in arte libertas.

Благодаря ежедневным посещениям Чайлда ментальное состояние Кавеха улучшилось на целых десять процентов. Он даже начал периодически чистить зубы и мыть голову перед его приходом, иногда собирал по дому бутылки из-под пива и выбрасывал их в переполненную урну, которую благополучно согласился выносить Чайлд. Они не занимались ничем криминальным: так иногда пили пиво по вечерам, смотрели старые фильмы, которые Чайлд называл шедеврами снежнянского кинематографа (он благополучно согласился пересказывать Кавеху сюжет происходящего на экране, когда чисто случайно узнал о его проблеме), да курили на балконе. Среди всех этих дел всегда находилось место для философских разговоров, рассуждений о жизни и смерти и тоскливых слез Кавеха. Казалось бы, зима уже стучится в дверь, а он все никак не мог забыть Хайтама, хотя отчаянно пытался. Он снился ему, преследовал в мыслях, всплывал перед глазами, с каждым разом причиняя все больше и больше боли разбитому сердцу Кавеха. Чайлд пытался выследить Хайтама в стенах учебного заведения, но и преподаватели и студенты-третьекурсники в один голос твердили, что он не появляется на занятиях и в целом достаточно давно не заходил на территорию Академии. Конечно, все это казалось весьма странным для каждого, кто хоть немного знал Аль-Хайтама. Он чересчур ответственно относился к учебе, имел отличную успеваемость по всем предметам и участвовал во множестве студенческих активностей. Тот факт, что он просто забил и не ходит на пары не умещался в голове ни одного из студентов и преподавателей. Кто-то из студенческого совета предположил, что он приболел и по этой причине не является на учебные курсы, но от самого Хайтама справки из больницы так и не поступило. Кавеху Чайлд так и не решился об этом рассказать, да тот особо и не спрашивал. Все их разговоры о Хайтаме сводились к его слезам, поэтому самостоятельно заводить диалог о травматичном любовном интересе своего друга ему как-то не особо и хотелось. К тому же он искал его совершенно не для разговора. Чайлду хотелось хорошенько так вмазать ему по лицу за рану, которую он нанес Кавеху своим грубым отказом. Он просто не мог оставить это просто так и смотреть на то, как его друг откровенно чахнет на глазах. Хотя Кавеху и становилось немного получше, он все еще выглядел серым, на пары являлся только когда на них присутствовал Чайлд (а тот стал ходить на занятия раза в два чаще, чем прежде), в кофейни не заглядывал и предпочитал добираться до Академии только на такси. Все произошедшие события оставили в его душе свой неизгладимый след, который прекрасно читался в его действиях. Чайлд, конечно, волновался, но старался не подавать виду, навещая Кавеха чуть ли не каждый день. Иногда он забегал ночью, зная, что Кавех вряд ли спит, оставлял еду и сигареты и сматывался на работу. Кавех так и не узнал, что это за особые методы заработка, которые так усердно практикует Чайлд, но, если быть честным, ему и не хотелось это узнавать. Главное, что он рядом, хоть и не так часто, как хотелось бы. Чайлд даже пару раз встретился с Тигнари, который старался навещать Кавеха как можно чаще наведываться в общежитие друга. Они даже смогли поговорить о случившемся, пусть и очень скомкано и без упоминания имен. Это уже большой успех. Тигнари не один раз настаивал на походе к психологу, но Кавех не переставал отказываться, уверяя его в том, что прекрасно справляется со своим состоянием. Это с натяжкой тянет на правду, и Тигнари это знал как никто другой, но продолжал грустно наблюдать за тем, как его друг пытается выкарабкаться из ямы, в которую сам себя закопал. Они дважды выбирались в знакомые одному лишь Тигнари кофейни и проводили там от силы час, потому что нервные оглядывания Кавеха всегда наталкивали на мысль, что он уж слишком хочет обратно домой. В целом, то, что он смог собраться и выйти на улицу только для того чтобы встретиться с другом, Тигнари уже невероятно радовало. Из их скупых диалогов (Кавех неуютно чувствовал себя в обществе, поэтому предпочитал разве что реагировать на монологи Тигнари) Кавех узнал, что у Тигнари с Сайно все хорошо. У них уже было неловкое признание, со всеми последующими действиями смущающего характера, но они решили подождать какое-то время и лишь потом начать отношения. В целом, это в духе Тигнари, поэтому Кавех не сомневался, что это предложение было его инициативой. Он не сомневался, что у друга все будет замечательно с его будущим парнем. Хоть у кого-то… Его распорядок дня претерпел некоторые изменения, но в общем то остался все таким же. Он все так же спал весь день, просыпаясь то ближе к ночи, то не засыпая вовсе. Сон великолепно спасал от всех душевных недугов, Кавех не был исключением. Конечно, даже собственные нелепые фантазии имели свойство доводить до слез, но к этому уже стоило привыкнуть. Первый снег выпал еще в ноябре. Кавех наблюдал его, куря пятую сигарету на обветшалом балкончике своей комнаты. Он правда растаял на следующее же утро, но свою миссию выполнил. Зима грядет. В родном городе Кавех не любил зиму и вряд ли сможет полюбить ее здесь. С самого детства он любил тепло, а холодное и снежное время года старался забить делами. Детские игры в снежки и катания на санках его не трогали. Да и в их местности редко можно было застать такое количество снега, чтобы из него можно было бы слепить хоть что-то. Чаще всего это разве что слякоть на улицах и попытки погоды в создания снежного одеяла, которое таяло в тот же миг, как выпадало. Из рассказов Чайлда Кавех узнал, что зимы в Снежной суровые. Однако его друг всегда тепло отзывался о снежных просторах своей родины. Как только в Сумеру показался первый снег