чтобы выйти ровно за контур нижней губы, но он всё равно делал всё, что ему говорят. Феликс бессильно протирает глаза, пока их не растушевали дорогими блестящими тенями и вымучено выдыхает. Вокруг нагнетающий шум из-за предстоящего показа новой весенней коллекции Карла Лагерфельда в честь его шестидесятилетия, что уши глохнут от бесконечной ругани, нецензурной брани моделей, криков стилистов «принеси-подай», из-за чего Феликс лишь утомлённо прикрывает глаза и старается построить между собой и данной средой четыре стены, так как знает, что именно после показа у него будет до изнеможения болеть голова.       «И рот», — добавил он про себя.       Феликс смотрит себе в ноги, потому что не заметить презрительные и насмехающиеся взгляды других моделей, которые излучаются радиоактивной завистью, с поднятой головой, значит, быть слепым. Кто-то перешёптывается, твердя, что им очень жалко его, хотя их начальник неоднократно повторял, что все модели просто хотят оказаться на той ступени, на которую он забрался, пихая свой член глубже в горло Феликса.       Показ состоится через двадцать минут и вот он — самый настоящий мужчина в облегающем нюдового цвета платье, над кройкой которого стилисты педантично поработали, добавляя кремовые органзовые воланы, простирающиеся с левого плеча одной завивающей складкой до самого конца, оборачиваясь в несколько подолов за раз, полностью перекрывая первослойное облегание — среди нескольких девушек, которые не варьируются между собой, но так отличаются от Феликса; а сказать точнее, именно Феликс разнился в потоке всех этих модельной внешности девиц, но не только гендером, но и одеянием на показ. Волосы были пройдены утюжком, по-любому уже сожжённые несколькими махинациями ранее, потому доходили до плеч, а на передних прядках по утехам Лагерфельда прикреплены кофейного цвета заколки с большими бабочками под стать раскрасу платья, хорошо выделяющиеся на фоне его блеклых волос и таких же блеклых глаз.       Девушки были одеты достаточно похоже, но каждая как один в синих одеяниях, отличаясь лишь аксессуарами и мелкими деталями. Модельер объяснил такую «простоту» тем, что коллекция его будет значительно отличаться от других лишь тем, что никто на показе отличаться и не будет, после чего в пригласительных ввёл дресс-код тёмно-синих оттенков. Никто не посмел даже слово критикующее выкинуть, ибо «Разве-Такой-Гений-Может-Ошибаться?». Феликс на это, даже закатывать глаза устал.       Он чувствовал себя самой грязной, белой вороной, в этих светлых одеяниях, в то время, все как один, были обшиты синими полотнами. Феликс не удивился бы, если Лагерфельд выйдет провожать всех приглашённых в том же цвете, что и он, выделяя их обоих на всеобщее обозрение критиков, СМИ и народа.       — Так, все помнят свою последовательность? — прервал звонкий голос мысли Феликса, заставляя его поднять голову. Может, Феликс и ненавидит всю свою жизнь из-за работы, но именно её, он обязан выполнить хорошо. — Только попробуйте ошибиться. Отмазки по типу «Каблук нестоячий» или «Воланы мешали глазам» я не приму так же, как и Мистер Лагерфельд. Вот только я вас лишь поругаю, а он вам те же каблуки в болящие глаза затыкает.       Девушки стояли как струны ровные, лишь после понимая, какую же дерьмовую индустрию они выбрали за свою меркантильность, но убегать — не вариант, да и о каком побеге речь, когда ты можешь подвести целый показ уже легендарной коллекции?       — Куркова, на выход.       Каролина Куркова, открывающая показ, уверенно улыбнулась предстоящей публике и камерам, ступила на дорожку и скрылась за кулисами. Феликс был уверен, что она будет блистать, размашисто покачивая бёдрами и показушно хорошо улыбаясь, боясь ненароком задеть своё платье пальцами — именно поэтому она и открыла новую коллекцию модельера нулевых. Модели слышали, как быстро засверкали вспышки камер, слепя даже через хлопчатобумажный бархат, поражаясь тем, как много же там прессы. Они даже не слышали цокот каблуков Курковой, прекрасно зная, что девица намеренно сильно стучала ими, только «птск», «птск» и «птск». Моделей было всего двадцать, сменялись одна за другой, возвращаясь в закулисье довольными, потому что ни одна из них пока что не сделала ошибку и каждая показала себя в хорошей красе.       