in arte libertas.

— Можешь сделать еще одну кружечку кофе? — Кавех не отрывается от холста, представляя в голове подмалевок и размышляя, как грамотнее выстроить первичный рисунок гипсовой головы. Он наклоняет голову набок, поглядывая на скетч с другого ракурса, смешно хмурясь от непонимания правильности композиции, которую видел сплошным мыльным пятном.    — Не многовато ли будет? — с кухни слышится легкая мелодия, которая повторяется уже не в первый раз, часто зацикливаясь на одном и том же моменте, — Это уже четвертая, а еще только обед.   — Я не могу работать без него, — Кавех, вздыхая, поднимается со стула и плетется на кухню, шаркая пушистыми тапочками по полу и впоследствии жалостливо строя глазки, — Ну, Альбедо, пожа-алуйста. У тебя прекрасно получается варганить кофе, — наблюдая недовольный взгляд Альбедо, Кавех решил надавить еще раз, авось прокатит, — Хотя бы еще одну кружечку, прошу?   Альбедо откладывает скрипку в сторону и легко вздыхает. Он не нанимался в няньки взрослому парню, которому уже самому сподручно совершать все желаемые действия. Однако, волшебное слово «пожалуйста» сказано, остается разве что повозмущаться еще толику времени и дать взрослому чаду то, что он так хочет, а то поди еще жаловаться будет. От представлений Кавеха, как непоседливого малыша, на лице Альбедо расцвела нежная улыбка.   — Это последняя.   Кавех победно щурится, резво усаживаясь за стол и наблюдая за тем, как умелые руки музыканта орудуют над кофейным зерном, погружая их в измельчитель. Руки у музыкантов всегда такие красивые, или это замечают разве что скульпторы и художники?   — На каком молоке хотите на этот раз, господин скульптор? — спрашивает Альбедо, заглядывая в холодильник, который совсем недавно «ломился» от количества продуктов в нем. Кавех, к слову, был не против провести закупку самым необходимым. Альбедо правда отрицал, что пиво имеет столь большой процент важности, но сильно возражать не стал.   — На миндальном, господин скрипач.   Альбедо расплывается в доброй ухмылке, понятливо кивая, и включает измельчитель, подтягивая к себе пачку сигарет. Кавех тут же поднимается, протягивая ему зажигалку из кармана своей пижамы. Солидарность куряк, не иначе.   — Весьма признателен Вам, господин скульптор.   Кавех хохочет, опираясь локтем на угол стола и прикладываясь щекой к раскрытой ладони. Его нога игриво шатается под столом, пока личный бариста включает плиту. Такие шуточные обращения уж слишком хорошо справлялись с задачей поднимать ему настроение.   — Как успехи? — спрашивает Альбедо, раздумывая над тем, чем они будут ужинать сегодня. Выбор не велик, но все же имеется. Его трудами в холодильнике Кавеха появились продукты первой необходимости. Скромно, ничего не скажешь, но что еще нужно для счастья студентам? Правда, две упаковки растительного молока не входили в их планы, но Кавех, кажется, чихать хотел на свой бюджет, закупаясь по полной программе.   — Пойдет, — Кавех тряхнул головой, чтобы непослушные волосы открыли ему и без того неважный обзор на кухню, — Набросок готов, до сдачи еще есть время. А твои?   — Никак не могу выучить второй акт. Кажется, я немного сбиваюсь, стараясь угнаться за чистотой звучания.   — А мне кажется получается отлично, — наблюдая за тем, как Альбедо смачно потягивает дым, Кавеху самому захотелось закурить.   — Это только со стороны, но спасибо.   Альбедо разворачивается к Кавеху, опираясь поясницей на столешницу. Зажав сигарету между губ, он задумчиво поглядывает на скрипку. Инструмент ответил ему молчанием, а упорная игра в «гляделки» не произвела должного эффекта.   — Какой сегодня день недели? — пепел небрежно летит в раковину, пока Кавех хлопает себя по карманам в поисках телефона, который оставил в комнате рядом с мольбертом.   — Понедельник вроде как, — напрягая все мозговые извилины, вспоминает он. Понедельник ведь? Или все-таки вторник?   — Надо навестить Кли.   Кавех замолкает месте с Альбедо, потупив взгляд в пол.   Они живут вместе всего пару недель, но уже успела наступить снежная зима. Они неплохо спелись на почве взаимного шквала дерьма в жизни. После незабываемого приступа Кавех смог открыть почти-незнакомцу свою душу и вывалить на него все произошедшее, совершенно не стесняясь и не боясь осуждения. В тот вечер Альбедо внимательно слушал его, периодически уточняя детали весьма невнятной истории. Они говорили до самого утра, пока Кавех окончательно не успокоился и не заснул прямо за кухонным столом. В этот же вечер он решил самолично отблагодарить Альбедо, заглянув в его комнату под предлогом смертной скуки. Они пили кофе и разговаривали обо всем, кроме событий прошлого дня. Кавех старался не поднимать эту тему, а Альбедо, не задавая лишних вопросов, придерживался его негласного желания. На четвертые сутки Кавех предложил Альбедо пожить в его комнате, пока он обустраивает свою.   Им обоим было одиноко, поэтому при таком «забавном» стечении обстоятельств было принято решение о некоторого рода «сотрудничестве». Они будут жить вместе, но при этом никто никому ничем не обязан, никаких неудобных личных вопросов, только молчаливое понимание и принятие. Своего рода свободный союз без каких-либо обязательств. Они не были в отношениях, нет, но при этом спали в одной комнате и готовили друг другу завтраки по утрам. Всего-навсего два одиночества, которые нашли решение своих проблем в компании друг друга. По крайней мере так думал Кавех.   