его друг уже купил билеты на родину где-то в конце декабря. Он сильно хотел повидаться с семьей, которую не видел уже полгода. Они собирались встретиться в родном городе Чайлда и отпраздновать вместе с друзьями семьи. Праздновать новый год на родине предложил Чайлд, которому порядком наскучили золотые цвета Ли Юэ. Он жаждал увидеть поля, покрытые белым покрывалом, да высокие ели, бережно укутанные снегом. К слову, он предложил Кавеху праздновать вместе с ним и его семьей, но Кавеху было слишком неловко просить друга о таком. К тому же, по его скромному мнению он будет только мешать трепетному воссоединению семьи, а чувствовать себя лишним жуть как не хотелось. Не сейчас. День начался как обычно, по правде сказать, прошлый так и не успел закончиться, потому что кое-кто в лице самого Кавеха так и не ложился спать. Не то чтобы дело было в стрессе (ну, и в нем тоже), скорее ему просто не хотелось ложиться. Знаете, то самое состояние, когда ты устал, но сколько бы не пытался сна не появляется ни в одном глазу? Так вот Кавех страдал этим уже вторые сутки. Спать хотелось безумно, но даже пару бутылок пива не приводили его в сонное состояние, как это было обычно. Приходилось валяться на диване часами, надеясь, что сон как-то сам свалится на его голову и поспит хотя бы три проклятых часа. Судя по всему, его разбитая в дребезги психика считала иначе, поэтому сейчас, когда время на часах уже девять, а ему через час надо красоваться на каком-то «ужасно важном» мероприятии по словам Томы, он мирно докуривал вторую сигарету, наблюдая за тем, как клубы дыма собираются в небольшие пушистые облачка, улетая в одном направлении с попутным ветром. Сам процесс курения успокаивал, а блеклая и мутная картинка перед глазами создавала ощущение чего-то совершенно нереального и невесомого. Мир становился безопаснее, когда в руках тлело любимое Marlboro, а в наушниках играла песня из меланхоличного плейлиста. Кавех старательно избегал любых ассоциации с Хайтамом, хоть иногда и хотелось переслушать «их» песни. Синатра напрочь был вычеркнут из плейлиста, вместе с сопутствующими ему авторами песен, которые хоть как-то косвенно были связаны с Хайтамом. Он заново перебрал все песни, исключая триггеры и стараясь слушать лишь давние треки со своих школьных времен. Картинка его нынешнего музыкального вкуса прекрасно вязалась с прошлым, поэтому никаких особых потерь подобным решением он не понес. Чайлд уже отписался в диалоге, говоря, что заедет за ним вместе со Скарамуччи. Что за отношения между ними Кавех так и не узнал, но друг Чайлда сравнительно часто мелькал и в жизни Кавеха. Это не раздражало, ни в коем случае, скорее навевало некоторый смутный интерес. Как личность Скарамуччи казался закрытым, но слушателем он был отличным, да и судя по высказываниям Чайлда он и как друг очень верный, правда слишком много пьет и вроде даже что-то употребляет. Чайлд был против подобных вредных привычек друга, но стоило ему высказать это в слух при Скаре, как тот без промедления посылал его в пешее прося «рыжего» не вмешиваться в его жизнь. Кавех не знал, как он относится к наркотикам. Он никогда их не употреблял и вроде бы ему даже не хотелось пробовать, но некоторые из его знакомых уж слишком часто заводили разговоры о волшебной траве, фенах и остальной непонятной чепухе. Оно и понятно, он учится в художественном учебном заведении, а творцам свойственно злоупотреблять всеми возможными средствами для получения вдохновения. В Академии, конечно, следили за наркоманами и иногда даже отправляли к местному психологу, но это никак не избавляло от множественного процента травокуров. В любом случае, Кавех к их числу не относился, ровно так же, как и Чайлд. Они безусловно баловались алкоголем, иногда в выходящих за рамки приличия количествах, но на большее не шли. Сигарета успешно докурена, окурок утоплен в груде пепла на жестяной крышке из-под закруток переданных Чайлдом. Таким образом деликатесы Снежной оказались не только вкусными, но и полезными в быту. Сальные волосы собраны в пучок, исхудавшее бледное лицо намазано кремом, от жутких синяков под глазами безуспешно пытаются справиться золотистые патчи. Такая картина мира успела приесться, но каждый раз, когда он хотел взяться за ум и что-то изменить в своей жизни попытка всегда оканчивалась глобальной неудачей и истериками до самого утра. Кофе и утренняя сигарета весь его завтрак. Многие назовут это его отсутствием, но Кавех рад, что в него лезет хотя бы крепкий бодрящий напиток, от которого не хочется часами сидеть около унитаза, сдерживая рвотные позывы в ожидании, когда это все закончится. Сегодня в нем еще остались нотки продуктивности, поэтому за двадцать минут до выхода он решается помыть голову, волосы на которой наглухо пропахли сигаретным дымом. Когда полотенце уже снято с головы, он подходит к гардеробу, вытаскивая рандомную черную вещь, и напяливая ее на себя. Что это? Очередная черная водолазка и пиджак для приличного образа? Удивительно. Не хватает только вытащенных из шкафа черных очков. После того как волосы были высушены и расчёсаны, его сборы подошли к концу, осталось разве что собрать сумку и выйти из дома. На улице резко похолодало, поэтому наличие пальто уже не могло оспариваться. Когда Кавех повязал на шею красный шарф, он задумался о том, хочет ли он вообще сегодня идти в Академию. Раньше подобных мыслей у него даже не возникало, но все меняется. К сожалению, он уже отписался Чайлду о том, что придет и договорился встретиться с ним у выхода из его общажного корпуса. При ином раскладе он бы не думая решил остаться дома, но сейчас, когда дверная ручка скрепит под его ладонью, а ключи пару раз