Феликс закрывал показ. Лагерфельд позаботился о том, чтобы главная муза Кайзера, о которой говорили абсолютно в каждой статье, затрагивающей моду, блистала самым важным огнём. Феликс был также обсуждаем тем, что он не был похож ни на одну былую музу кутюрье; все его любимицы походили друг на друга внутренней красотой, харизмой и силой характера, которые могли передаться даже через модельное дефиле, но всё это отсутствовало у Феликса, что даже дурак бы заметил. Феликс не мог связать и двух слов во влогах того или иного бренда коллекции, никогда не смотрел людям в глаза, держа взгляд на своей или чужой обуви, показывая себя изрядно скрытным и таинственным, что совсем не сходствовалось с бывшими музами Лагерфельда.       Шёл он, несмотря на свою робость в общении, уверенно. Конечно, не так размашисто, как обычно ходила Харлоу, и не так загнанно угловато, как обычно шла Херзигова, но «что-то было в нём такого, что хотелось купить то, что было на нём, а ещё желательнее, с его же рук». Первоначально Феликс считал, что люди пишут про него так только потому, что он — главный неисчерпаемый вдохновитель маэстро, и люди заставляют себя видеть то, что видит в нём сам Лагерфельд, на что тот лишь хохотал с него, целовал костяшки пальцев, да говорил, что Феликс слишком глупый для этого мира, чтобы понять своё Величие. Зато он был уверен, что все станут обсуждать усыпанный бриллиантами чокер Бердорфа Гудмэна поверх платья, который хранили с 1970 года, как зеницу ока, передав ювелирное изделие легендарному кутюрье, своего времени. За день до показа, в секретной от жены квартире Лагерфельда, Карл — после джакузи с Феликсом — примерил драгоценность «на минутку», охая и ахая. Тут же он позвонил кому-то, чей голос Ли слышал впервые, несмотря на то, что проводил с модельером чуть ли не каждый день, и сказал, что он наконец нашёл применение неоцененному украшению и покажет о чём он говорит на завтрашнем показе. Феликс знал, что оправдывает фантазии Карла Лагерфельда.       Закрыв показ и зайдя за кулисы, его сопроводили мучительно громкие аплодисменты. Ступив за занавес, он сразу рухнул на пол, сняв каблуки. Его совсем не прельщал тот факт, что он носит каблуки и платья, выступает единственным парнем среди девушек, и всё это лишь из-за утех маэстро, который из раза в раз повторял всей прессе, что «Феликс — ювелирная мощь. Он не должен стоять около грубых мужчин. Я хочу видеть его либо подле себя, либо рядом с красавицами». Он был согласен, что у одежды гендера не было и быть не может, но осадок того, что он — единственный, а не единственная, сильно сужает его грудную клетку.       Часы пробили час. Краем уха он расслышал шептание и громкий голос своего начальника, что приближался с каждой секундой ближе, но сил поднять голову уже не было, за что Хэррисон лишь цокнул языком и с силой схватил Феликса за плечо, грубо подняв. Ли никогда не отличался силой и стойкостью, потому обычно существовал в наглых руках, тряпичной куклой. Хэррисон тот час же, усадил парня на ближайший стул, надел на его ноги каблуки для показа и легонько впарил пощёчину, дабы Феликс хоть немного очнулся. Назвав его разинёй шёпотом — искренне не понимая, почему же маэстро так печётся о столь аморфной млявой кукле, когда красоты на подиумах хоть завались — он повёл Феликса ко входу, где играли вспышки камер и слышился бархатный голос Лагерфельда. Как только Феликс понял, что сейчас он должен будет улыбаться публике, тяжело вздохнул, выпрямился и ступил за дверь, где все репортёры сразу же обратили на него внимание, задавая пока что не столь насущные Феликсу вопросы.       — А вот и Лань моя! — оскалившись воскликнул Лагерфельд, всплёскивая руками, поправляя фирменные очки. Репортёры то ли хихикнули, то ли фыркнули, не поймёшь, но Феликс решительно стойко стоял на своих двух, когда надо улыбаясь. Кожаные ремни часов, подаренные маэстро неделей назад, туго сжимали тонкое, хрупкое запястье под воланами платья, что и снимать для показа было необязательно. Карл дарил часы каждые два месяца.       Карл расчёсывал шелковистые волосы Феликса золотым гребнем от Balmain, когда проинформировал, что ровно в полночь Феликс должен будет одеться во что-то непримечательное и сопроводить его на кое-какое мероприятие. Феликс как обычно смолчал и мягко кивнул, совсем не понимая зачем ему идти с Лагерфельдом под ручку, будучи одетым во что-то скромное. Маэстро выбрал ему серый, облегающий, брючный костюм, прося Ли вообще не красится, а нанести обычный увлажняющий крем. Феликс скептически вскинул брови, когда Карл вышел из люкс-номера. Видать, вообще не хочет, чтобы его заметили?       Тяжёлые часы на запястье пробивают полночь, и только тогда он начинает одеваться. Брючный костюм неприятно облегал фигуру, но зато, никаких открытых участков тела не было, за что Феликс был очень благодарен. Синяки распустились крашенными розами, да всё ещё не сошли, будто бы горделиво процветая на предплечьях и локтях. Выйдя из отеля, на него всё равно засматривались прохожие, выворачивая свои шеи и отвлекаясь от разговоров, из-за чего Лагерфельд, смиренно ждавший Феликса в машине вот уже двадцать минут, недовольно цокнул языком. Сев в машину, они перекинулись лишь парой фраз, коими были лишь повторение правил для Феликса, то бишь как ему нужно будет себя вести, зайдя в помещение, полное важных персон. Феликс спросил, куда они, собственно, направляются, на что Лагерфельд кашлянул в знак приличного молчания.       — Люди — снобы, Лань моя, — ни с того, ни с сего прошептал маэстро. — Я попросил тебя одеться невзрачно, даже сам выбрал тебе твой наряд, а ты всё равно выделяешься, словно розовый алмаз на песчаной долине Ботсваны. Как же мне укротить тебя? — спросил последнее, уже будто лишь для себя, шёпотом.       Феликсу стоит любить себя в закрытых нарядах после всего, что происходит с ним, когда он раздет, но в этом будто и начала заключаться его личность. В сером брючном костюме, пусть и облегающем и, кажется, женском, он выглядел строго и взросло — настоящий сын, о котором уже не надо беспокоиться, потому что он уже взрослый! Мальчик в скудном наряде не сосёт члены по утрам, когда его хозяева спят, дабы «пробудить их», не ложится под указанных папиков, стóит только афтер-пати закончиться. Этот скудный наряд не знает румяных коленей, которые держат на себе всю тяжесть тела, обтираясь об махровый ковёр, иногда лакированный пол, а после не впитывает в себе еле сочащую кровь. Этот скудный наряд не беспокоится об озлобленных мужчинах, потому что наряд думает о их вежливости и желании быть партнёрами, а не о том, что, видимо, его член будет сегодня вдалбливать Феликса, пока тот не отключится (продолжение всегда следует). Этот скудный наряд, может цепляться за золотые ручки дверей музеев, когда гиды ведут тебя меж стеллажей, расхваливая искусство былых времён, будто это что-то важное, будто это что-то своё — что-то знакомое, будто это что-то, что достойно того, чтобы серый скудный пиджак распылял пыль на стеклянные купола.       Люди — снобы, говорит Лагерфельд, приказывая водителю отбросить приближающего к ним бомжа куда-нибудь подальше. Люди — снобы, говорит Лагерфельд, и свысока смотрит на даму-администраторшу, у которой на тёмном галстуке засело еле видное пятно. Люди — снобы, говорит Лагерфельд, в который раз заламывая руки Феликсу, перекрывая кислород, закрыв и нос, и рот, подзывая каждый раз стилистов. Феликс не чувствует себя моделью. Он — манекен.       