Их основной темой для обсуждения стало искусство. Кавех не уставал рассказывать о любимых художниках и скульпторах, а Альбедо молча внимал его словам, после дополняя обсуждение своими восхищенными речами об известных музыкантах прошлых времен. Они оба — люди искусства, и находить язык на этом поприще оказалось также просто, как дышать. Но по вечерам они говорили о ином, о ранее запретном. Как наступало время темноты, Кавех включал свою меланхоличную натуру и боязливо заводил диалог о своей больной теме — безответной любви. Так вышло, что Альбедо узнал все об Аль-Хайтаме, так ни разу и не повстречав его. Как только диалог медленно перетекал в это русло, Кавех больше не затыкался, высказываясь о наболевшем часами без перерыва. Альбедо не вмешивался в его рассуждения, служа тем самым пустым стулом в гештальт терапии.   Кавех, кажется, потихоньку стал свыкаться с мыслью, что сколько бы времени ни прошло, он все равно будет помнить Аль-Хайтама, даже несмотря на все совершенные им действия. Все их знакомство состоит из череды случайностей, которые как паутина опутали бренную голову Кавеха, соединяясь в прочную неразрывную сеть. Он же выступал в роли назойливой мухи, что ни в жизнь не сможет выбраться.      — Я могу сходить с тобой, если тебе будет так… — Кавех еле-еле сплетает слова в что-то хотя бы отдаленно похожее на связанное предложение, — Легче?   — Мне не так тяжело, как может показаться на первый взгляд, — Альбедо заправляет прядь светлых волос себе за ухо, вслушиваясь в тишину, прежде чем продолжить, — Да, она моя сестра и она серьезно больна, но я рад, что все еще могу видеть и слышать ее, — уголки его губ нервно дергаются вверх, образуя подобие кривой улыбки, — Большего для счастья мне и не нужно.   Кавех улыбается из чистой вежливости, искренне не понимая, что творится в голове его новоиспеченного соседа. Будь он в подобной ситуации — совершенно не знал бы, что испытывать. Вероятно, Альбедо уже свыкся с мыслью о том, что кое-что в этой жизни неизбежно… Даже если, это кое-что — смерть его единственной сестренки. Но ведь это нормальное явление для людей — хранить крупицу надежды до самого конца, даже если для нее совершенно не осталось места? Кавеху было страшно подумать, через сколько стадий принятия пришлось пройти Альбедо, чтобы прийти к тому, что он имеет сейчас. Этот спокойный на вид человек испытал в своем молодом возрасте столько непосильной боли и продолжает как ни в чем не бывало улыбаться и творить. Не исключено, что музыка для него сродни волшебной таблетки, которая избавляет от гнетущих мыслей о неизбежной смерти самого близкого человека.   Альбедо, всем своим видом напоминая римскую статую, в задумчивости выдыхает едкий дым, наблюдая за тем, как причудливо он клубится, прежде чем вылететь в приоткрытую форточку.   — Твое кофе, — мирно произносит он, ставя кружку с теплым содержимым прямо перед носом Кавеха. Тот в свою очередь полностью выпал в другое измерение, состоящее разве что из хаотичного потока мыслей различной степени тяжести, — Если сам этого хочешь, можешь навестить Кли со мной. Думаю, ты ей понравишься.   Кавех, с трудом переваривая сказанные Альбедо слова, кивнул, внутренне понимая, что Альбедо искренне хочет оставить память о своей сестре в сердце еще одного непричастного ко всему этому человека.   — Я буду только рад познакомиться с ней лично, — объявил Кавех, подхватывая кружку и скрываясь в соседней комнате.   ***       Вечер самой обычной среды. Морозный ветер так и норовит заглянуть за шиворот и пощекотать голую шею, снег липнет к очкам, а снежное покрывало неудобно проминается под ногами. Почистить эту белоснежную поляну еще не успели, поэтому приходится разгребать ее вручную, а если быть точным — «вножную». Время на часах почти пробило полночь, но небо светлое, как днем, от обилия белых облаков, через которые даже лунные лучи не в силах пробиться. На улочках Сумеру не так уж и много людей, кажется, только работяги, что спешат с суток, владельцы собак, у которых просто не осталось выбора, да случайные одиночки, которым кажется любая погода нипочем. Теплый вязанный шарф греет горло, ранее настрадавшееся от осеннего сезона простуды, куртка с меховым воротом, согревает в силу своих возможностей, оледеневшие кисти рук спрятаны в карманы — единственное спасение от наступающих зимних холодов. В Сумеру сыро, не так морозно, как в Снежной, зато очень ветрено и влажно. В такую погоду людям свойственно греться дома, лениво перебирая библиотеку  рождественских фильмов, в преддверии долгожданного праздника. Двери магазинов начинают украшать искусственными елками, что для Сумерского климата выглядит даже как-то иронично. Снег здесь не такой частый гость, но в этом году горожанам неслыханно повезло и по прогнозам синоптиков зима предстоит быть щедрой на осадки.   Дома ждет теплый чай с имбирём и едва начатая скульптура. В крафтовом пакете прячутся новые книги, новое утешение для истосковавшейся души. Все постепенно возвращалось на круги своя, но зима имеет свойство вводить разум в меланхоличное состояние. Ностальгия по недавнему прошлому, обдумывание старых поступков и ситуаций, которые порядком изменились под влиянием человеческой памяти.   Кавех планировал провести эту зиму, как и все последующие зимы, с одним конкретным человеком, который некогда был так близко, что можно было дотянуться, а сейчас казался недостижимо далеким. Правильно ли он все понял? Может у него все-таки был какой-то хрупкий шанс на счастливый финал? А может судьба таким образом приготовила ему болезненный, но полезный урок? Множество вопросов остаются без внятных ответов, сопровождаясь чередой из выкуренных сигарет. Под влиянием зимнего состояния в плейлисте начинают появляться песни из старого плейлиста. Какое Рождество без Франка Синатры, песни которого годами заполняют улицы и помещения в канун священного праздника? В наушниках на повторе вертятся строчки из немалоизвестной «Let it Snow». Большего для ночи этого дня Кавеху и не нужно.   