проворачиваются в дверной скважине, Кавех понимает, что пути назад уже нет. Машина уже поджидает его внизу, а Чайлд, намытый и набритый, постукивает ногой по плитке, нервно поглядывая на время. Его приветствуют недолгими объятьями и схватив за рукав ведут в черную тонированную машину, за рулем которой сидит Скарамуччи, кажется, совершенно не подходящий для роли водителя. Их общение состоит из парочки дежурных фраз, вопросов о самочувствии Кавеха и дружеских похлопываний по плечу. Город проносится за окном машины, затемненный на два тона, увлекающий взгляд Кавеха, как ничто иное в этом мире. Под спокойные хиты он задумывается о незначительных мелочах, стараясь не цепляться за философские рассуждения, чтобы не сделать утро еще более поганым. Скарамуччи и Чайлд что-то увлеченно обсуждают, но Кавех не вслушивается, предпочитая быть молчаливым наблюдателем мыльной окружающей среды. Его не интересуют обсуждения серой погоды, очередных планов на поход в бар и иные обсуждения друга с его приятелем. Когда скрипка затихает, за окном показываются знакомые ворота Академии. Прощаясь со Скарамуччи он выходит из машины в сопровождении Чайлда. Тот, хоть и не жалел его из-за проблем со зрением, все равно предпочитал хватать за руку в общественных местах. На удивление Кавеха, он рядом с другом не чувствовал себя ничтожным слабаком, взывающим разве что сочувствие и жалость. Чайлд не сразу сориентировался, что делать с внезапно всплывшей информацией, но через время стал привыкать и возвращаться в привычное русло общения, разве что, изредка оказывая какие-то знаки незначительной заботы о слабовидящем. Больше они эту тему не затевали, решив, что одного неловкого признания было вполне себе достаточно. Далее не происходит ничего необычного: они выкуривают одну сигарету, сидя на лавочке около входа в учебное заведения, слушая восторженные возгласы старшекурсниц о сегодняшнем мероприятии. У Кавеха сие событие таких же эмоций не вызывало. Ему хотелось поскорее закончить с этим и вернуться в свою комнату в общежитии, хорошо если с Чайлдом, плохо если без, но все равно лучше, чем торчать в стенах Академии. После небольшого дежурного монолога Чайлда о состоянии Кавеха, в котором он высказывает не единожды сказанную мысль уходить из Академии, если ему вдруг станет плохо, они неспешно заходят в стены учебного заведения. Самый обычный процесс прохождения через охранников и турникеты не занимает много времени, поэтому после того, как верхняя одежда сдана, Чайлд предложил зайти в туалет, потому что ему только что приспичило отлить. Кавеху деваться некуда, находиться на столь опасной территории одному сравни тому, чтобы в одиночку зайти в логово опасного хищника. С Чайлдом поспокойнее. Он выступает своего рода защитным барьером от всякого рода неприятностей: случись что сразу бежит на помощь и помогает решить проблему. Кавех множество раз наблюдал за тем, что его друг вмешивается в диалоги с преподавателями, чтобы замолвить за него словечко, чтобы хоть как-то сгладить проблему его посещаемости. — Только умоляю тебя, не молчи, если тебе станет хреново, — крикнул Чайлд из своей кабинки стоящему около зеркала Кавеху, который решил лишний раз вымыть руки. — Да-да, я все это уже слышал. — Как говорит моя бабуля «слышал не значит слушал», — Чайлд многозначительно нажал на кнопку слива и застегнул ширинку своих рваных джинс, — Не, я серьезно, в такой ситуации не стоит храбриться. Мы с твоим другом докторишкой тебя еле выходили после «того инцидента», — назвать все своими словами он не решился. Что ж, Кавех и сам может сказать «после того как тебя нещадно отвергли». — Я понимаю, и я очень благодарен вам за это, но я не инвалид Чайлд, — тут он осекся, смотря на резко замолчавшего Чайлда, который только-только вышел из своей кабинки, — Ну точнее, инвалид, но не бытовой же. — А вот тут бы я еще поспорил, — посмеялся его друг, подходя к зеркалу и обмывая руки водой с мылом, чтобы после в привычном жесте зачесать себе волосы мокрой рукой, по его словам, так они меньше мешаются и не маячат перед глазами, — В твоей комнате черт ногу сломит. — Но ты же у нас рыжая бестия, — Кавех нахально ухмыльнулся под цоканье Чайлда, — И что-то я не вижу у тебя сломанной ноги. — Мне просто напросто повезло. — Ну-ну, пизди больше, — Кавех победно улыбнулся, похлопав друга по плечо, чуть не промахнувшись. — Подъебы признак выздоровления, продолжай в том же духе. Кавех что-то невнятно пробубнил себе под нос, направляясь к выходу из туалета. — Ты мне вот лучше скажи, зачем нам вообще на это «обязательное» мероприятие, — Кавех неспешно толкнул дверь, вываливаясь в шумный коридор, полный студентов с разных курсов и направлений. — Я без понятия, но наш кура—… Э-э, деканат сказал, что явка обязательна. За неловким молчанием скрывалось одно единственное имя того-кого-нельзя-называть. Раньше это выражение приобретало скорее шутливо смущающее значение, а вот сейчас могло обернуться новым поводом для часовой истерики, вызвать которую Чайлду ой как не хотелось. «Значит он тоже будет здесь». Не то чтобы эта мысль пугала Кавеха, нет, скорее ужасала. Он в кошмарах видел, как столкнется с Хайтамом в университетском коридоре. Такое даже представлять не хотелось. Надежда на неловкое примирение не водилось даже в самых дальних уголках подсознания. Больше вероятно, что он просто разрыдается и убежит в неизвестном направлении куда подальше от своего триггера. Подслушав разговор компании особо громких студентов, он узнал, что приехал какой-то приглашенный эксперт из Ли Юэ, который сегодня должен провести обширную лекцию о древнем искусстве. Поговаривали, что он тот еще красавец, хотя его возраст уже