in arte libertas.

Три секунды, казалось бы, совершенно незаметный временной отрезок, но стоит знать, что для кого-то эти крупицы времени могут быть куда более значимыми и длительными. Когда рука ложится на дверную ручку, в сознании Хайтама все останавливается. Время течет медленно и лишь внутренний счет не дает потеряться в невероятно тягучих секундах. Эти ритуалы он уже давно не считал за что-то необычное для социума. Для него они стали такой же жизненно необходимой функцией, как дышать. На самом деле отсчет секунд перед входом в здание не единственная странная вещь, которую он совершает. Есть множество других — более или менее значительных. Если спросить его о тяготах жизни с расстройством аутистического спектра, то он, скорее всего, не вспомнит ни одного примера его проявления без посторонней помощи. Все эти мелочи вроде отсчета времени; раскачивания на стуле для лучшей концентрации внимания во время написания своих работ в полном одиночестве; тяжелого распознавания чужих эмоций, включая слова или мимику; ужасных проблем со зрительным контактом; отличной чувствительности к текстурам любых предметов, будь то одежда, которую он всю жизнь подбирал с огромным трудом, или любая иная вещь вроде бумаги, мебели или прочего и прочего, казались для него чем-то в порядке вещей.   Небрежно кинув сумку на пол, он стягивает немного влажную от подтаявшего снега куртку, нагромождая вешалку парочкой слоев снятой с себя одежды. Всего один день жизни в привычном темпе вымотал его до невыносимости. Подтягивая к себе тапочки, он спешно переносит ноги из уличных ботинок в уютную пушистую обувь. Облегчение наступает, когда после холодной улицы он моет руки в блаженно теплой воде, обволакивающей его околевшие руки. Простояв так минут пять, он умывает лицо, вытирая его мягким махровым полотенцем. Непринужденно бредя в сторону кухни, он пару минут откровенно втыкает в кофемашину, прежде чем сделать сложный выбор: «что он хочет сегодня?». Обычно он придерживался стандартного набора, но в последний месяц (а то и больше) его мнение насчет привычного напитка успело значительно поменяться.   Кофе без сахара на безлактозном кокосовом молоке. Именно такое кофе пил Кавех.   Хайтам помнил все: какую музыку он слушал, какие сигареты предпочитал, каких творцов любил, какие книги успел прочитать, какие темы для разговора его любимые, какие фразы он говорил в тот или иной момент, сколько раз в день питался, во сколько засыпал и во сколько просыпался, как обычно он садился, какие места любил и периодически посещал, с какой скоростью он болтал ногой под столом, когда разговор перетекал в творческое русло, как он оценивал свои и чужие работы, какие очки он носил в те или иные дни, какие элементы гардероба были его любимыми, какой макияж он наносил и какие его детали были забавно небрежными, какой алкоголь предпочитал и как вел себя в состоянии опьянения, как часто надевал другие аксессуары помимо очков, какими духами он пользовался, какие мышцы его тела особенно сильно выделялись на фоне остальных, какого цвета его волосы были при дневном и искусственном свете, какие фильмы он смотрел и какие оценил высоко, каким людям он доверял и каких недолюбливал, как он снимал мерки с его лица, как долго он мог бесцельно смотреть на совершенно бессмысленную вещь, насколько часто он тянулся к волосам, чтобы заправить непослушную прядку за ухо.   И это только малая часть его познаний.   Мысли лились сплошным потоком и в каждой из них фигурировало одно и то же бессменное лицо. Аль-Хайтам, привыкший находить абсолютно всему логическое объяснение, был в кромешном неведении почему так бесповоротно помешался на человеке, которого знает меньше года. Его безумная гиперфиксация на Кавехе имела множество возможных вариантов своего развития, но не один из них не был приближен к истине. Любой творец может неожиданно для себя самого обрести музу, изображение которой прочно выжгется в сознании художника, но Кавех не просто муза. Он нечто не просто внешне прекрасное. Хайтам хотел познать его внутренний мир также, как познал свой собственный. Он не мог понять большую часть его паттернов поведения, реплик, жестов, эмоций. Ничего из этого. Но он мог выучить,зазубрить, словно он на пути изучения самой тяжелой и неподатливой науки.   Все это порядком его утомляло. Вопросы только прибавлялись, а ответы никак не находились. Он помнил тот день, словно это было менее часа назад. Он помнил ужас в глазах Кавеха, помнил шум, который невыносимо резал его уши, помнил наступившую в одно мгновение фантомную тишину, когда увидел намек на слезы в закрытых очками глазах, помнил, как его слепили огни фонарных столбов, помнил, как оторопело возвращался домой, пытаясь дозвониться, хотя бы как-то достучаться до Кавеха. Что он сделал не так? Какие из его слов вызвали такую реакцию? Что за эмоция тогда была на идеально сложенном лице? Негодование? Разочарование? Может ненависть?Про каждую из них он прочитал далеко не одну научную статью по психологии. У него почти получилось изучить проявление эмоций через слова и мимику. Он научился понимать их, научился считывать, распознавать, но Кавех… Кавех это скрытая под сотнями замков древняя книга, для прочтения которой ему не хватало ни знания языка, ни сотни ключей.   ***    Погода была не настолько мерзкой, чтобы беспокоиться о проведенном около галереи времени. Да, ждать около получаса немного утомляет, но, когда тревожно предвкушаешь эту встречу не первый день, время ожидания на улице перестает иметь столь уж великое значение.   Он старался ограничить количество скуренных сигарет до трех, но никотина хотелось нещадно. Хайтам не так часто ощущал потребность в курении, однако именно сейчас едкий дым казался глотком свежего воздуха. И дело вовсе не в нервах перед самим фактом встречи, которая по сути своей напоминала что-то около романтическое, нет.   