Рука неохотно выглядывает из кармана наружу, извлекая пачку сигарет с зажигалкой в придачу. В быстром движении чирканья зажигалкой читается откровенное намеренье побыстрее спрятать ледяную кисть обратно в теплое местечко. Когда дым заполняет легкие, Кавех проворачивает выученный годами трюк курения без рук. Все очень просто: зажимаешь сигарету между губ, втягиваешь дым и выдыхаешь его через приоткрытые уголки губ. Ничего сложного, но есть одна неприятная деталь — пепел сам себя не стряхнёт. Поежившись от холода, Кавех спешно стряхивает пепел с сигареты, пряча руку в породнившийся карман. Он никуда не спешит, разве что тело уже давно нуждается в горячем чае и сытном ужине. Но настроение на удивление весьма хорошее.   Подбираясь к дверям общежития, Кавех останавливается на крыльце, топая ногой по земле, в попытках ее согреть. Он находится перед лицом трудного выбора: погулять еще и окончательно одубеть или зайти домой и провести заслуженный ленивый вечер.   Его долгие размышления прерывает поступающий звонок и быстрый ответ.   — Ужин уже готов, ты скоро? — звучит мягкий голос по ту сторону телефона. — Я стою прямо у входа в общагу, — незамысловато отвечает Кавех, поглядывая на мыльные снежные пейзажи.   — Почему не заходишь?   Кавех тушуется перед ответом. Будучи недавно вырванным из мыслительного потока, он еще не совсем успел адаптироваться к устной речи.   — Есть настроение еще погулять.   — Вот оно как, — Альбедо кажется закрывает сковородку крышкой, — У меня тоже есть желание пройтись, поэтому забегай домой, я переоденусь, и прогуляемся до парка неподалеку.   Кавех усмехается. Как оказывается все легко, когда есть кто-то рядом.   — Хорошо, жди, я уже поднимаюсь, — говорит он, туша сигарету об засыпанные снегом перила и выкидывая окурок прямо в урну.   ***   Противно светлые коридоры больницы, с таким же блевотным слепящим глаза освещением, запах, от которого до невыносимости свербит в носу и гробовая тишина, разве что шныряющие туда-сюда сотрудники больницы дают понять, что это не внушающее никаких, хотя бы отдаленно «светлых» чувств место, реально существует.   Детское отделение онкологии.   От одного этого словосочетания внутри что-то мерзко вздрагивает. Заставляя себя подавить порывы искусственно вызванной тошноты, Кавех косится на совершенно непроницаемого Альбедо. Он здесь не впервой: коридоры выучил наизусть, нужную палату узнает из тысячи таких же, имена лечащих врачей и медсестер у него отлетают от зубов. Его ледяное спокойствие пугает и настораживает одновременно. Ну не может здравомыслящий человек, который по всем признакам «в порядке» быть настолько спокойным при всех окружающих его обстоятельствах. Кавех просто не может представить как Альбедо плакал, когда узнал столь страшную новость. А плакал ли он вовсе? Такой человек как он кажется всегда таким же безучастным, как врачи в государственных поликлиниках. Словно все происходящее в его жизни не более, чем акт очередного драматического произведения.   «Глаза не врут», но хрустально-чистые глаза Альбедо не выражают ничего, что могло бы выдать его истинные эмоции. Он не из тех людей, что погряз во лжи — Кавех это знает, но каков он на самом деле, кажется, загадка для самого Альбедо.   — Нам сюда, — Альбедо непринужденно указывает рукой на белую дверь с табличкой «404». Кавех где-то слышал, что четверка в Инадзуме и Ли Юэ имеет значение «смерти», как хорошо, что его друг из Мондштадта и не верит в такие мрачные вещи.   Кавех сконфуженно уткнулся взглядом в пол, нервно теребя края рукавов своего светлого свитера. Ему одновременно неловко и неясно страшно. Он боится представить, какие эмоции его ожидают за этой неестественно тяжелой дверью. Пальцы рук мертвецки холодеют, и даже не от того, что в посещении холодно, а за окном бушует промозглый зимний ветер. Из раза в раз он привык продумывать цепочки тревожных событий, чтобы успеть к ним подготовиться, но это раз ни в какое сравнение не идет с его предыдущим опытом. Его понимание смерти, как естественной вещи, через которую суждено пройти всем ныне живущим, очень хрупкое. В таких ситуациях Кавеху было тяжело оставаться реалистом и смотреть на вещи с рациональной точки зрения. Именно поэтому для него остается загадкой, как это удается Альбедо. Неизведанный Бермудский треугольник, внушающий чувство первородного страха.   Заметив реакцию сожителя, Альбедо как ни в чем не бывало берет его за руку, спокойно оценивая его состояние. Его глаза похожи на айсберг, за верхушкой которого скрывается километровая толща льда, уходящая своими корнями далеко в бездну. Кавеху от этого становится не по себе и он боязливо отводит взгляд в сторону, словно задумываясь о чем-то.   — В палате есть плед, если мерзнешь, я одолжу один для тебя.   Только и всего.   — Хорошо.   Уголки губ Альбедо натягиваются в мрачном подобии улыбки, прежде чем он дергает ручку больничной палаты.   Наблюдая за мгновением, когда из-за двери просачивается вид на угол комнаты, Кавех чувствует, как воздух в легких тяжелеет, обращаясь в камень. Кажется дыхание на доли секунды становиться недоступной функцией организма, до того момента, как Альбедо не зовет девочку по имени. Это мягкое, словно пуховое одеяло, обращение к сестре сбивает Кавеха с толку, выталкивая с глубины на поверхность.   — Ты спала, малышка? — Альбедо бесшумно подходит к кровати, на которой сидит сонная девочка в красной шапочке, потирая заспанные глаза, в которых читается непосильная для ребенка ее лет усталость.   — Ты пришел, братик, — протягивает она сквозь зевок.   Кавех, словно обращенный в греческую скульптуру, взглядом жестокой Медузы, остается стоять в проходе, пока до него не доходит речь. Эта девочка, как бы так не соврать, походит одновременно на героя народной снежнянской сказки, и вместе с тем на уставшего от жизни взрослого, за плечами которого успел собраться огромный багаж опыта различной степени тяжести. В его памяти запечатлелся взгляд девочки, когда она, кажется, окончательно вышла из глубокой фазы сна и по-настоящему взглянула на пришедших в ее царство гостей. Эту искру Кавех никогда не забудет. Вот что называют жизненной силой и усердной борьбой. Это пламя не свечи, нет, а затухающего лесного пожара. Настоящее стихийное бедствие, увлекающее за собой всё живое. Настолько сильное чувство читается в юных очах.   — Ты же говорил, что придешь позже? Я ждала тебя так сильно, что успела уснуть, пока разговаривала с Додоко.   Кавех в непонимании склоняет голову на бок, пока Альбедо не передает девочке плюшевую игрушку с соседней полки.   — О чем разговаривали? — нежно, словно воплощение объятий любящей матери, уточняет Альбедо.   — Да о многом! — девочка пускается в перечисления, пока ее брат придвигает к кровати стул и садится напротив, взглядом приманивая Кавеха ближе.   Когда девочка начала запыхаться от множества сказанных слов, которые требовали здоровых легких, не пораженных метастазами, Альбедо аккуратно прервал ее, представляя еще одного пришедшего в обитель Кли.   — Это Кавех, мы с ним живем вместе, — только на этом обрывке фразы Кавех заставляет натянуть на лицо фальшивую улыбку, чтобы не передать девочке свой откровенно мрачный настрой.   — Он похож на принца! — Кли, впервые обратившая на него взгляд своих по-юному светлых глаз, чудилась совершенно невинной. Лишь когда до Кавеха дошел смысл фразы девочки, он понял, что в его душе что-то начало таять.   — А ты похожа на принцессу, — Кавех с трудом двинул ногой, чтобы сделать шаг, а после второй по направлению к больничной койке.   Кли наивно и по-детски похлопала руками в ладоши, обращая взгляд на братца.   — Тогда братишка мой сторожевой дракон! — Альбедо на такое замечание лишь легко посмеялся.   — Разве я похож на дракона? — он протянул руку сестре, чтобы удерживать ее бледную и слабую ладошку в своей крепкой и надежной.   — Ты жутко страшный, когда приходит время разговаривать с дядями и тетями врачами!   — Вот как, — Альбедо щелкает ее по носу свободной рукой, — А кого это я просил не подглядывать, а, малышка?   — Ай-яй-яй! — Кли потирает ушибленный нос, а после заливается звонким смехом, схожим с перезвоном множества колокольчиков, — Я больше так не буду!   Кавех находит себе более-менее безопасное место в палате, стараясь уследить за нитью разговора двух внешне похожих на друг друга и столь внутренне разных брата и сестры.   Постепенно его сердце оттаивало и вместе с этим появлялось легкое ощущение эйфории. Послетревожное состояние не то чтобы было приятным, но его нереальное послевкусие заставляло Кавеха испытывать долгожданное облегчение. Когда его глаза стали уверенно взирать на мыльный силуэт маленькой героини, он потихоньку стал вмешиваться в их незамысловатые диалоги, настолько сильно забываясь, что, когда на личико Кли вновь обрушилась усталость, он с удивлением обнаружил, что прошло уже два часа.   Альбедо уже начинал неспешно собираться уходить, укладывая утомленную разговорами сестру спать. Сейчас Кавех наблюдал за чем-то невероятно личным. Лучший друг Кли — Додоко, был аккуратно уложен в ее сложенные ручки, пока ее веки тяжелели, а сюжет сна начал заполнять ее и без того активные мысли.   — У нее сегодня была химиотерапия, поэтому она так сильно устает, — пояснил Альбедо, когда они тихо покинули палату.   — Вот как, — незамысловато ответил Кавех.   Пока они неспешно покидали стены больницы, Альбедо разговаривал разве что со специалистами, уточняя состояние Кли и совершенно незаметно хмурясь, когда его описывали как «тяжелое, но стабильное».   — А где ее соседка? — неосторожно спросил ничего не подозревающий Кавех, когда речь зашла о специалистах отделения и об остальных пациентах.   — Скончалась месяц тому назад.   ***   Альбедо облизывает влажным языком края самокрутки с весьма сомнительным содержимым, создавая очередной шедевр, которым они займутся этим зимним вечером. Кавех внимательно наблюдает за магией процесса создания искусно выполненной отравы. Сегодня им нужно нечто большее, чем просто никотин. День выдался тяжелым для обоих: у Альбедо никак не идет изучение новой композиции, а Кавех совершенно не может совладать с глиной, каждый раз ловя себя на мысли, что вместо заданного образца раз за разом вырисовывает до боли знакомые черты лица. Скрипка вместе с скомканным куском глины летят куда подальше, время отдохнуть так, как далеко не первое столетие делают это многие известные творцы. По-взрослому: отчаянно пошло, наедине с собой и горьковатым привкусом на губах: до отвратительного неправильно, но до невозможности приятно.   Потрескавшиеся от мороза и самоистязания губы Альбедо обхватывают фильтр самокрутки в ожидании поступления необычайно знакомого успокоения. Колесико зажигалки с треском прокручивается, извлекая искры, а вместе с тем подконтрольное пламя. Бумага тлеет, дым погружает организм в воды обманчиво спокойного Тихого океана. Интимность не может быть отвратительной по меркам философов, но что вообще можно найти в деструктивном порыве кроме грязи?   