уверенными шагами движется к сорока годам. В общем-то Кавеха не особо волновали внешние данные иностранного лектора, учитывая тот факт, что он дай бог разглядит со своего ряда хотя бы сомнительное мутное пятно. Его, конечно, интересовало искусствоведенье, но не настолько чтобы тащиться лишний раз в Академию ради такой «особой» лекции. Чайлд уже успел заболтаться с кем-то из одногруппников, поэтому Кавеху разве что оставалось стоять рядом, да изредка кивать, когда спрашивали его мнение по той или иной теме. Честно сказать, он ни слова не запомнил из всей беседы, потому что успешно провтыкал в пол большую часть времени. Сейчас он бы с радостью послушал успокаивающие песни Ланы, а не торчал в столь шумном и тесном пространстве. Когда двери откроются, вся эта толпа поспешит завалиться в концертный зал, чтобы занять места поудобнее, кто поближе, а кто подальше. Толкучку он не любил по понятным причинам, поэтому мысли о ее неизменном наличии его не то чтобы радовали. Через минут десять-пятнадцать двери зала открылись и один из представителей студенческого совета пригласил всех пришедших войти в зал и занять свои места. Все произошло ровно так, как Кавех и представлял: каждый из студентов поспешил побыстрее протиснуться через проход, от чего у входа образовалась внушительная очередь из куда-то спешащих деятелей искусства. Благодаря Чайлду, который являлся если не самым, то, пожалуй, одним из самых наглых студентов этого учебного заведения, они смогли протолкнуться через недовольную толпу и занять самые удачные места в самом конце концертного зала. Почему-то всем казалось, что если они не вломятся в зал сейчас, то мест не останется и им придется все два-три часа провести на ногах, делая пометки в тетрадях на весу. Кавех не мог этого понять, потому что по его скромному мнению в таком огромном помещении даже с таким количеством народу останется достаточно много свободных мест для всех опоздавших. Гордо усевшись на отбитые у каких-то верещащих девчонок места, Чайлд закинул ногу на ногу, доставая смартфон, предвкушая как все следующее время просидит в сайтах для знакомств. Кавех мог его понять, он сам не знал, чем заняться все отведенное на мероприятие время. В последнее время его умение концентрировать внимание на чем угодно заметно ухудшилось, поэтому он прекрасно понимал, что через, дай бог, час, он если не уснет, то точно просидит в телефоне все оставшееся время, слушая какие-нибудь ненавязчивые песни и залипая на значки приложений на мутном экране своего айфона. Лекция предстояла быть весьма «интересной». Они с Чайлдом за прошедшие пятнадцать минут, кажется, успели обсудить все на свете: от работы, до профилей девушек на сайте знакомств. Чайлд умело свайпал одну за другой, периодически вздыхая от негодования. Кавех даже успел посочувствовать бедным дамам, фотографии которых так легко скидывали в «непонравившиеся». Кажется, Чайлд имел достаточно высокие стандарты для представительниц женского пола. Кавех все никак не мог понять личную жизнь друга, которая казалось весьма запутанной и неясной. Иногда Чайлд ненароком вкидывал какую-то информацию про свои прошлые отношения или про типаж, который его привлекает, но всех этих фактов было ничтожно мало, чтобы сложить паззл воедино. Со Скарамуччи тоже все не ясно: они с Чайлдом вроде и друзья, но вроде и есть между ними что-то такое непонятное. Скарамуччи мог позволить себе и поцеловать Чайлда прямо на глазах всех посетителей клуба и сразу после этого смачно врезать по носу. В прочем, Чайлд не высказывался против, скорее даже наоборот иногда сам дразнил своего друга, так прямо и напрашиваясь на очередную порцию оскорблений и свеженькую пощечину. И все же, понаблюдав за ними со стороны, Кавех не решался назвать их связь отношениями. Скорее, как там говорят, друзья с привилегиями или что-то вроде того? Хотя, разве это вообще его дело с кем спит его друг, а с кем нет? В концертный зал вошел статный мужчина в очках и многозначительно покашлял в микрофон, подходя к стойке и раскладывая там листы с информацией по предстоящей лекции. — Это он? — тихо прошептал Кавех, чтобы не шуметь в резко наставшей тишине. Чайлд многозначительно поднял телефон и направил камеру на лектора, чтобы посмотреть на него поближе через зум на камере. Похмыкав и поразглядывав того с пару секунд, он утвердительно кивнул и Кавех со вздохом откинулся назад. Значит начиняются самые скучные три часа в его жизни, за время которых он даже сбегать покурить в туалет не сможет. — Сразу хочу попросить всех присутствующих для галочки покинуть лекторий и пойти заниматься своими делами. То, что вы вообще соизволили прийти на мою лекцию уже подвиг с вашей стороны, — сказал мужчина, оглядывая присутствующих через стекла своих очков половинок. — А нам за это пропуск не влепят? — выкрикнул кто-то особо смелый. — Нет, все желающие покинуть помещение Академии могут подойти ко мне и я распишусь вам на бланках, — спокойно пояснил мужчина, делая какие-то пометки на принесённых им листах. В начале люди ему не доверяли, но после того, как самый наглый из студентов получил свою заветную бумажку с росписью иностранного гостя особо ленивые представители искусства рекой поползли к преподавателю, чтобы покинуть стены Академии. — Останемся или пойдем к нему? — спросил Кавех, глядя на Чайлда, который все это время разглядывал преподавателя через камеру. — Да чет как-то не очень будет слиться в самом начале, — пролепетал он как-то уж слишком бодро, — Немного неуважительным это не находишь? — Когда ты успел научиться уважать преподов? — Кавех пощелкал перед глазами друга, случайно ударяя того в бровь, от чего Чайлд недовольно шикнул. — Блять, — тихо