Машина подъехала к зданию, ярко украшенная массивными светящими буквами, словно двойное марево в городе-мираже; здание, в котором простой смертный имел шанс на чудо.       Казино — место, куда они направляются, и Феликс нисколько не удивлён, потому что, это место можно официально звать «местом девяностых и нулевых». Великая депрессия американской экономики затронула абсолютно всё: бухгалтерские конторы, политические стенды, Белый Дом, жилые дома, не достроенные дома, бассейны, сады, магазины, коммерческие организации другого рода, да даже кельи! Но не мафию. Казино — вор, и Феликс знал это ещё с пятнадцати, когда Лагерфельд объяснял ему почему у его нового клиента — наблюдатель его второго показа на первом ряду — нет правой руки, хоть младший и не спрашивал. Фрэнк «Левша» Байер запомнился ему до жути надолго из-за его пугающего кинка на ноги. Он ни разу не посмотрел на лицо Феликса во время их первого секса, если это вообще можно назвать сексом, потому что он кончил, на удивление, два раза, несмотря на свой почтительный возраст, толкаясь во внутренние бёдра Феликса, плавно переходя на икры, а после на ступни. Просил Феликса, согнуть колени и всунул свой небольшой член в согнутую часть колена, из-за неудобной позы, у Феликса начали затекать поясница и руки, так что младший засчитал это за полноценный секс. В прочем, ему отрубили руку за полгода до того, как он разрушил Феликсу представление о сексе, в связи с мошенничеством в собственном казино. «Почти за честь», будучи крупье, он спихивал поставленную наличность в дырку в карточном столе. Деньги, как полагалось, через дырку падали в боксик. Когда боксик вынимают и несут в счетную комнату, охранники в лифте стремительно открывают крышки, хватают сколько могут, пихают по карманам и сдают оставшееся в счетную комнату. Там за дело берутся следующие специалисты и методы у всех настолько примитивные, что местами становится даже как-то неловко. Например, монетки из «одноруких бандитов» не пересчитывают, а взвешивают. Так вот, весы, на которые прямо из ведра высыпают монеты, подкручены на 30 % в «минус». И как уже известно, игровая комиссия, то есть проверяющие органы, при всем этом безобразии присутствует, но делает вид, что ничего не видит. Не потому, что туда набирают слепых, а потому что им за это платят. Ну а так коррупции в США, как известно, нет. Там все по- честному. «У нас Великая депрессия на дворе или что?»       Несмотря на перманентный азарт в выходные, Лагерфельд выглядел тревожно. Феликс держится лучше, пытаясь сопоставить свою новую роль серой мышки с нервным поведением хозяина.       Феликс не обращает внимание на оппонентов Лагерфельда, потому что кутюрье не просил его отвлекать противников внешним видом (да и а каком внешнем виде говорить, если его одеяние — скудный серый костюм?). Не отвлекать — не смотреть, а Феликсу лишь в радость не выполнять гадкую работу, к которой уже привык. Он не модель. Выше упоминалось, что Феликс больше чувствует себя манекеном, но даже это не может красочно описать всё то, чем Феликс дышит, что Феликс ест, чем Феликс занимается, что Феликс чувствует. Чувствует ли Феликс вообще что-нибудь, было ли у него прошлое, есть ли у него настоящее и будет ли у него будущее? На всё это, оскалившись, ответит маэстро, такой превосходный во всём, который поднимает руку, чтобы Феликс протянул ему платок. Лагерфельд вытирает пот с лица и враждебно смотрит на противника. Банкомёт делает своё дело, а один из оппонентов, толстый румяный мужичок (именно «мужичок»), первый подаёт голос:       — Душно.       