Все должно пройти идеально.   Они прогуляются по галерее, обсудят экспонаты, вновь развернется обширный разговор об искусстве, чему Хайтам будет ужасно рад, а после они направятся гулять по вечернему городу и будут обсуждать всякое бытовое и не очень. С хаотичным до решений Кавехом четко планировать встречи не приходилось. Да, Хайтам занимался этим всегда, да он хотел заняться этим и сейчас, но это не имело под собой никакой логической составляющей. С Кавехом, шустро обходящим все привычные для него нормы поведения, на удивление легко и спокойно. Хотя, к сожалению, у Аль-Хайтама сегодня не все идет по привычным правилам.   За время, пока он топчется здесь с ноги на ногу, он успел заметить одну не самую приятную деталь. Люди, входящие в двери хранилища искусства, кажется, не кончались. Их количество не столько напрягало, сколько не на шутку пугало.   Аль-Хайтам, по своему скромному мнению, прекрасно знал себя и свои слабости. И одной из них была… толпа. Большое скопление вызывало в нем не простую тревогу, а самую настоящую паническую атаку. Да, не совсем типичную в понимании многих, но не менее страшную. Он хорошо запомнил еще с детства, что шумные и людные закрытые пространства — не те места, которые ему стоит посещать.   Мама рассказывала ему, что где-то лет в шесть он свалился с гипервентиляцией прямо в аэропорту, а после еще долго приходил в себя. С тех пор мало что изменилось. Он все также избегает толп людей и старается покидать шумные студенческие мероприятия в лице первых. Конечно, эта «особенность» доставляла множественные неудобства, вроде тех, что он был вынужден покидать некоторые важные лекции и собрания студенческого совета преждевременно, но справляться с этим он научился вполне себе неплохо.   И сейчас, когда двери музея ломятся от количества проходимого в его стены народу, Аль-Хайтам серьезно беспокоится о сохранности своего «идеального сценария». Еще в момент, когда Кавех предложил встречу в популярной для людей галерее, в его голове промелькнула тревожная мысль, но понадеявшись на то, что в будние дни вечером мало людей захочет посетить стену культурного учреждения, он предусмотрительно промолчал и более того согласился. Это не простой просчет, о нет, это колоссальная ошибка может стоить ему многого.   Сам того, не замечая он начинает нарезать круги против часовой стрелки, даже не думая о том, что подумают о нем прохожие люди.   Когда на часах стукнуло время встречи, в ход пошла вторая сигарета. Горькие пары сигареты неприятно жгли язык и небо, пробуждая крупицы постепенно исчезающего здравого рассудка.     Меньше всего сейчас хотелось бояться о сохранности своих планов. Он должен просто «наслаждаться компанией друга», а не метаться с мысли на мысль, когда одна хуже другой. Все могло полететь к чертям, но показывать это никак нельзя.   Глубоко погрузившись в самого себя, Хайтам даже не заметил, когда на горизонте образовалась светлая мужская фигура. Судя по расцветающей виноватой улыбке, Кавех не планировал опаздывать и надеялся на то, что Аль-Хайтам ждал его всего пару минут. Разочаровывать его не хотелось, поэтому приняв непринужденную позу, он молча наблюдал за тем, как Кавех ускоренно приближается к нему.   — Опаздываешь, — начал было Аль-Хайтам. Это не было укором или утаенной обидой, нет, просто констатация факта. Наблюдая за тем, как Кавех слегка выгибается в спине, опираясь ладонью на колено целью отдышаться, он замечает удивительную находку. Кавех, несмотря на свое незначительное опоздание, был мгновенно оправдан, когда в его руке обнаружилась подставка с двумя стаканчиками слегка остывшего кофе. По их дизайну не трудно было понять из какой они кофейни.   Аль-Хайтам искренне не понимал, зачем он тащил это кофе через весь город? Молча приняв заботливо принесённый напиток, он с лёгким удивлением продолжал его разглядывать. Понять причины таких не всегда логичных поступков Кавеха не представлялось возможным, но отрицать, что это приятно, он не будет. Хотя, казалось бы, почему?   — Он слегка остыл, твой тот, что слева, — с отдышкой ответил ему Кавех, опираясь на свои колени, тяжело дыша. Его светлые волосы под фонарным освещением отливали чистым золотом. Божественная красота.   — Спасибо, но стоило ли так заморачиваться. Мы могли купить кофе неподалеку, — Хайтам посмотрел на него вопросительно, слегка дергая бровью. Не придя ни к какому более-менее разумному ответу, им было приятно решение озвучить свой вопрос.   — Тогда мы бы не успели вовремя, да и ты больше любишь уже привычный тебе кофе, — Кавех, посмеиваясь, улыбнулся, кивая, чтобы Аль-Хайтам попробовал принесенный им презент.   Из отверстия в стаканчике пахло весьма знакомым запахом. Малиновый раф. Его любимый. На ранее хмуром лице невольно нарисовалась улыбка.   — И то верно, — Хайтам поставил подставку со стаканчиками на широкие гранитовые края лестницы, извлекая стаканчик Кавеха и протягивая ему, — Выпей, тебе нужно перевести дыхание, — подметил он, не переставая наблюдать за таким необычным, но при этом естественным поведением Кавеха. Его решения, мысли, действия — все это не поддавалась никакому анализу. Одним словом, неизвестная наука, которую ему невыносимо хотелось познать.    — Да, спасибо, — Кавех выпрямился и принял холодный стаканчик, делая парочку поспешных глотков.   — Пей осторожнее, так и подавиться можно, — заметил Хайтам, выкидывая пустую подставку в близстоящую мусорку, чтобы сделать первый глоток на пробу, проверяя качество принесенного ему Кавехом кофе, — Как всегда хорошо, и сиропа в меру.   — Рад слышать, — откликнулся Кавех, — Ты уже покурил? — казалось этот вопрос не требует ответа, потому что от Аль-Хайтама откровенно несло запахом двух скуренных сигареток Marlboro, но оставлять даже такой вопрос без ответа не в его принципах.   — Да, скурил две штуки, пока дожидался тебя.   — Оперативно, — кажется, Кавех даже слегка расстроился. Но почему?   — Есть такое, — говоря это Хайтам задумывался, а не предложить ли ему скурить еще одну. Может Кавеху важна его компания? Минута молчания завершилась тем, что Кавех кивнул головой в сторону двери. Что ж, возможно, и не так уж важна.   — Пошли?   Хайтам молча кивнул, закладывая одну из рук в карманы своего пальто, прежде чем начать подниматься по лестнице. Кавех, судя по всему, замешкался, незаметно поглядывая на лестницу. Гранит гранитом, что в ней удивительного Аль-Хайтам и вовсе не понимал. Может  Кавех хочет изучить конструкцию лестниц для одной из своих будущих работ по скульптуре. Хотя вывод странный, Хайтам согласен. Может, ему не стоит каждый раз пытаться прокомментировать действия Кавеха в своей голове и дать им какую-то рациональную почву? Посмотрел и посмотрел, что в этом такого в конце-то концов. Как будто он сам не делал каких-то на первый взгляд странноватых действий.   Приблизившись к двери, он аккуратно обхватил ручку слегка замерзшими пальцами, прикрывая глаза и считая про себя. Мысли потекли бурным потоком, а вокруг него на жалкие секунды образовалась белая завеса, отделяющая его от всего внешнего мира.   Один   За дверью нет ничего страшного, там просто люди, самые обычные представители человеческого вида, абсолютно такие же как сам Хайтам.   Два   Он уже взрослый, он может контролировать свои приступы. Правда ведь? Все по плану, надо просто концентрироваться на одной конкретной вещи и все пройдет хорошо.   Три   Он ведь всегда может признаться Кавеху в том, что он гордый обладатель нейроотличности? Кавех не должен упрекнуть его за это, ведь так? Мама говорила, что он такой же как все, просто мыслит немного иначе. Разве Кавех не должен будет его понять? Возможно, стоит рассказать ему заранее обо всех рисках? Мало ли что может пойти не так… Нет, пока не стоит. Нужно попытаться справиться…   К несчастью, даже у входа в галерею уже столпилось огромное количество голов. У каждого из этих людей был свой своеобразный запах: иногда натуральный запах пота, перебитый дезодорантом; достаточно часто запах человеческого тела перебивали ноты одеколона. При смешении всей этой какофонии запахов Хайтаму, который особенно ярко ощущал запахи и звуки, становилось нечем дышать. Делая глубокий вдох и выдох, он еле сдержался от желания покашлять. Не стоит привлекать лишнее внимание. Безрезультатно пытаясь отвлечься на что-то стороннее, он лишь сильнее погружался в шум толпы. Пока что он еще мог стать белым шумом, который уходит на второй план, но что случится дальше будет понятно даже умственно отсталому. Где-то в области горла стал собираться мерзкий ком из тревоги и непринятия. Ставя сумку на ленту, он удрученно вздохнул, сдерживая секундный порыв потереть переносицу. Кавех может что-то заподозрить.   — А здесь шумно, — заключил Кавех, проходя через металлическую рамку сразу после Хайтама.   Словно он этого не заметил. Он чувствует раздражающе большое количество голосов лучше любого находящегося здесь человека. Люди говорят о всякой бессмыслице, обсуждают планы на вечер, строят из себя знатоков, при этом даже не зная на чью выставку они пришли, чванливо зевают, а то и вовсе громко кашляют, шмыгая носом и продолжая свою вялую, никому не нужную речь.   Зачем только люди разговаривают…   — Я заметил, — подавленно высказался Хайтам. Маска спокойствия медленно спадала с его лица и это определенно не то, как все должно было идти. Ему надо держать себя в узде и стараться и дальше контролировать эмоциональный диапазон и тембр голоса. Украдкой глянув на Кавеха, он заметил незначительное изменение на его лице. Он сказал что-то не так, или Кавех просто о чем-то задумался. Как квалифицировать эмоцию на его лице? Мысли постепенно начинали путаться, смешиваясь с окружающим гомоном.   — Кажется, нам налево? — спросил Кавех у Хайтама, когда он молча кивнул и, прихватив край его пальто, повел за собой в нужный им зал. Они молча прошли проверку билетов, кажется, Кавех серьезно о чем-то задумался. Может ему тоже не нравится окружающий его шум?   — Ваш билет, пожалуйста, — стоило Кавеху спохватиться, как Хайтам молча протянул свой телефон с qr-кодом контролеру. Он представил и спланировал эту ситуацию еще несколько часов назад, заранее подготовившись к любым обращениям в свою сторону. Кажется, женщина смотрела прямо на него, надо бы поднять на нее взгляд, но почему-то именно сейчас ему не хватило духа. Он ведь почти справился с боязнью взглядов, так почему сейчас все идет не по плану?   — Спасибо, проходите, — сказала им пожилая женщина перед тем, как открыть доступ в выставочный зал. Хайтам, уткнувшись взглядом в пол, молча кивнул сотруднице музея, и вспомнив о том, что все это время так ничего и не сказал Кавеху, решил подать голос. Надо завести разговор.   — Пойдем, — Хайтам немного неловко обратился к Кавеху, чувствуя, как скачет тембр его голоса. Чтобы успокоить самого себя, он обернулся в сторону Кавеха, встречаясь с легкой полуулыбкой на чужом лице. Кавеху невероятно шло это выражение лица. С этой легкой улыбкой он напоминал божество, картины которых Хайтам изучал с самого детства. Натуральный Апполон во всей красе. Пока он вглядывался в алые глаза, находя их донельзя прекрасными, его тело прошибло легкой дрожью. В его руке оказалась чужая ладонь. К его удивлению, он не испытал того мерзкого чувства отвращения, что обычно сопровождало любые попытки людей наладить с ним тактильный контакт. Рука Кавеха мягкая, даже бархатная. Прикосновение к ней даже… успокаивало? Словно он совершенно в ином мире, где существует только эта ладонь с длинными худыми пальцами. Прикладывая немалые усилия, он постарался невзначай сжать его ладонь, как в свое время держал за руку родителей. Приятно и спокойно…   — Стой, — Кавех отошел слегка в сторону, свободной рукой шарясь в сумке и вытягивая из нее пакет с подарком, — Совсем забыл тебе вручить. Я думал сделать это перед входом сюда, но с этим опозданием у меня все вылетело из головы, так что вот, — он протянул Хайтаму так называемый сюрприз, наблюдая за тем, как державшая его пальцы рука, аккуратно отрывается от ладони и тянется за предметом.   К подарку он не был готов. Стоило подумать об этом заранее. Не подумает ли Кавех чего плохого, если узнает, что он пришел без взаимного подарка? Как стоит отреагировать? Что лучше сказать? Надо ли улыбнуться или стоит просто поблагодарить? Какой реакции от него ожидают?   — Что это? — спросил он, открывая пакет. Конечно, по весу и размеру он уже примерно прикинул, что находится в пакете. Его догадки оправдались, когда он увидел увесистый томик.   — Посмотри сам, — Кавех слегка улыбнулся, топчась на месте от смущения, — Я забежал в книжный по пути. Ты как-то говорил, что у тебя не осталось чтива, так что я решил, что это станет хорошим подарком.   — Спасибо, — тихо пробубнил Хайтам, вытягивая книгу из пакета, чтобы пройтись пальцами по обложке. Приятная текстура, хороший вес и нужное ему издательство. Такой подарок его радовал, — Это и вправду хороший подарок. Я буду ее беречь, — заверил он, складывая книгу вместе с пакетом в сумку, — К сожалению, я ничего не подготовил.   Ничего ведь страшного? Он все верно сказал? Благодарность выглядела достаточно искренней?   — И не стоило, я просто хотел тебя порадовать, — Кавех говорил весьма… воодушевленно (?), активно жестикулируя и попутно улыбаясь, — Ну что, пошли? Экспонаты от нас, конечно, не убегут, но все же нам стоит поторопиться, время выставки ограничено.   Убегает пока что только уверенность Хайтама в том, что эта прогулка по галерее не станет чем-то фатальным.   Кивая в очевидном согласии, Хайтам думал лишь об одном.   Надо отвлечься. Найти что-то, что привлечет его внимание и сделает окружающую обстановку не такой значимой.   Ничего из этого не отвлекало его от очереди из нескольких десятков людей. Все они разные, у всех пестрая разноцветная одежда, от которой рябит в глазах, а их тягучие голоса просто вишенка на торте.   Нервно поправляя наушники, он бегал взглядом по залу, переводя взгляд с собственных ботинок на лепнину, после на сумку, дальше на мраморный пол. Ничего из этого не помогало.   Кавех что-то журчал у него под ухом. Во всей этой куче различных звуков его голос напоминал чириканье птичек по утрам. Большую часть его диалогов Аль-Хайтам невольно пропускал мимо ушей, теряя концентрацию на первой же минуте. Его ответы могли показаться скомканными и невнятными, но это еще меньшее из зол. Он чувствовал, как начинает задыхаться, отдавая все силы на концентрацию внимания. Отвлечения Кавеха, очевидно, работали, да, не так сильно, как возможно, того хотелось, но работали. Если бы не эти рандомные смол токи, Хайтам бы уже свалился навзничь в подобии эпилептического припадка.   Через десять минут, которые по ощущениям длились целую вечность, они смогли попасть в картинный зал. Воздуху в нем стало побольше, это точно. Ко всему прямо перед глазами Хайтама находилось множество интересных для него экспонатов. Они могли бы стать прекрасным способом для отвлечения. Сейчас он выберет нужную для него картину и сможет завязать с Кавехом диалог о ней. Тот определенно выскажет свое мнение о полотне и у них завяжется увлекательная беседа, которая станет важнее всех отвлекающих Хайтама факторов.   Но как бы не так.   Стоило ему только выбрать объект для своего внимания, как прямо перед его ухом раздались громкие голоса, твердящие, что эта картина просто ничто. Подумать только! Эта-то картина? Она невероятна. Хайтам знает не только век ее написания, первая половина восемнадцатого, к слову, но историю написания, полную биографию автора и технику работы с использованными в процессе материалами. Продолжать что-то говорить расхотелось от слова совсем. И дело даже не в простом желании. В обычной обстановке он бы смог без вреда пропустить эти слова мимо ушей, но дело в том, что каждая произнесенная рядом с ним фраза плотно оседала на подкорке, и его очевидно не самый обычный мозг начинал процесс откровенного разложения. Все эти навязанные мысли крутились в его голове, словно белки в колосе, не давая ни секунды отдыха. К ним добавлялись личные противоречия Хайтама и иные, новые изречения зевак.   Заболела голова. Хотелось покинуть это место как можно скорее. Усилилось головокружение. Горячий воздух обжигал легкие. Где-то в области желудка ворошилось раздражение. Тревога, которой он часто описывал все негативные эмоции, которые испытывал когда-либо, сейчас буквально пожирала его изнутри. В глазах потемнело, хотелось присесть и глотнуть воды.   Хотелось сбежать.   Он бесцельно бродил от одной картины к другой, видя разве что мыльные невнятные пятна, то и дело убегающие на стену. В его фокус внимания попал мигающий свет, добавляя новых «негативных» красок. Теперь, когда по глазным яблокам били не только красочные цвета, но еще и свет, стало совсем худо.   — Не слушай их, Хайтам, люди разные бывают. Не все они разбираются в искусстве. Хайтам кивнул, вздыхая прямо перед портретом одного из знатных чинов, — отдаленно послышался мелодичный голос Кавеха. Надо что-то ответить. Во рту совсем пересохло. Мерзкое ощущение.   — Твоя правда.   Кавех легонько похлопал его по плечу, вызывая недюжинную дрожь. Этот жест поддержки мог бы помочь Хайтаму пару минут назад, но сейчас ввел его в еще большее раздражение.   — Пойдем посмотрим на ту картину, мне кажется, тебе она тоже может быть интересна.   Хайтам посмотрел на него с секунду, прежде чем направился к указанному произведению искусства. Под кожей шкреблись тысячи маленьких лапок членистоногих существ.   Вот бы спрятаться.   Механически передвигаясь от картины к картине, Хайтам ощущал, как стремительно спадает его маска спокойствия. Мимические мышцы периодически дергались, заставляя уголки губ то опускаться, то подниматься. Глаза болели, умоляя прикрыть их и увести подальше от этого невыносимого света. С каждой проведенной в этом месте минутой ему становилось все хуже и хуже. Мысли постепенно заполнили все, каждый уголок его тела, стремясь наружу.   В тщетных попытках вернуться в норму он натягивает наушники, но приглушение внешнего гомона лишь усиливает грохот слов в его голове.   Жарко, в то же время невыносимо холодно. В висках отбивался определенный ритм, который доводил его до исступления. Раз-два… Раз-два… Кажется Кавех спрашивал, что с ним где-то в промежутке между желанием расколоть себе голову на две части и невозможной концентрацией на отдельных звуках. На автомате отвечая вызубренное «нормально», Хайтам принимался за еще одно деструктивное проявление сенсорной перегрузки — истязание губ до крови. Он уже не замечал, как теребил руки, то и дело протягивая их к наушникам с целью поправить итак правильное положение. Участившееся дыхание стало невозможно скрывать, поэтому увеличилось количество тяжелых выдохов, сопровождающееся нервным цыканьем.   Никогда раньше он не испытывал такой смеси вины, обиды и злости. Сожаления о своей «неполноценности» вышли на первый план. Он никогда не признавал себя каким-то не таким из-за нейроотличности, но сейчас он с уверенностью мог обозвать себя больным. Ему физически плохо и все из-за того, что он «не такой, как все».    Шаркая ботинками по полу, он быстро передвигался от одной картины к другой, даже не обращая внимания на их содержимое. Ноги подводили его, поэтому, не выдержав излишнего напряжения, он свернул в сторону лавочки. Неловко приземлившись на кожаное покрытие, Хайтам дал волю подавленным желаниям, зарываясь пальцами в волосы, сгибаясь чуть ли не вдвое.   Кавеха поблизости не наблюдалось. Может ему все это кажется? Он придумал себе очередную ситуацию, а на самом деле это все сон или проделки его «больной» фантазии. Может и нет никакого Кавеха вовсе. Просто его гиперфиксированный на искусстве мозг нарисовал идеальный для себя образ близкого человека… Невозможно, чтобы он нашел такого, как Кавех.   Идеального в своей не идеальности.   Все то, что он испытывал, можно отнести к понятию «любви». Он много читал об этом чувстве, но категорично отрицал его наличие в человеческом спектре. Он никогда не испытывал так называемой «любви», которая так сильно вдохновляла многих художников, музыкантов, скульпторов, писателей. «Любовь» не может существовать, потому что он никогда ее не ощущал. Все это бред, красивые выдумки людей с хорошей фантазией.   Он видел его взгляды, его поведение, по всем канонам подходящее под понятие «влюбленный человек» и ему нравилось наблюдать за таким, казалось бы, счастливым Кавехом, но есть одно «но». Хайтам не мог понять, нет, даже поверить в увиденное. Он не видел в себе того, что испытывал Кавех. Да, ему хотелось проводить с ним больше времени, его присутствие не раздражало Хайтама, даже наоборот, ему было удивительно приятно находиться в его компании, Кавех, как ему виделось, понимал его на все сто, а то и двести процентов. Его божественная внешняя натура пленила Хайтама, как любят писать в книгах. Но разве все это можно назвать таким тяжелым словом, как «любовь»? Он не в силах испытать то, что, возможно, доступно большей части населения Тейвата.   Просто не в силах. И это больно.   Он не заметил, как снял наушники, упираясь взглядом в пустую стену. Стеклянные глаза не выражали совершенно ничего. Мыслями он не в этом мире, который отрицает его суть.   Через гущу тяжелых мыслей пробивалось его имя, произнесенное знакомым голосом. Переводя пустой взгляд на зовущий его объект, Хайтам начал смутно распознавать в нем Кавеха.    — Хэй, ты как? — лицо Кавеха никак не хотело становится четким, — Я хотел обсудить с тобой одну скульптуру. «Amor», кажется, но не обнаружил тебя рядом и заволновался. Ты плохо себя чувствуешь?   —Любовь…— тихо произнес Хайтам.Какая ирония…   — А? Да, с латинского «любовь». Красивое и лаконичное название для такой работы, — его приглушенный голос доносился до Хайтама словно через гущу льда.Как же он устал.   — Да кому вообще сдалась эта«любовь»,— холодно ответил Хайтам, до хруста сжимая пластиковый ободок наушников.   — Что?   — К черту любовь, — рыкнул Хайтам, сгибаясь и обхватывая свою голову руками, чтобы сжать пепельные волосы дрожащими пальцами. Маска трещала по швам. Глаза жгло от набегающей на них соленой жидкости.   — Я просто подумал, ты захочешь посмотреть…   Сейчас последнее чего он хотел — это смотреть на статуи с явным проявлением иллюзорного чувства.    — На что? — выдавил из себя Хайтам. Он с трудом мог говорить, от чего совершенно не следил за словами и эмоциями, — На очередную интерпретацию этого «возвышенного» чувства, которое на деле является ничем иным, как обычной химической реакцией. Всего лишь гормоны, а сколько вокруг них шуму.   В ответ молчание.   — Вот скажи мне: зачем ты привел меня сюда? — сказал он, поднимая полный досады взгляд на мыльного Кавеха. Его всего трясло, словно еще мгновение и он начнет крушить все вокруг. Все, лишь бы не его.   — Я… — голос Кавеха очевидно стал еще тише, в его словах слышалась неясная Хайтаму дрожь, — Я думал тебе здесь понравится, и мы хорошо проведем время вместе.   — Здесь-то? В толпе безмозглых идиотов, которые смотрят на красивые картинки только для того, чтобы запилить историю в инстаграм? Ты привел меня для того, чтобы я вдоволь насладился находящимися здесь отбросами общества?   Это совершенно не то, что он хотел сказать.   Замолчи. — Нет, — голос Кавеха с каждой произнесенной буквой становился все тише.   — Тогда ответь мне: зачем?   — Если ты хочешь, мы можем уйти и погулять где-нибудь еще, —Хайтам закидывает голову назад и раздраженно усмехается. Не та эмоция, когда на твоих глазах собираются слезы. Он просто хочет замолчать, так почему он продолжает говорить навязанные мысли.Лучше бы он никогда не открывал рот, никогда не произнес не единого слова.   — Куда-то еще, говоришь, — попытки замолкнуть никак не могли увенчаться успехом, — Ты считаешь меня за идиота? Думаешь, я ничего не замечаю?   Ты ничего не замечаешь.   — Чего не замечаешь?   — Твоих взглядов, Кавех. Ты думаешь я их не вижу? Я что, по-твоему,слепой?   Руки затрясло от отрицания происходящего. Это не его слова, не его мысли, не его чувства. Все это не его. Тогда почему он говорит такие вещи Кавеху? Он начинал замечать, как тот болезненно меняется в лице. Словно укол в сердце. Шум в голове не утихал, все тело сводило судорогой.   — Зачем ты так говоришь… Они ничего не значат, мне просто приятно проводить с тобой время, вот и все.   —Я не умею любить, Кавех. Эта функция мне не доступна. Если это все, что ты от меня хотел, то можешь идти смотреть…— он не смог договорить, зажимая уши руками и стискивая челюсти. Прикусывая язык до крови, он с огромным трудом остановил «не свою» речь.Самые безобидные для него слова стали точкой невозврата.   М-О-Л-Ч-И.   Когда слезы Кавеха стали как никогда раньше ясными, Хайтам обомлел. Его вернуло в реальность в самый неподходящий момент. Непрекращающаяся трясучка перебирала все внутренние органы. Голос пропал именно в тот момент, когда он был больше всего нужен. Буквально вытаскивая из себя чужое имя, он заметил, как Кавех поднимается и спешно уходит прочь.   В момент, когда столь знакомое имя было произнесено громче, было уже поздно. Он упал в попытках подняться и побежать за ним, сжимая кулаки, привлекая излишнее внимание. Слезы вовсю стекали с его лица на мраморный пол, напоминая о том, что он не тот человек.   Больной не может быть со здоровым.   Судорожно ища телефон и словно в бреду набирая номер Кавеха, он понимает, что это не имеет смысла, ведь все, что он сейчас мог произнести это лишь одно имя…   Имя любимого человека.   ***   После того случая в галерее в жизни Аль-Хайтама наступило беспроцентное молчание. Тишина заполнила его жизнь. И нет, она не была фантомной, не была вынужденной. Она пришла как что-то само собой разумеющееся, не спрашивая разрешения вторглась в его жизнь, как что-то необходимое.   Может из-за поставленной в тот день установки, а может из-за неясных для него самого чувств его рот накрепко скрепили металлическими скобами. Больше с того дня он не смог выдавить из себя ни одного слова. Это отягощало его существование, определенно. Вновь одно пропущенное занятие в университете привело к череде больничных пропусков и откровенных прогулов. Но физическое молчание, к сожалению, не сопровождалось тишиной в голове. Разговоров с самим собой в голове, кажется, с того дня стало только больше.   Он из дня в день прокручивал ту ситуацию, стараясь рассуждать как можно более рационально, но все также не понимал, что именно произошло в тот день. Мог ли он предотвратить произошедшее? Именно так. Мог ли сейчас как-то изменить нависшее над их с Кавехом взаимоотношениями недопонимание? Возможно. Предпринимал ли он какие-то попытки это сделать? Да… Помогло ли? Нет.   Кавех не желал давать обратной связи и его можно понять. Мама когда-то давно, еще в раннем детстве, говорила ему, что слова могут ранить сильнее любого оружия. Саму метафору он не понял, зато приблизительно осознал, как это работает. В связи с не самым обычным восприятием мира и нестандартной работой мозга он предпочитал говорить фактами, что чаще всего приводило к ссорам. Ссориться он не любил, но почему-то люди вокруг него невероятно любили разводить конфликты по поводу и без.   Но главной загадкой оставалось не это. Он так и не смог ответить себе на вопрос, что испытывает к Кавеху. Слово «любовь» здесь не уместно. Он считал его слишком заурядным, слишком простым и однозначным. Его чувства к Кавеху были диаметрально противоположны «обычным». В последний раз он испытывал подобное еще в далекие детские годы, когда без устали изучал любую возможную информацию об истории и искусстве древности. Тогда, так же, как и сейчас, любая найденная крупица информации была для него на вес золота.   ***   Птицы за окном задорно прыгали с ветки на ветку, изредка переговариваясь между собой на своем диковинном языке. Серое осеннее небо, не то, что обычно бывает перед дождем, какое-то особенное и в то же время обыденное. Та самая серость, которая никак не могла раздражать, только успокаивать. В такие дни он предпочел бы мирно спать на кровати до обеда, а после слушать музыку на пластинках, в то же время разглядывая привезенные родителями из экспедиций экспонаты.   