Что из себя представляет краснокнижное животное под названием «искренность»? Как на языке ощущается привкус идеально выверенной лжи? Как называют чувство на грани хаотичной привязанности и неимением выбора? Альбедо смотрит в потолок, видя на нем звезды, пока Кавех смотрит в самого себя, не находя ничего стоящего внимания. Мерзкая каша из пустоты и внутреннего одиночества, доныне незнакомая, но такая родная и привычная. Никто из них не понимает, что они делают, почему диковинная штука, зовущаяся «судьбой», свела их вместе и какой урок они должны извлечь из этой встречи?   — Что ты чувствуешь? — спрашивает Альбедо, после того как Кавех делает вторую глубокую затяжку так, словно делал нечто подобное с самого рождения.   — Облегчение.   Удобная ложь или необходимая правда?   — Тебе не кажется, что все это неправильно? — вопрос с двойным дном в самых ярких красках стиля речи Альбедо.   — Кажется, — Кавех накидывает на чужие хрупкие плечи краюшек пледа в необъяснимой заботе, — Но казаться может многое.   — И то верно, — шепчет Альбедо сам себе, глубже ныряя в пучину неподъемно тяжелых мыслей.   Их диалог похож на вынужденную симуляцию здоровой коммуникации. Беспокоит ли это Кавеха?   Нет. Ему глубоко плевать.   — Мне тяжело говорить, — заключает Альбедо, впервые за все время разговора переводя взгляд на Кавеха.   — Ты можешь сказать мне, что ты хочешь, на знакомом для тебя языке, — скрипка в руке Кавеха выглядит великолепным орудием для убийства оставшихся недомолвок.   Альбедо смотрит на инструмент с минуту, прежде чем мягко обхватить его руками и заговорить на родном для себя языке. Нотная грамота превращается в древний язык, сродни золотой латыни, на которой уже никто не говорит, но единицы в состоянии ее понять. Кавех — та самая исключительная единица, которая слышит в музыке слова.   Руки Альбедо извлекают из скрипки целые оды, и что самое больное Кавех понимает их смысл.   Он говорит на знакомом для Кавеха языке любви.     ***   — Ты точно тепло одета? — спрашивает Альбедо, поправляя Кли ее красный вязанный шарфик.   — Да! Все как ты говорил, — девочка увлеченно начала перечислять слои надетой одежды, под внимательные кивки своего брата. Кавех вновь чувствовал себя лишним, наблюдая за такой душевной семейной сценой. Если судить по словам Альбедо, которые он как-то сказал после предыдущего похода в отделение, Кли Кавех очень даже приглянулся. Дети любили Кавеха, да и он сам был в восторге от пребывания в компании юных светлых умов, еще не запятнанных грязью взрослого мира. Многие говорят, что дети очень разборчивы в людях, от чего называли Кавеха хорошим человеком, но сам Кавех так не считал. Он не сомневался в том, что всякий ребенок неплохо ощущает энергетику человека, но вот то, что дети признают его, казалось Кавеху сущей ошибкой. Сам бы он побоялся назвать себя хорошим человеком, но почему-то каждый считал своим долгом намекнуть или прямо сказать ему об этом. Лесть или правда, не ясно.   — А куда мы сегодня пойдем? — спросила Кли, хватаясь ручкой, обернутой в красную варежку, за надежную ладонь своего брата.   — Это сюрприз, — только и сказал Альбедо.   Кавех слушал в одно ухо, плетясь позади, посматривая разве что на свои ноги, попутно раздумывая о том, через сколько минут он начнет жалеть о том, что не надел более подходящую для их приключений обувь. За столько лет жизни одеваться по погоде он так и не научился.   Минуя стойку регистрации, после небольшой задержки с формальным подписанием документов, они втроем покинули стены «дома Кли».   Когда морозный воздух обжег легкие Кавеха при первом вздохе, он почувствовал небывалое облегчение. Обстановка в больнице нагнетала, поэтому каждый раз, когда они с Альбедо покидали ее, Кавех ощущал, как с души падает целая груда тяжелых камней. Каждый раз улица встречала его белым небом, только загоревшимися фонарями, которые зимой, казалось, горели большую часть суток, снежными полями, которые хрустели при каждом шаге по промерзшей земле, да облысевшими деревьями, которые иногда были прикрыты одеялом из пушистого инея. Снежная сказка, не иначе.   Кавех не знал, что чувствует Альбедо, когда вынужден из раза в раз оставлять сестру в компании чужих людей, но он сам наравне с облегчением ощущал склизкое чувство тоски. Ему не было известно, почему на долю маленькой девочки выпала такая ужасная судьба, но как настоящий эмпат, он чувствовал мерзкое чувство несправедливости. Почему ни в чем не повинный ребенок должен страдать, когда по-настоящему плохие люди жируют в своих домах, наслаждаясь всеми благами жизни?   Все это время он был зациклен лишь на собственных ощущениях, впервые обращая взгляд на малышку, глаза которой казалось слились с окружающей ее обстановкой, отражая в себе всю прелесть морозного сезона. Она смотрела на белое небо, как на что-то совершенно нереальное. Ее радость была невинной и тихой, отражающейся разве что в неловком потирании ручек между собой. Кавех невольно задумался, как часто ей разрешают покинуть стены поликлиники и вот так просто погулять по городу, как это делают все дети. Ведь для нее все эти воспоминания на вес золота, истинное богатство, доступное чуть ли не каждому, но оцененное немногими.   — Пошли? — окликнул то ли девочку, то ли самого Кавеха Альбедо.   И вправду, им пора. Время, выведенное Кли на прогулку, ограничено.   Выходя за территорию больницы, девочка из скромной и стеснительной постепенно превращалась в обычного шумного и жизнерадостного ребенка. Она радовалась мелочам: рассматривала украшения на елочках, подкидывала снег, задавала брату миллион различных вопросов, просила зайти в магазин за сладостями, которые ей нельзя. Она просто хотела жить и Кавех прекрасно понимал это, казалось бы, совершенно естественное для человека желание.   — А мы увидим большую елку? — спросила Кли, дергая Альбедо за края куртки.   — Увидим, только она не такая большая, как в центре, но тебе понравится, — он легко потрепал малышку по волосам, наблюдая, как она радостно вырывается вперед.   Альбедо замедлил шаг, просто следя за действиями своей драгоценной младшей сестры. Кавех поравнялся с ним, иногда кидая косые взгляды на такую душевную и искреннюю улыбку своего «сожителя». Он не мог видеть ее, но прекрасно ощущал атмосферу, отсюда выводы напрашивались сами.   — Когда вижу ее радость, так и хочется творить, — вполголоса проговаривает он, зная, что Кавех услышит.   Тот легко кивает, потому что этот момент откровений не требовал ответа, а спугнуть такой редкий и теплый момент никак не хотелось.   Очень хотелось курить. Он пару раз ловил себя на мысли, что тянется за пачкой сигарет, стараясь нащупать заветную упаковку в кармане, каждый раз одергивая себя от поспешных действий. Курить при больном ребенке не только неправильно, но и эгоистично. Маленький человечек борется за жизнь всеми возможными способами, пока ты самолично убиваешь свой организм, лишая себя того, что Кли и так не имеет.   Все это знакомство привело его к множеству раздумий. Огромное количество мыслей, которые раньше даже не посещали его голову, сейчас копошились на затворках разума словно мухи. Столь глобальные изменения никогда не приводили ни к чему хорошему, но Кавех был уверен, что он просто взрослеет. Тот прежний тепличный образ жизни, что он вел, живя у опекунов ни в какое сравнение не шел с тем, что он испытал за эти полгода самостоятельной жизни. Столько радости и одновременно с тем боли он не испытывал никогда. Реальный мир оказался куда более жестоким, чем он мог предположить. Не такой радужный и идеальный, с множеством погрешностей, словно какой-то неумелый рассказчик пытается научить его жизни через свою книгу. Его не надо учить, так он считал раньше, но сейчас… он не может быть уверен даже в завтрашнем дне.   — Это здесь, — отвлекает его Альбедо, который кладет руку на его плечо, прибавляя шагу, чтобы поспеть за задорной сестрой.   Они прибыли в городской парк. Их пункт назначения.   Кли было полезно гулять на свежем воздухе, но Альбедо привел ее немного за другим. Здесь, посреди маленькой детской площадки, красовалось множество маленьких снежных горок. Дети резвились, то и дело поднимаясь на снежные вершины с ледянками в руке.   Кавех понимал, что организм Кли не выдержит столько же физической нагрузки, сколько без труда переносят другие дети, но идею Альбедо он был в состоянии понять.   Он хочет, чтобы хотя бы иногда малышка могла почувствовать ту радость, что испытывают обычные дети от своего юного возраста. Та самая редкая беззаботность, которую можно ощутить только в детстве. От таких маленьких моментов простого человеческого счастья Кли будет в восторге.   Одолжив ледянку у какого-то мальчика, Кли уже упорно взбиралась на горку. Подъем давался ей с большим трудом, но она умела быть упорной. Альбедо не контролировал ее так, как делали многие родители, стоя снизу и подбадривая разве что простым взглядом и улыбкой. Его сестра должна хотя бы иногда побыть просто ребенком, без беспокоящих ее брата и врачей метастазов.   Когда она скатывалась вниз, то радостно верещала, придерживаясь ручек ледянки и подбегая к брату, стоящему рядом с Кавехом, чтобы поделиться с ним своими яркими впечатлениями. Прекрасное развлечение для детей придумали люди из Снежной.   На третий раз девочка, кажется, успела ужасно устать, поэтому Альбедо усадил ее на качель, внимая ее перевозбуждённому рассказу. Кли даже смогла подключить к обсуждению Кавеха, пока тот вновь боролся с желанием закурить.   Когда пришло время возвращаться, Альбедо взял уставшую сестру на руки, видя, как ее светящееся от счастья личико льнет к его груди. После таких тяжелых развлечений малышке требовался отдых, поэтому, несмотря на желание продолжать веселиться, ее организм решил, что настало время отдыха. Борясь с желанием обсудить ещё множество вещей, Кли все-таки задремала на руках брата по пути домой.   — Знаешь, — мягкий и согревающий голос Альбедо обращает все внимание Кавеха на себя, — В моменты, когда она так радуется, я чувствую себя самым счастливым человеком на свете. Это все, что мне нужно для того, чтобы ощущать себя по-настоящему живым.   Кавех чувствовал себя ужасно, потому что понимал это чувство. И нет, оно не было адресовано ни к Альбедо, ни к его сестре, ни к его друзьям и родным.   Он был счастлив видеть улыбку Аль-Хайтама. Он жил Аль-Хайтамом.   ***   Сигарета тлеет в руке, пепел стряхивается вниз, ладони подрагивают от морозного воздуха. Лёгкое обморожение не так страшно, как невозможность остановиться и подумать в столь быстротечном мире, где все меняется и не стоит на месте. Когда вдыхаешь дым впервые, кажется, что ты всю свою жизнь бежал и сейчас пришло время присесть и отдохнуть, найти подходящую скамейку и поразмыслить о смысле своего бытия. Мысли тянутся вязкой патокой, взгляд туманится, окружающая среда отходит на второй план, когда есть мир поважнее реального — внутренний, сокрытый от взглядов других, доступный только тебе одному.   На шею незамысловато накинут шарф, который помогает разве что отчасти. На плечах шерстяной свитер, не согревающий зимним вечером. Будь сейчас осень или весна, в руке красовалась бы кружка свежесваренного кофе, но сейчас, когда вода на улице превратилась в снег, это кажется совершенно бессмысленным.   