Никто ему не отвечает. Здесь нет окон, зато есть проверенный крупье, которого Лагерфельд позвал лично, дабы не получить в игре иллюзию того, что когда он ставит малейшую дозу ставки, казино не будет рассчитано на какофонию денег, увеличиваемая прибыль самого казино. Здесь нет окон, зато слева от Лагерфельда сидит крупнейший букмекер Ньюпорта — Джил Бекли. Феликс никогда не спал с ним, потому что Лагерфельд его боялся. Бекли держал под контролем весь Ньюпорт. Легавых. Политиканов. Весь гребаный город. Куда бы Джил ни поехал, он всегда был королем. Зимой он отдыхал в Майами. Он мог пригласить на обед двадцать или тридцать ребят одновременно: «Пошли к Джо в «Стоун Краб»! Пошли туда! Пошли сюда!» Вокруг него всегда была свита, и он всегда сам закрывал счет. Он однозначно хотел не только переспать с Феликсом, но и поцеловать его, что ещё больше приводило Феликса в ужас. Один раз поговорив с ним по телефону после мощнейших угроз Лагерфельду в течении месяца, Феликс попросил ему не звонить, и Джил не звонил. Лагерфельд в ту ночь ударил младшего тростью по голове и костяшкам пальцев, потому что боялся, что за отказ он получит от самого Джила Бекли, но Джил Бекли даже не здоровался с ним, зато почтенно кивал Феликсу, будто бы он был не моделью, а партнёром или лучшим другом, или даже супругом одного (-ой) из близкого круга Бекли.       Феликс же считал себя шлюхой. Скорее всего, двое из четверых за столом тоже считали его распутником: опускаем Бекли и Лагерфельда. Карл не раз повторял, что Феликс не «Боже упаси, как ты вообще можешь произносить это мерзкое слово?», в те же моменты вручая его, будто документы, разным влиятельным мужчинам. Шлюха. Мелким шрифтом СМИ по-любому заменяли его имя этим «мерзким словом» в самом низу статей.       Бекли спросил как он поживает, когда все азартники садились за огромный круглый стол. Феликс кивнул. Ему не давали разрешение говорить.       Третий оппонент выглядел как транзитный пассажир. Феликс уверен, Лагерфельд махнул на него рукой (как истинный сноб) глубоко в мыслях, но младший догадывается — всё не так просто как кажется. Он верил в шансы. В числа. В вероятности. В математику. В статистику спортивных команд, которую он выписывал на карточки и анализировал. Он верил, что игры договорные, а арбитров и судей можно купить. Он знал баскетболистов, тренировавшихся каждый день часами бросать мяч мимо корзины, и знал игроков, которые ставили на средние значения в диапазоне исходов, получая десятипроцентную прибыль. Он верил, что одни спортсмены изображают ленивых, а другие больных. Верил в существование череды побед и череды поражений; верил в ставки на разницу в счете, в безлимитные ставки и в карточных мастеров, которые были настолько хороши в своем деле, что могли раздать карты, не надорвав целлофан на упаковке.       Четвёртый игрок видел в Феликсе пятого.       Выглядел четвёртый, на удивление, молодо. Как столь молодой мужчина оказался за столом таких влиятельных кошельков, было непонятно, но интригующе. И выглядел так уверенно и спокойно, будто именно он, сегодня раскупил служивцев в счётной комнате, охранников, что стояли у чёрного входа вместо камер и даже крупье, которого вроде- как Лагерфельд сам нанял за день до этого? Первое, что зацепило Феликса — противник его босса был слеп на один глаз. Развалившись, его взгляд был только на Бекли, и Феликс уверен — Лагерфельд был оскорблён. Его волосы были зализаны в затылочном районе, а несколько прядок чёлки будто бы жили своей жизнью, покоясь на лбу, прикрывая правый глаз. Левый глаз настолько тёмный, казалось, что зрачок расширен до придела радужки, либо из-за тусклого освещения, либо из-за веществ, которыми так любили баловаться люди, вручая своей зависимости имя «героиновый шик». Идеальное лицо, которое не портило даже шрам, пересекающий правую бровь, которую Феликс даже изначально не заметил за прядями чёлки, выглядело отчуждённо, будто бы крича «Вы — ничто, звать вас никак. Я не знаю, за чем пришёл сюда».       