ругнулся Чайлд, убирая телефон, — Я тебя прошу давай дадим ему один шанс, если он нудный сольемся под предлогом срочных дел. Кавех непонятливо вздернул бровь и пожал плечами, немо соглашаясь. Иногда стоит поощрять попытки Чайлда перевоплотиться в прилежного студента. Хотя с чего это он вообще их предпринимает? — Итак, когда все желающие вышли, можем начинать, — мужчина улыбнулся и покашлял в микрофон, — Меня зовут Чжун Ли, я доктор исторических наук, защитивший диссертацию на соискание ученой степени в своей родной стране Ли Юэ. Благодарю всех, кто решил уделить мне часы своего драгоценного времени. Сегодня предлагаю вам поговорить о древнем искусстве моей родины — он окинул зал взглядом и легким движением руки включил проектор позади себя, — Как я понял вы все здесь своего рода творцы современного искусства, отсюда следует вопрос: какие реликвии Ли Юэ вы знаете? В помещении воцарилась звенящая тишина, пока Чайлд, к удивлению, Кавеха поднял руку и привлек внимания лектора. — Прошу, молодой человек, назовите ваше имя. — Чайлд Тарталья, — заявил тот, встав со своего места и горделиво улыбаясь, от чего Кавех уныло закатил глаза. Вот кто точно любит выебываться. — Приятно познакомиться Чайлд Тарталья. Итак, какой ответ вы можете дать на мой вопрос залу? — Реликвии Адептов Ли Юэ, — выкрикнул тот с дальнего ряда. — Отлично, это правильный ответ, но можете ли вы перечислить названия реликвий, которые вам известны? — Чжун Ли поправил свои очки, сдвигая их к кончику своего заостренного носа. — Мне известны две группы: Стойкость Миллелита и Архаичный камень. — Отлично. А чьи это реликвии и к какому веку их причисляют случаем не знаете? — тон голоса Чжун Ли казалось стал куда мягче, потому что он перестал напирать и сейчас уже скорее искренне интересовался, что еще может выдать ему студент далеко не похожий на типичного зубрилу. — Весь сет Архаичного Камня по легендам принадлежит Властелину Камня Мораксу, который его и создал, а сет Стойкости Миллелитов посвящен храбрым воинам Ли Юэ, которые отважно защищали доверенный им Властелином Камня Разлом, — Чайлд, казалось, аж пылал от чувства своей ахуенности, — Двенадцатый и десятый век. — Превосходно, — довольно пророкотал преподаватель, что-то подчеркивая в собственных записях, — Не забудьте потом подойти ко мне после лекции для выставления дополнительных баллов. Чайлд вальяжно уселся обратно, продолжив залипать в телефон. — Когда ты заделался прилежным студентом, который изучает студенческую программу? — прошептал Кавех тому на ухо. — А, ты об этом, — Чайлд усмехнулся, поднимая взгляд на друга, — Да как-то не мог уснуть и слушал на ютубчике всякое, там и услышал. Ну знаешь, научные подкасты с картинками или что-то вроде того. — Так ты вроде больше по развлекательному контенту тащишься, всякие там челленджи, не? — Ну типо того, просто эти лекции до жути нудные и под них просто ахуенно спится. Кавех понятливо кивнул. Он не мог не согласиться, видео на ютубе с научным контентом словно созданы для сна. Хоть так их и подписывай «История Ли Юэ. Лекции для здорового сна». — Благодаря знаниям господина Чайлда мы с вами услышали названия двух немаловажных древних артефактов. Давайте тогда их поподробнее и рассмотрим. На экране появилась картинка хорошо выполненной презентации с прилагающимися картинками. Преподаватель, воодушевленный ответом его зазнайки-друга начал свой рассказ. На удивление от его спокойного и мелодичного голоса не хотелось спать, разве что чуть-чуть. Он успешно привлекал к себе внимание присутствующих с искренней заинтересованностью внося в темные головы студентов светлые научные факты. По его впечатляющему рассказу было видно, что свое дело он невероятно любит, от чего лекция приобрела не такую тяготящую атмосферу. И все же, как бы интересно господин Чжун Ли не вел свою лекцию, Кавех, который уже пару дней не знал понятия здорового сна или сна вообще, чувствовал, что вот-вот провалится в сон уже на втором часу лекции. В шок его приводила активность Чайлда, который по-настоящему интересовался рассказом иностранного гостя, иногда заводя с ним беседу. Он даже соизволил убрать телефон в сумку, внимательно слушая лектора. Когда Кавех уже начал было дремать его легонько растолкал Чайлд, сообщая, что подсядет поближе по просьбе лектора. Кавех сонно кивнул ему, чтобы сразу после отключиться на ближайший час-полтора. Это стало его роковой ошибкой. Когда через час его разбудил гомон встрепенувшейся толпы студентов, он понял, что Чайлда рядом нет, с трудом вспоминая его предупреждение о том, что он пересядет поближе. Отсутствие друга рядом приводило Кавеха в легкое беспокойство, а давка из студентов у выхода не предвещала ничего хорошего. Его буквально вытолкнули с его тепленького местечка и подхватили в самую гущу событий. Абсолютно сбитый с толку после кратковременного сна Кавех попал в дикую обстановку, где его зажали между пары-тройки тел, которые так и норовили вытолкнуть его из кучу спешащих выйти студентов. Толпа недовольных людей пугает и обычного человека, а такого дезориентированного инвалида по зрению, как Кавеха и того подавно. Он чувствовал, как у него стремительно ускоряется сердцебиение и сбивается и без того не спокойное дыхание. Он боялся упасть в самой давке и быть сбитым напирающими сзади зеваками. Здесь все цвета перемешались в один мерзкий грязный оттенок, силуэты многочисленных людей слились воедино, превращаясь в само подобие затягивающей Кавеха бездны. До этого момента ему как-то удавалось миновать подобные толпы, чтобы не быть сбитым с ног, но видимо сейчас удача не на его стороне. Количество поступаемого в легкие кислорода увеличилось вдвое, а