Они не так часто курят вместе, выбираясь на балкон обычно почередно, в силу разного рода занятостей. Кавех считает курение частью ритуала самопознания, а Альбедо считает его не более, чем зависимостью. Однако, несмотря на такие непохожие взгляды и мнения они все равно вынуждены встречаться в одном и том же месте каждый вечер, когда перед глубокой ночью наступает самое откровенное время.   — Я думаю ты догадываешься, что я хочу сказать, — начинает Альбедо, вновь затягиваясь. Да, Кавех знает, но хотел ли он это знать — совершенно иной вопрос.   На дисплее телефона уже который день горят уведомления от непрочитанных сообщений. Все успели потерять Кавеха, ведь он совершенно выпал из жизни, погружаясь в мир неявный. Чайлд парочку раз забегал к нему перед отъездом в Снежную, он не был в восторге от происходящего, но сопротивляться не мог. Кавех заявил, что он в порядке и ему просто нужен отдых. Верилось в это с трудом даже ему самому, но друзья не могли вмешиваться в его жизнь, когда он сам того не хочет. Тигнари совсем погряз в учебе, закрывая множество зачетов по медицине, которую он так трепетно любил. Они обменивались сообщениями неделю назад, но после этого Кавех решил не беспокоить друга. У всех свои трудности и проблемы, которые иногда можешь решить лишь ты сам. Сейчас, когда Кавех оказался совершенно оторванным от внешнего мира, его сознание омрачнялось и очищалось одновременно.   Он не знал, что творит со своей жизнью. Никто не знал.   Зато есть кое-что, что он был в состоянии понять. Чувства Альбедо, которые не так уж и тщательно скрывались. Это бы точно когда-нибудь произошло. В их сосуществовании, полном молчания и недомолвок, было ясно как день, что кто-то из них явно приобретет не самые правильные чувства. И это был не Кавех.   Любовь — чистое и искренне чувство, ради которого люди в состоянии совершить любые подвиги, было открыто для него не так давно, но наглухо закрыто после. Он не выбирал одержимость, которую испытывал до сих пор. Не выбирал так называемое «однолюбство», нет. Все вышло само собой. Сердце не спрашивало его, как и что ему делать, оставляя в себе место для одного человека, который оказался не готов поселиться в выделенном ему уголке. К сожалению, место для еще одного человека там не осталось, в том числе для самого Кавеха, который в последний месяц совершенно отчаялся, погружаясь в пучину самоненависти все глубже и глубже.   — Ты ведь итак все понял, — продолжает он сквозь крошечные единицы времени.   О, еще как понял.   — Да, — шепчет Кавех, боясь следующих слов. Быть любимым… Вещь, которой он не может быть достоен.   Время замирает прежде, чем он успевает одуматься. Как же предательски порой работает штука под названием мозг.   — Я люблю тебя, Кавех.   Недостоин. Он не достоин этих слов. Ни от такого прекрасного человека, как Альбедо, ни от кого другого.   ***   Рождественская елка пестрит яркими огнями, привлекая к себе внимание мимо проходящих зевак, и они с Альбедо — одни из них. Кавех долго смотрит на развешанные на елке игрушки. Интересное решение, чтобы украсить дерево к празднику. Не свойственное такому региону, как Сумеру, зато традиционное родной для Чайлда Снежной. От мерцающего света гирлянд болят глаза, но оторвать взгляд не получается. От чего-то столь простые «дизайнерские» решения не дают от себя оторваться.   Праздничный шум и гам исчезает в объятьях собственных мыслей. Кавех не помнит, о чем он думал секунду назад, но его глаза намертво приклеиваются к поблескивающему серебряному шарику, выглядящему как мыльное серое пятнышко. Тело на мгновение становится совершенно невесомым, и он пропадает в этом месте, пока его плеча не касается ладонь Альбедо. С трудом вытаскивая себя из состояния задумчивости, Кавех поворачивает голову в его сторону, отводя взгляд от прероднившегося пятнышка. Пестрящие оттенки площади медленно возвращаются, пока Альбедо смотрит на него весьма взволнованным взглядом. Кавеху не понять, что он испытывает сейчас, особенно когда он становится новым светлым «пятнышком», на фоне мельтешащей серой массы.   — Все в порядке? — спрашивает Альбедо, все еще всматриваясь в ничего не выражающее лицо Кавеха.   Кавех небрежно кивает, натягивая на лицо привычную все-в-порядке улыбочку.   — Красиво тут, да? — Альбедо вновь переводит взгляд на площадь, оглядываясь вокруг.   — Наверное, — Кавех следует его примеру, вглядываясь в кучу пятен, представляя на их месте всяческие бессмыслицы. Он не мог в полной мере насладиться происходящим вокруг него. То ли дело в тяжелых тягучих мыслях, то ли в том, что он видел лишь процент от происходящего вокруг.   Альбедо вздыхает, улавливая настроение «друга». Притягивая его за локоть поближе к себе, он рукой указывает на верхушку елки.   — Знаешь, вот там, на самом верху, — он обрисовывает указательным пальцем место, на которое хочет обратить внимание Кавеха, — Большая золотая звезда. Странно, не находишь? Зачем, казалось бы, на дереве звезда?   Кавех невольно рисует в голове картинку, опираясь на сказанные Альбедо слова. И вправду, зачем на дереве вообще находится эта звезда?   — Может, потому что дерево очень высокое и по мнению снежнянцев достает до небес? — предполагает Кавех, думая о том, какая на самом деле эта самая звезда и насколько его воображение соответствует реальности.   — А это мысль, слушай, — Альбедо слегка улыбается, — А вот там, — он указывает на мыльные черные пятна, — Хвойные венки на фонарях с красными шариками.   Кавех оглядывает черные пятна, которые Альбедо назвал фонарями, невольно двигаясь в их сторону, как мотылек летит на свет.   