Ладошки Лагерфельда потели и он незаметно для других, пытался обтирать их о ткань брюк, кожа рук явно морщится, как и, скорее всего, ступни, и Лагерфельд выглядит взволнованно. Феликс мог бы предположить, что он так волнуется из-за Бекли, мощь которого распространялась даже на судебную власть: 26 мая Джил Бекли был арестован вместе с семнадцатью подельниками — среди которых оказались Джеральд Килгор, издатель журнала «Джей Кей Спортс» в Лос-Анджелесе, и Сэм Грин, глава сети букмекерских контор в Майами — после рейда по его банковско-букмекерским конторам, которые, согласно сведениям ФБР, располагались в Нью-Йорке, Мэриленде, Джорджии, Теннесси, Северной Каролине, Флориде, Техасе, Калифорнии и Нью- Джерси. Его судили по обвинению в организации межштатной букмекерской сети и вынесли приговор в десять лет тюрьмы, но перед слушанием апелляционной жалобы он исчез. Как полагали в ФБР и СМИ, боссы синдиката опасались, что из-за слишком долгого срока наказания Джил пойдет на сделку со следствием, поэтому его устранили.       Но Лагерфельд поднимал глаза на Бекли, мог ненароком улыбнуться, как любил всегда делать, непринуждённо слушал третьего, который не остановился на «Душно», но никак не контактировал с четвёртым, что сидел слева от него. Третьего и четвёртого он, как и Феликс, видел впервые, поэтому не знал, что от них ожидать, но, видимо тяжелое молчание молодого мужчины за столом заставило Лагерфельда напрячься. Быть может, полагает Феликс, он не обращает на него внимание, потому что считает его зелёным и некомпетентным.       Крупье всё это время раздавал фишки для ставок, проверяя сумму благодаря пот-лимиту счета самого казино, а после кашляет в кулак, дабы привлечь внимание на себя: «человеческий банкомёт» раздаёт шесть карт из пятидесяти двух, исключая джокеров, каждому игроку и просит их сразу же вскрыться — посмотреть кому же выпала самая старшая карта, чтобы стать первым дилером. Повезло, как ни странно, «транзитному пассажиру». Он улыбается полученой карте тузу-трефы, крупье ставит у его колоды карт, фишку-значок с надписью «Дилер» на ней и игроки вручают новому дилеру карты. Сразу же после этого крупье обходит стол и кладёт фишку-значок «SB» на стороне стола Лагерфельда, затем фишку-значок «BB» сидящему слева Бекли, а после возвращается на место. Третий игрок раздаёт по две карты каждому, так как игроки до этого договорились о самом популярном покере — Тэхасском холдеме, даже не удосужившись представиться друг другу.       Лагерфельд впервые подаёт голос после тяжелого молчания за столом, как только игра началась:       — Лань моя, — обращается к Феликсу Лагерфельд, оборачиваясь. — Ты не мог бы присесть на стол до того как я открою карты? Игроки могут прочитать мой улов по твоей реакции, — Лагерфельд мерзко улыбается, а Феликс так и норовит сказать, что ему не хочется даже вежливо поднять голову, что уж там говорить о заглядывании карт, но он лишь ставит себя на место, вздыхает про себя, покорно кивает и задирает левое бедро, чтобы присесть.       «Что они видят?», — думает Феликс. «Задницу и спину? Разве не он просил меня не выделяться?»       Крупье встряхнулся — хоть и купленный, но честный — и попросил Феликса покинуть помещение или отойти к нему, потому что ожидал какого-то мошенничества со стороны Ли, но их прервал стук по столу. Феликс оборачивает голову и видит, что взгляд полуслепого участника лежит на его лице, а сжатый кулак на столе и именно он отвлёк строгого крупье.       — Я не против того, что сейчас происходит, — впервые подаёт он голос и поворачивает голову вправо, к Бекли. Тот мягко улыбается ему, а после пожимает плечами, мол, мне вообще без разницы. Четвёртый игрок поворачивает голову влево, к их новому дилеру, а тот сразу же привлекает внимание крупье, своим быстрым киванием. Четвёртый игрок вновь возвращает свой «полуживой» взгляд на Феликса, от чего у младшего табуном по телу пробегается волна мурашек, и улыбается ему. Феликс же лишь хмурит брови и возвращает взгляд в пол.       