дышать становилось все труднее и труднее. Учащенный стук сердца отдавался эхом в ушах и захватывал каждый уголок сознания Кавеха, заставляя его сконцентрироваться на дыхании, что никогда не является хорошим решением. Когда считаешь собственные вдохи и выдохи, невольно начинаешь дышать все беспорядочнее и беспорядочнее. Голоса студентов смешивались в единый громкий гул, который сбивал Кавеха с толку, заставляя хваться рукой за область сердца и предпринимать тщетные попытки удержать крупицы здравого мышления. Дрожащими руками он потянулся к ушам, надеясь приглушить окруживший его гомон. Слезы накатываются на глаза, во рту непривычно сухо, так что каждое слюноотделение ощущается до непривычного диким, пальцы зарываются в светлые волосы, стягивая кожу головы неаккуратными движениями. Хоть кто-нибудь… Пожалуйста… Помогите… Голова раскалывается, буря тревожных мыслей обрушивается на его голову, сбивая с толку. Он никак не может повлиять на ситуацию. Он не может себе помочь и нет никого рядом, кто мог бы его спасти. Чувство внутреннего одиночества накатывает с убойной силой, а звенящая пустота окутывает потрепанное жизнью сердце. Он совершенно один. — Х-Хайтам… — неосознанно прошептал Кавех, чувствуя, как слезы кривыми дорожками скатываются по его щекам. Он не задавался вопросом почему он на подсознательном уровне все еще желал видеть рядом именно Аль-Хайтама, который так грубо его отшил, растоптав нежные чувства Кавеха со всей неприсущей ему жестокостью. Он не позвал Чайлда, который все это время не щадя себя убивал свое личное время на Кавеха, не позвал Тигнари, которого знает не первый год и которому бесконечно доверяет. Он позвал его. Аль-Хайтама. Тем временем толпа вытолкнула Кавеха через дверь из концертного зала, оставляя ему парочку ссадин на коленках из-за неудачных передвижений ватными ногами. Его мироощущение изменилось в один миг, поэтому сейчас, когда, казалось бы, свобода от давки уже так близко, он не хотел ничего, кроме как спрятаться в каком-нибудь укромном уголке и постараться прийти в себя. Нет, конечно, он не мыслил настолько рационально. Это всего лишь устоявшаяся схема поведения, которая была выработана горьким опытом панических атак и приступов на людях. И дело ведь даже не в стыде или последующих назойливых вопросах. Кавех просто не мог успокоиться пока он не останется один на один со своими истеричными мыслями где-нибудь в сравнительно тихом местечке. Часто ими служили кабинки общественных туалетов или пустующие лестничные пролеты в учебных заведениях. Сейчас и того и того поблизости не наблюдалось, поэтому панически бегая глазами от одной двери к другой Кавех выцепил ближайшую, в которую никогда до этого не входил. Еле ковыляя, он втиснулся между группы из трех-четырёх старшекурсников и дрожащими руками потянулся к дверной ручке, которую дерганным движением опустил вниз, приоткрывая вход в портал в сравнительно отстраненное от мира место. За шмыгнув за дверь он не понял, где находится, просто усаживаясь на пол и притягивая к себе избитые коленки. В спину неприятно уперлась металлическая стойка, немного возвращая в реальность, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась, оставляя Кавеха сидеть в кромешной темноте. Секунды стали минутами, а минуты превратились в час. Отстраненные голоса стали настолько глухими, что за одно мгновение тишина приобрела невыносимо гнетущий оттенок. И тут в голову Кавеха проникла ужасающая мысль, о которой даже не хотелось думать в самых далеких уголках сознания. Она за считанные секунды настолько прочно основалась в его голове, что из простой, казалось бы, тревожной мысли превратилась в кошмарное убеждение. Он ослеп. Мир прекратил свое существование. Он беспомощен, он немощен, он жалок. Ничто и никто в этом ничтожно маленьком мире не сможет ему помочь. Голоса в голове с каждой секундой становились все громче и громче, твердя ему о собственной ничтожности. Глаза покраснели от обильного количества слез, которые успели замочить всю его одежду. Хотелось содрать с себя кожу, пока рыдаешь навзрыд, безудержно прося о помощи. Никто не услышит, никто не придет. Недавно затянувшиеся шрамы на руках неистово зачесались, заставляя руку невольно потянуться к рукавам, чтобы, задрав их по локоть начать безостановочно расчесывать пострадавшие от недавних приступов селфхарма руки. Хотелось почувствовать не только моральную, но и физическую боль. Чтобы переключить фокус внимание, чтобы хоть как-то справиться с надвигающейся бурей. Кровь крапинками стала выступать из разодранных рук, пока ногти Кавеха продолжали усугублять ситуацию. Запястья горели адским пламенем, но он продолжал, зарываясь носом в собственные колени, чтобы хоть как-то спрятаться. Чувство защищённости давно покинуло его, оставляя за собой лишь жалкое ощущение покинутости. Он не мог перестать звать его. Он звал без остановки, иногда срываясь на истошные крики, после переходя на шёпот. Искусанные губы кровоточили, заставляя чувствовать непривычно мерзкий металлический привкус. Так ему, бездарю, и надо. Он ведь ничего из себя не представляет. Слепой творец может создать шедевр? Если вы скажете да, то вероятнее всего лишь из жалости. Никогда еще Кавех не чувствовал, что гниет изнутри, медленно, но верно двигаясь в сторону смерти. Эта мысль его страшила. Он не хотел умирать, но больше всего он не хотел стать посмешищем в глазах общества. На что он надеялся, когда приехал в Сумеру учиться? Что такой как он сможет подняться на вершину искусства и показать, что хоть чего-то стоит? Что за бред. Как же он был наивен. В самый разгар приступа дверь приоткрывается и в комнатушку просачивается приглушенный свет. Фигура