Описания Альбедо помогали ему понять происходящее вокруг. Возможно, именно из-за такого необычного способа он по-настоящему прочувствовал атмосферу праздника через каких-то полчаса, когда они сидели на лавочке, попивая какой-то горячий хмельной напиток на основе вина, который Альбедо представил как «глинтвейн».   — Ты когда-нибудь катался на коньках? — спрашивает Альбедо, пока Кавех греет руки об теплый стаканчик.   — Нет, в моем родном городе таким не занимаются.   Альбедо понятливо кивает и, раздумывая пару секунд, отходит к какой-то стойке. Кавех какое-то время следит за ним, после делая еще один глоток «вина со специями», которое ему даже понравилось, и принялся разглядывать прохожих в разноцветных куртках. Его мозг легко справлялся с задачей дорисовывать происходящее вокруг. Вот тут идет молодая пара с ребенком в коляске. Кажется, они счастливы. Парень останавливается и целует посмеивающуюся девушку, придерживая коляску. Их далекая и непонятная для Кавеха жизнь представляется ему такой безмятежной и полной маленьких радостей, что он невольно улыбается. До прихода Альбедо он успел нарисовать многих: компанию веселящихся школьников на каникулах; подвыпивших студентов; чрезмерно громких, но при этом счастливых, приехавших к Рождеству туристов, постоянно оглядывающихся по сторонам и смотрящих на мир через камеру своего смартфона; пожилую пару, где оба ворчат на друг друга, но все равно невероятно любят свою вторую половинку. И все они так счастливы.   А люди любят.   — Пошли на каток, — Альбедо протягивает Кавеху пару белых коньков, утаскивая его на близь стоящий каток. В фантазиях Кавеха на лице Альбедо сияет радостная улыбка, и он уверен, что так и есть на самом деле.   Они оба должны находиться в этом месте, но с не с друг другом, а с по-настоящему дорогими для них людьми.   То место, не тот человек.   ***   На кромешно темной кухне единственным источником света является горящий уже минут 15 дисплей смартфона. Всепоглощающая тишина. Ни звуков с улицы, ни даже дыхания не слышно. Альбедо буквально прирос к стулу, не двигаясь с момента прочтения того самого злополучного сообщения. Он полностью сливается с окружающей его обстановкой, сливаясь с ней воедино, становясь ее неотъемлемой частью.   Он сидит на стуле сгорбившись, словно сломанный механизм, неожиданно ставший неисправным, пока его руки стискивают светлые волосы все сильнее.   Кавех наблюдал эту картину уже не первые минуты. Он не видел блестящих слез, не замечал, насколько мертвыми стали глаза Альбедо меньше чем за полчаса, но ощущал, что что-то успело умереть внутри его друга. Боясь даже дышать, Кавех замер еще при первом взгляде на абсолютную тьму перед ним. Гнетущая атмосфера, которую излучало ранее светлое и теплое помещение не передать словами. Он мог чувствовать то, что не хотел бы ощущать никогда.   Его воображение рисовало множество ужасающих ситуаций, которые могли бы привести его друга в столь плачевное состояние, но одна из них была самой вероятной и тем не менее самой страшной.   Слова застряли где-то посреди глотки, ком от рвоты ощущался бы куда лучше, чем это. Минуты превращались в часы молчания и неведенье. Не хотелось даже думать, но мысли не спрашивают твоего разрешения.   Только бы я оказался не прав.   Если бы Бог действительно существовал, он бы услышал его молитвы, но либо ему глубоко плевать на простых смертных, либо его попросту не существует.   — Кли… — голос Альбедо не выражал ничего и одновременно с этим кричал об его отчаянии, — Больше нет.   Прав.   Сердце Кавеха рухнуло вниз вместе с чем-то еще… Неясным, но искренним, отчаянным, но настоящим. Вместе с надеждой.   — Альбедо… я…   — Не стоит… — голос человека, который вряд ли сможет оправиться от такой потери, — Мне нужно ехать.   Кавех непонимающе смотрит в тьму, прикрывая рот рукой и сдерживая слезы. Кому-то сейчас куда хуже, чем ему. Он не имеет права сравнивать свои чувства с безнадежным состоянием Альбедо.   — Куда ты? — Кавех боялся смотреть в сторону промелькнувшего мимо силуэта Альбедо, но что-то внутри него кричало, что все куда страшнее, чем он думает, — Давай я поеду с тобой. — Не надо, — отрезал Альбедо, наспех одеваясь, совершенно не следя за своим внешним видом, — Я поеду один.   — Но ведь…   — Нет, Кавех, — обычно мягкий голос сейчас веял всеми оттенками холода и безразличия, — Ты не часть моей семьи. Я знаю, что ты не отвечаешь мне взаимностью.   — Но Альбедо, я люблю тебя как друга, — воскликнул Кавех, хватая его за край куртки.   — Ты любишь другого, — затяжная пауза, в которую Альбедо не посмел посмотреть Кавеху прямо в глаза, — Ты… должен быть с тем, кого по-настоящему любишь, а не с заменой вроде меня…   — Альбедо, я правда… — слова еле лезли из Кавеха, смазываясь в едва различимый текст вперемешку со слезами.   — Не стоит, я все понимаю, — убирая руку Кавеха со своей куртки, он задерживает пальцы на ладони любимого, словно прощаясь, — Я люблю тебя и желаю тебе счастья. Прошу… Будь с тем, кого искренне любишь, — открывая дверь, он наконец-то оборачивается.   — Я люблю тебя, прости.   С уходом Альбедо Кавех больше не смог держаться на ногах, падая на пол и впервые за долгое время начиная задыхаться от слез.   Его снова покинули и это только его вина.   *** В опустевшей комнате общежития ужасно тихо.   Кавех смотрит в потолок, надеясь получить ответ от совершенно незнакомого человека. Единственный перед кем он еще не успел провиниться.   После звука уведомления звучит монотонный женский голос автоматического воспроизведения сообщения.   — Сообщение от контакта Кейя, — Кавех закрывает лицо руками, сдерживая слезы, — Жди меня запятая скоро буду точка поживешь пока у меня.   Конец сообщения.