Игра официально началась. Игроки поднимают свой префлоп, Бекли и четвёртый сразу опускают две карты, осведомившись что же им выпало. Большой блайнд, коим является Джил Бекли, ставит ставку в двадцать тысяч долларов, на что Лагерфельд почему-то кивает и, как полагается младшему блайнду, ставит ставку в два раза меньше — десять тысяч долларов. Четвёртый игрок явно не хотел закрывать круг при первом раунде, видимо, уверенный в своих картах, что Лагерфельд аж слишком заметно протёр ладошки, не позволяя коллу случится.       — Рейз, — уверенно восклицает четвёртый и протягивает в банк пятьдесят тысяч долларов.       Лагерфельд удивлённо поднимает брови («Кто вообще говорил мне о реакциях?» — думает Феликс), а Бекли лишь улыбается предстоящей и, по-видимому, интересной игре. «Транзитный пассажир» колеблется, но уравнивает ставку, протягивая в банк две фишки с цифрой «25». Лагерфельд опять по-тупому кивает и ставит сорок тысяч долларов, дабы свершить колл и дать закрытию кругу быть. Бекли будто бы наобум кидает в круг банка тридцать тысяч, уравнивая баланс и сейчас дело остаётся лишь за четвёртым. Каждый игрок прямо сейчас ожидает, что четвёртый просто передаст ход, чтобы дилер с уравненным счётом раздал карты, дабы начать играть по крупному, но на лице четвёртого лишь образовывается хитрая ухмылка.       — Рейз, — повторяет четвёртый и делает повторную первоначальную ставку в пятьдесят тысяч долларов.       Лагерфельд и «транзитный пассажир» еле заметно ужасаются: что же у зелёного за карты такие, что он разбрасывается деньгами ещё до того, как дилер раздаст флоп в три карты? «Транзитный пассажир» снова колеблется и его трусость перед неизвестным побеждает: он восклицает «Фолд» и встаёт со стола, выходя из игры — его ставки в пятьдесят тысяч, при этом, остаются на столе в банке, передавая действия дилера, сидящему слева игроку — Лагерфельду, так как фишки «SB» и «BB» были отброшены при первых же ставках. Лагерфельд решает не трусить так открыто, поэтому расправляет плечи (они хрустят) и молча отсчитывает пятьдесят тысяч фишками «10». Бекли сразу же кидает целую фишку «50», не сберегая её для основной игры, и улыбчиво-заворажённо смотрит что же сделает их четвёртый игрок. Тот лишь пожимает плечами, позволяя ставке в 100 тысяч быть минимальной, а Лагерфельд, ныне дилер, кладёт открытый флоп.       На столе три карты — туз-червь, четвёрка-пик и валет-треф. На руках Лагерфельда — префлоп в двух королях, соответсвенно, разной масти — «пара» двух достоинств. Он понимает, что может победить, пусть комбинация не такая большая по старшинству, зато сильные «короли» могли вывести в свет, если тёрн и ривер его не подведут. Карты Бекли были простыми в достоинствах, но сильными в масти: если в тёрне и ривере ему выпадет восьмёрка любой масти, то у него образуется стрит с его пятёркой-, шестёркой- и семёркой-пики, и он сможет победить, вскрыв карты. Если же у него выпадет восьмёрка-пик, то флеш даст ему намного больше шансов на победу. Он уже считает себя везунчиком. Повезло всё же больше, четвёртому игроку, так как его префлоп состоял из двух тузов мастей пик и треф, а туз-червь в флопе на столе — беспроигрышный вариант; победа была в его руках ещё когда дилер выдал им первые две карты и именно поэтому он уверенно повышал ставки, удивляя всех таким рейзом ещё до начала основной игры. Бекли ставит любимую удачную цифру, коей является двадцатка, полностью уверенный в своих действиях, лишь чуть-чуть полагаясь на следующее вскрытие остальных двух карт в флопе. Четвёртый недовольно цокает языком, явно желая и повысить ставку, и открыть тёрн, но решает идти пока что на поводу у большинства, чтобы произвести ещё больший эффект при вскрытии его исполинскими тузами: ставит двадцатку. Лагерфельд снова кивает, кидает в банк небольшое число и позволяет крупье вести ход игры. Крупье «сжигает» верхнюю карту, отбрасывая её в сторону, и кладёт на стол четвёртый флоп, коим оказывается туз-бубен. Четвёртый игрок не подаёт вида своей триумфальной победы, а лишь ожидает хода Бекли.       — Фолд, однозначно, — сжимает губы Бекли, вскрывая карты – пятёрку-, шестёрку-, семёрку-пики, и поднимаясь со стола.       «Трус. Даже не дождался ривера» — думает Лагерфельд.       Игра продолжается уже меж двумя игроками — четвёртым и Лагерфельдом. «Транзитный пассажир» и Джил Бекли стоят позади крупье, с интересом наблюдающие за ходом игры, хоть им можно уже было покинуть помещение. «Душно», — как-то сказал третий. Феликс всё ещё сидит на столе, смотря куда-то в стену и четвёртому прямо хочется сказать: «Посмотри на нас. Посмотри как красиво проиграет твой сопровождающий», но вовремя затыкает себя, обращая своё выражение лица в спокойное, расслабляясь. Истома заполняет его до краёв, видя как соперник выглядит достаточно уверено для игры: Лагерфельд улыбается и не отрывает взгляд от префлоп в руках, любуясь.       Четвёртый игрок ставит сто тысяч несколькими двадцатками, а Лагерфельд решает потешится — ставит двести тысяч пятидесятками, ожидая, что четвёртый как и Бекли выйдет из игры, не дождавшись ривера. Четвёртый на это лишь хищно улыбается, искренне радуясь, что они наконец-то играют по-крупному, закидывая в круг ещё двести тысяч к своим ста, снова расслабляясь в кресле. В банк казино четвёртый предоставил при входе пятьдесят тысяч долларов, потому его пот-лимит заключается в этой цифре, в то время как Лагерфельд выдал лишь триста тысяч, даже не ожидая, что сегодня они дойдут до этой цифры, поэтому он лезет себе в портмоне.       — Ещё сто тысяч наличными, — тороторит Лагерфельд, доставая нужную сумму, желая уровнять счёт, дабы не завершать круг и пока что, не позволить риверу ложиться на столе.       — Никак нет, сэр, — влезает крупье. — В банк можно ложить только то, что вы поставили на стол в начале игры.       Лагерфельд смотрит на крупье с нечитаемым выражением на лица и хочет что-то ответить ему, но четвёртый их перебивает:       — Феликс сидел на столе с начала игры, — начинает он, из-за чего Феликс сразу же обращает на него внимание, отвлекаясь от разглядывании стены. Они смотрят друг на друга, их лица кардинально отличаются друг от друга: в лице Феликса читается небольшой испуг и недопонимание, в то время как оскал четвёртого так хорошо украшает его, что даже рассекающий шрам и слепота на правый глаз никак не изуродует его. — Это будет твоим «Олл-Ин», Лагерфельд.       Бекли хочет что-то сказать, делая шаг вперёд, полагая, что и он, и Лагерфельд, и сам Феликс, судя по его перепугу на лице, будут против такого расклада событий, но Лагерфельд лишь на это ухмыльняется.       — Олл-Ин, красавчик.       Четвёртый протягивает все свои оставшиеся фишки в круг банка и смотрит на крупье в ожидании ривера. Феликс решает, что ему уже нечего сидеть на столе, потому встаёт с него и опускает взгляд в пол. Крупье недовольно смотрит на него и это очень напоминает Феликсу всех моделей и дизайнеров под крылом Лагерфельда, которые пашут как ненормальные за внимание великого маэстро, в то время как Феликс «просиживает свою попку на членах», «появляется лишь на двух показах за год» и «вообще не так хорош, как они».       Ничего не говоря, крупье снова «сжигает» верхнюю карту, отбрасывая и раскрывает ривер — король-бубен, прося игроков вскрыться.       Лагерфельд триумфально орёт: «Да, блять!», совсем не подходящее его имиджу и вскрывает свои карты — «пара» королей разной масти. Он смотрит на четвёртого игрока ядовито, желая потешиться и наконец уже получить свой огромный приз, в миллион двести десять тысяч долларов. Его руки чешутся, зад будто бы наполнен глистами, а губы искусаны в приближающейся победе. Крупье просит четвёртого тоже вскрыться и тот покорно кивает.       На столе раскрываются два туза.