в черном костюме проходит внутрь, окликая Кавеха, которому сейчас, впрочем-то, наплевать на события, происходящие за пределами его личного вымышленного мира, состоящего из страданий и боли. Он не замечает ни того, что в пространство проникли лучи света, ни того, что какой-то беспокойный голос зовет его по имени. — Кавех?.. — еще раз зовет его мужской голос, проходя внутрь и включая в тесной кладовой свет. В прочем даже это не возвращает Кавеха с ада на землю. Он никак не реагирует, продолжая хаотично наносить себе новые раны, размазывая кровь по многострадальным запястьям. Его руку аккуратно убирают в сторону, вероятно, осматривая нанесенный им ущерб. Недолгое молчание сопровождается боязливыми поглаживаниями по дрожащим плечам. — Кавех… Я здесь… — в который раз повторяет парень, стараясь обратить на себя внимание. Кавех неуверенно поднимает голову, смотря куда-то в сторону, а не на источник звука. Он не видит его даже при включенном свете. Фантомная темнота не отпускает его и сейчас. — Аль-Хайтам? — Да, я здесь, — тихо подтверждает голос, бережно сжимая чужую подрагивающую кисть, — Я рядом. — Я… — Кавех заикается, ловя ртом воздух, истошно пытаясь выдавить из себя хоть что-то кроме беспрерывных рыданий, — Не верю… Может ты тоже часть этого нескончаемого кошмара? — на выдохе произносит он, продолжая тревожно искать силуэт столь желанного сейчас человека. Как же хочется сейчас увидеть свою неугасающую любовь. — Это правда я, — его руку трепетно сжимают и переносят на слегка обросшее лицо, — Чувствуешь? Разве кошмары бывают настолько реальными? Кавех задушено всхлипывает и опускает голову вниз. В его языке тела чувствуются признаки недоверия к говорящему. — Чувствуешь это, — его пальцем аккуратно проводят по нижней челюсти, — Еще пару лет назад я неудачно воспользовался острым мастихином и заработал этот шрам. Я рассказывал тебе об этом… если ты, конечно, еще помнишь то, о чем я тебе говорил. Кавех на мгновение замолкает, так что в помещении слышатся лишь дыхание двух замерших тел. Он поднимает глаза по направлению к чужому лицу и старательно пытается разглядеть там хоть что-то кроме мутного черного. На глазах начинают вырисовываться какие-то непонятные мыльные пятна, не дающие даже общего представления о происходящем. — Но я тебя не вижу… — тихо шепчет он. Хайтам замолкает, всматриваясь в глаза Кавеха, которые сейчас бесцельно блуждают везде кроме его лица. — Не видишь? — Я слеп. Я ничего не вижу. Воцаряется затяжная тишина, в которой явно чувствуется тяжелый мыслительный процесс в одной единственной голове. — Это все от стресса, — предполагает Аль-Хайтам, на что Кавех лишь удрученно вздыхает, слабо посмеиваясь, чувствуя себя еще более жалким. — Нет, Хай, я никогда не видел твоего лица. — То есть? Кавех, кажется, еще чуть-чуть и впадет в новый приступ истерики, заливаясь болезненным смехом. — Я инвалид, дурак, я почти ничего не вижу. Хайтам впадает в ступор, чувствуется, как его рука дрогнула, а мысли полились нескончаемым потоком. — Я лишь строил из себя зрячего, на самом деле я даже не знаю, как ты выглядишь, — посмеивается Кавех, чувствуя новый приступ плача, — Ты думаешь я реально видел хоть что-то, когда ты показывал мне свои картины? Или, когда мы в первый раз встретились? Или, когда ты прогнал меня? — он вновь начинает захлебываться от слез. — Да все что я видел было сплошным мыльным пятном, в котором ты был единственным источником света. Аль-Хайтам продолжает молчать, чем дает Кавеху шанс продолжать. — Я любил тебя ни разу не посмотрев на твои глаза, твою улыбку. Я любил… того тебя что внутри. Я влюбился в Аль-Хайтама, который увлеченно рассказывал мне про любимые книги, который мог часами напролет говорить со мной об искусстве, с которым мы вместе слушали пластинки старых инди-групп. Того Хайтама я полюбил… — Кавех, я… — Не надо меня жалеть, я знаю, что тебе плевать на меня, — силуэт становится четче, но легче от этого не становится. — Это не правда, я… — Не лги мне хотя бы сейчас… — Кавех, нам нужно поговорить, — просит Аль-Хайтам, сжимая его ладонь сильнее. — Ты уже все сказал… Я… Больше не хочу испытывать ту боль… Кавех резко выдергивает руку, прижимая ее к себе и стискивая челюсть. Лишь он один знает, как сильно тогда ему хотелось упасть в объятья любимого человека. — Дай хотя бы обработать твои раны… — Не смей жалеть меня, слышишь! — сорвался на крик Кавех, поднимаясь на слабых ногах, — Мне не нужна твоя жалость! — Я… — Замолчи, — прошипел Кавех, удерживая себя на ногах лишь с помощью металлической конструкции, на которой стояли ведра и средства для мытья полов, — Я больше не хочу тебя слышать. Лжец. Хайтам замолкает, поднимаясь следом и молча глядя на Кавеха. В его глазах чувствуется вина и скорбь, но Кавех не может это увидеть. Возможно, если бы он узрел это воочию, то согласился бы на такой нужный и важный для этих двоих диалог, но сейчас, когда вместо Аль-Хайтама перед ним красуется красный крест, он хочет лишь одного — убежать отсюда подальше. Он наваливается всем весом на дверь, прилагая кучу усилий для ее открытия и убегает прочь, прижимая одну руку к груди, а другой вытирая поток слез. Хайтам мешкается. Он хочет побежать за ним, обнять, объяснить все, что творилось с ним тогда, прижать Кавеха к себе и никогда больше не отпускать, но он видит, какую травму нанес любимому человеку и боится нанести еще одну, которая поставит в их отношениях жирную точку. Он так и остается стоять в коридоре, глядя туда, где скрылся Кавех, которого он должен был остановить. Он не знает, сколько времени прошло пока он так смотрел на выход на лестницу. От состояния транса его пробудил грубый голос и сжатое в тисках плече. — Эй ты, выблядок, — стоило Хайтаму развернуться на столь невежественное обращение, как в глазах все потемнело от внезапного удара по лицу. Кровь полилась из носа, из-за чего он зажал его рукой, сквозь мутную пелену и звон в ушах стараясь рассмотреть своего обидчика. Желание ответить тем же уходит после того, как перед его глазами начинает маячить лицо рыжего первокурсника, что часто шатается вместе с Кавехом, — Куда он убежал? — Я не знаю, — сухо ответил Аль-Хайтам, вытирая затекающую в рот кровь. Чайлд сплюнул, озлобленно рыкнув. — Чтобы я тебя больше рядом с ним не видел, — сказал он, четко проговаривая каждое слово, — Еще раз увижу — выбью из твоей уебищной бошки всю дурь и заставлю тебя почувствовать все то, что ты заставил чувствовать его. Блять, как тебя еще земля носит, конченный ты кусок уебка. Хайтам ничего не ответил, лишь кидая острые взгляды на Чайлда. Он не посмеет ответить ему тем же. Как бы ни хотелось — он прав. Хайтам заслужил все то, что он только что сделал и сказал. Чайлд демонстративно сплюнул ему под ноги и быстрым шагом направился в сторону лестницы, оставляя Аль-Хайтама одного на едине со своими нескончаемыми мыслительными потоками. *** Кавех не знал сколько времени он просто несся сломя голову по переулкам Сумеру. Ему некуда бежать, не к кому обратиться, не кому высказаться и пожаловаться на жизнь. Чайлд не берет трубку, диспетчер говорит, что его номер недоступен, может разрядился телефон. Тигнари сейчас на коллоквиуме и явно сдал телефон на парту преподавателя. Он один на один со своими проблемами. Единственная дорога, которой он бежал, петляя, иногда спотыкаясь и падая, вела в общежитие Академии, в его маленький скромный уголок в этом мире, где он сможет не врать себе хотя бы парочку ближайших часов. Он не любит Аль-Хайтама. Ему не больно от его присутствия. Он не хотел просто расплакаться на его плече и забыть про все обиды и невзгоды. Нет, он не такой. Все это до крайности неправильно. Гроза на улице не пугает, а лишь предвещает последующие раскаты грома. Дождь еще не успел прийти на улицы Сумеру. Воздух пахнет озоном, деревья колышатся от сильных порывов ветра, а на небе красуется темная клякса, обрушившаяся на всю столицу. Хочется домой. Лечь под плед и никогда больше не вылазить. Замотаться в одеяло и скрыться где-то между пыльных подушек. Поплакать от души, возможно, немного пострадать и выпить чего-нибудь с высоким содержанием алкоголя. Забыться и исчезнуть. Аль-Хайтам был с ним нежен. Он удивительно заботливо отнесся к такому отродью, как Кавех. Может все-таки стоило попытать удачу? Выслушать его, узнать, что он думает, получше рассмотреть его мыльное и нечеткое лицо. Может на самом деле он не злодей? Может он тоже любит его? Но тогда почему он тогда сказал эти слова. Я не умею любить. Относится ли это к Кавеху или он так попытался ему исповедоваться? Явно нет, тон его голоса с натяжкой походил на светские доверительные беседы. Он был зол. Не ясно на кого, может на Кавеха, а может и на весь мир? Но разве можно его оправдывать? Он просто взял и ударил его в самое нежное и чувствительное место. Это ведь даже хуже ножа в спину. Но что, если он не специально? Может у него была на то причина, о которой Кавех даже не догадывается? Тогда все, что произошло, это нелепица и одна неаккуратная ошибка, которая привела к подобным последствиям. Никогда раньше за этот месяц Кавех так много не думал об Аль-Хайтаме в таком ключе. Он старался больше никогда не возвращаться к этой теме, но сейчас казалось, что это единственное, о чем он вообще может думать. Кажется, он окончательно сходит с ума. Рука судорожно роется в сумке в поисках ключей. Охранник не говорит ни слова в сторону влетевшего Кавеха, отпуская его восвояси. Всем в целом безразлично его состояние, стоило привыкнуть. Дрожащей ладонью он дотягивается до заветного кусочка металла, неумело тыкаясь им в дверную скважину. До чего же жалко. — Извините, — обратился к нему парень, голос которого он уже где-то слышал, — Не подскажете, это комната 327? Кавех заторможенно оборачивается и смотрит на знакомого незнакомца в упор. Светлые волосы, хрустально-чистый голос и чехол с музыкальным инструментом за спиной. Скрипач с улицы, которого он встретил в тот день. — С вами все хорошо? Выглядите неважно. Кавех глупо моргает, отвечая ему легким кивком. Нечего ему сейчас раскидываться своим дрожащим голосом на право и налево. — А это случайно не вы стали моим случайным слушателем где-то месяц назад? — парень поставил чемодан около двери стал приглядываться, — У вас необычно красивая внешность, такую трудно забыть. Помните меня? Я, Альбедо, играл одну композицию на скрипке на территории центра города. Кавех уже успел понять кто перед ним, но сейчас, когда он пережил очередное предательство говорить с людьми не хотелось от слова совсем. — Та, — он указывает на соседнюю комнату, — 327. — Оу, — кажется, Альбедо ожидал не такого ответа, — Что ж, спасибо. Кавех оборачивается к своей двери, пока парень катит чемодан к своей дверке. С трудом, но у него получается толкнуть ключ в скважину и открыть дверь в свой дом. Он смотрит в привычное помещение и вдыхает здешний пыльный воздух. Уже давно стоило убраться, но он все никак не мог собраться с силами. Он уже решился сделать шаг в свой мир забвения, как вдруг его снова окликнули. — Раз уж мы соседи, вы не против познакомиться? Я не навязываюсь, просто на этом этаже живут только льготники и тут как-то пустовато. Хочется хотя бы узнать своих немногочисленных соседей. Как вас зовут? — Кавех, — медля произносит он. — Красивое имя, Кавех, — Альбедо проходит ближе, протягивая пачку сигарет, — Покурим? — Идет.