Каждый его день в этом непонятном детском заведении проходил одинаково. Утром его приводил отец, при этом куда-то сильно спешил, Хайтам не может знать куда. После его ухода с ним пыталась разговаривать какая-то женщина. Если быть честным, все что он помнил — это ее голос и длину юбки, на которую он обычно и смотрел. Далее, когда внимание воспитателя постепенно перетекало к другим детям, он выполнял одни и то же действия: в левом углу, рядом со шкафчиками для вещей, стояла парочка стульев, никто не знает зачем, но они там были. Прихватив с собой один такой, он направлялся к окну, организуя свой «наблюдательный пункт» и отлучаясь из него разве что в туалет, и то крайне редко.   «Дружить» с другими детьми он и не пытался, играть с ними тем более. Что уж там играть, даже разговаривать и здороваться с ними Аль-Хайтаму было не за чем. Обычно его одногруппники по садику сразу принимались разговаривать с друг другом, играя во всякие непонятные для него игры. Аль-Хайтам не понимал их, да и на самом деле не особо хотел понять.   Ему не нравилось это место. Здесь шумно, чрезмерно светло и душно, да и еда здесь… противная. Из-за ее внешнего вида и текстуры Аль-Хайтаму становилось нехорошо. Так и вышло, что уже на второй день ему вручали с собой бенто-набор с домашней едой. Ел ее он все в том же «наблюдательном пункте». Почему-то такое его времяпровождение очень волновало взрослых: они часто пытались вовлечь его в какие-то игры, заговаривали с ним о всяком, но он предпочитал отвечать кивками.   Иногда ему приносили игрушки динозавриков. Они были его любимыми. Про динозавров Хайтам знал многое, поэтому мог по несколько часов заниматься тем, что внимательно рассматривал игрушки древних животных, после выставляя их по определённому порядку. От самых любимых, до тех, что нравились ему менее всего.   Когда мама приходила за ним, воспитатели о чем-то долго разговаривали с ней. Хайтаму не было интересно, о чем именно они говорят, но после одного из таких диалогов на следующий день он остался дома. После того диалога он больше не ходил в то место, да и не скучал по нему.   Зато, через какое-то время его привели в другое место, где ему вручили краски и кисти, и разрешили рисовать. Там ему нравилось. Не из-за людей и самого места. Ему просто нравилось рисовать. Неважно где, неважно с кем, главное — сам процесс. Иногда он уходил уж совсем поздно, потому что не мог оторваться от процесса и сильно злился, когда его отвлекали.   Он помнит, что где-то в этот временной промежуток мама часто плакала, а отец стал больше молчать. Его это не смущало. Пока мама плакала, он продолжал рисовать, так, словно ничего и не происходит. В целом, так и было: мама скоро успокаивалась и непонятно зачем приносила ему какао.   Он хорошо помнит, как его начали водить в ту белую комнату. С ним много разговаривал большой мужчина в белом халате. Этот дядя нередко вручал ему листочек и карандаши, чтобы он порисовал, а потом рассказывал маме значения этих рисунков. На самом деле у них не было никакого значения, но почему-то взрослым нравилось обосновывать все то, что он делал.   Тогда-то он и узнал, что у него расстройство аутического спектра.   ***   Прямо сейчас он наблюдал за тем, как возводилась первая в Египте ступенчатая пирамида в Саккаре. Фараон, объединивший Верхний и Нижний Египет, выглядел статно и величественно. Не даром древние египтяне возводили правителя в культ божеств. Облик Джосера был подобен яркому восточному солнцу, Хайтам почему-то сравнивал его с божеством Ра, представлявшим в истории этой страны алебастровое светило. Если бы так и было, то он наверняка плавал бы на своей изящной солнценосной лодке по небесным просторам, принося в людской мир свет и тепло.   Возрождение на рассвете интересная тема. Немного пугающая, потому что она непосредственно касается смерти в ночной период времени, но не менее манящая. Аль-Хайтам мог сказать, что он тоже возрождался на рассвете, приходя в этот мир заново, правда с темными силами в подземном царстве он не сражался и вряд ли был создателем мира. Хотя кто его знает, может ему стирают память перед пробуждением?   — Аль-Хайтам, я тебе вопрос задала, мог бы удосужиться и ответить учителю, — мерзкий писклявый голос раздался над его ухом, что все мысли о прекрасной истории Древнего Египта расползлись в стороны, словно шустрые змейки. Поморщившись от раздражения, он посмотрел на ее обрюзглое тело, не наблюдая в нем ничего прекрасного. Вид из окна нравился ему куда больше, так в чем была проблема не отвлекать его и дать возможность и дальше заниматься своими делами? Он спокойно отвел от «пышного» тела взгляд, переключаясь на разглядывание школьных принадлежностей соседа по парте.   — Ноль дисциплины. Сайно, ответь за него, — раздалось в ответ на его умышленное игнорирование вопроса (который он даже не смог расслышать).   Его сосед по парте отвлекся от мобильной игры, в которую рубился уже половину урока, пряча телефон под партой. Он сконфужено глянул на преподавателя и прокашлявшись для вида попросил повторить вопрос. Очевидно, он тоже не слушал нудные рассказы старухи. Кое-как выкрутившись скользким и пространственным ответом, он с грустью посмотрел на игру, в которой его успели нещадно убить. Пробубнив ругательства себе под нос, он оперся щекой на широкую ладонь и уставился на Хайтама. Не нравились ему такие взгляды товарища. Ему снова стало скучно, а значит именно Аль-Хайтам теперь вынужден стать жертвой его допросов.   — Почему не ответил? — спросил он полутоном.   Хайтам мог бы сделать вид, что не услышал и его вопрос тоже, но в отличии от нетерпеливого преподавателя, Сайно был крайне доставучей персоной, которая привыкла получать ответ на все свои вопросы, даже если они были на грани падения его интеллекта в глазах окружающих.   — Не услышал вопрос.   — Как и всегда, — Сайно саркастично похихикал, не вызывая при этом никакой ответной реакции у своего одноклассника, — Может скачаешь всё-таки эту игрушку? Крайне интересная шутерка.   — Мне без надобности, — коротко отрезал Аль-Хайтам, подтягивая к себе толстенькую книгу, совершенно не подходящую под их тему урока. Его от слова совсем не интересовали стрелялки Сайно, от которых тот был просто без ума.   — Печально, — секунды молчания могли бы натолкнуть на мысль, что Сайно решил оставить этот безнадежный диалог и не сотрясать воздух словами в никуда, но за три года за одной партой Аль-Хайтам успел слишком хорошо его узнать, чтобы поверить в подобные небылицы, — А хочешь шутку?   — Пожалуй, откажусь.   Искрометного юмора Сайно ему крайне «не хватало». Хотя к чему этот ответ, он все равно расскажет этот свой невероятно веселый анекдот, вызывающий разве что раздражение.   — Как называется притон наркоманов-закладчиков? — словно не слушая его продолжил Сайно, не дождавшись ответа, продолжая, — Клуб веселых и находчивых.   Аль-Хайтам посмотрел в книгу, не понимая, какую реакцию стоит выдать на столь очевидно «грустный» юмор.   К слову, его реакция и не потребовалась. Сайно вполне хорошо справился с этой задачей сам, стараясь смеяться как можно тише и все равно получая громкое замечание от учителя.   Но даже в нем, приставучем и надоедливом друге Аль-Хайтама, были свои примечательные плюсы.   — О чем сейчас замечтался?   — Древний Египет, эпоха фараона Джосера, — скупо ответил Хайтам.   — О-о, и как оно?   — Занимательно.   — Раньше я много изучал тему Древних государств, но сейчас все же остановился на истории 19–20 века, но твой выбор неплох. Хвалю.   Если бы Хайтаму нужна была эта похвала… Но стоит отметить, что их разговор наконец-то зашел в нужное русло. Теперь он готов поговорить.   — И что именно тебя интересует?   — Ну, дай подумать, — Сайно задумался, почёсывая подбородок, что становилось предзнаменованием долгого и интересного для двоих диалога, с последующими дискуссиями, за которые Аль-Хайтам невероятно ценил своего друга.   ***   Как бы яро Хайтам не стремился познать Кавеха, кое-какие детали он все-таки упустил, несмотря на всю проявленную дотошность. Он до сих пор не понимает, как он умудрился не заметить их столь очевидную схожесть. Кавех, вечно храбрящийся своей независимостью, горделивый творец, имеющий свои несгибаемые принципы в искусстве, стремящийся к индивидуальности и совершенно отвергающий слово «помощь» так же как и сам Хайтам обладал неприятным недугом, превращающим его в «неполноценного человека» рядом с другими людьми, не говоря уже о иных деятелях искусства.   Те короткие мгновения, когда Кавех глупо пялил мимо его лица, пугливо хватался за поручни, подолгу ощупывал ручки дверей, заторможенно поднимался по лестницам, словно для него это не естественный процесс, а что-то из ряда вон выходящее, требующее невероятных усилий, нелепо щурился, рассматривая вместе с ним книги на полках и все это. Что уж говорить о той сцене, когда худощавые руки Кавеха обожгли щеки Хайтама, когда слегка подмерзшие огрубевшие от глины и растворителей подушечки пальцев гуляли по его лицу с целью якобы «измерить его лицо» для своих работ. Все это, все те мелочи, которые Хайтам был не в силах заметить из-за ошибочно беспечной невнимательности, все они вели к одному — Кавех болен. Нет, совершенно не так как Хайтам, но в то же время до болезненного похоже. В то время как глаза Хайтама были слепы на эмоции и краски этого мира, глаза Кавеха искали эти краски даже там, где не видели их вовсе. Их разительное отличие в миг стало до глубины сердца трогающей схожестью.   Он такой же как сам Хайтам. Художник, который априори не должен был заниматься этим ремеслом. Слепой на чувства творец, каким всю жизнь нарекали Хайтама нашел свою родственную душу, видящую мир гораздо лучше всех зрячих, но обладающий самыми неподходящими для их дела глазами.   Слепой скульптор, слепой художник.   Как он мог не понять, что весь этот блеф, витающий рядом с Кавехом, был напускным. Все это было из-за обоснованного страха быть осужденным, быть порицаемым и жалким в чужих глазах. Ведь Хайтам как никто другой знает, как тяжело нарисовать то, чего не видишь, не ощущаешь. Эмоции, глубокие чувства, которые придают картинам их красочность и «живость», краски, которые все сливались в единый серый цвет, когда дело доходило до его личных ощущений мира.   В тот день, когда по неосторожности он узнал то, что вероятно знать не должен был, в его голове мир совершил переворот с ног на голову. Множество несостыковок наконец-то встали на свои законные места, тем самым заполняя пробелы в событиях, но лишь добавляя пустоты в душе.   Ведь что это тогда получается: даже тогда, в тот самый роковой день в галерее, Кавех шел совершенно не за тем, чтобы полюбоваться шедеврами искусства, представленными в музее.Он ведь даже не мог их увидеть.Тогда зачем? Неужели он просто хотел провести с ним время, подстраиваясь под его интересы, наплевав на свои собственные возможности? Все то, что он думал в приступе сенсорной перегрузки, превратилось в извращенные фантазии, оплетающие шею Аль-Хайтама тугими чешуйчатыми кольцами, словно питон, медленно, но верно приводящий свою жертву к смерти.   Он ошибся. Ошибся глубоко и едва ли исправимо.   В тот день, когда его сознание было настолько перевернуто происходящим, он сказал свое первое слово с того самого дня. В столь интимной обстановке, что они находились, сидя в том сыром и темном чулане, Аль-Хайтам узнал ту самую страшную тайну, повергнувшую его в ужасные сомнения, заставляя пересмотреть все прожитое с Кавехом время.   Их первую, немного дерзкую и конфликтную встречу, их второе неловкое знакомство, словно видятся они впервые, их натяженные диалоги, завязанные на общем недопонимании, их случайные или не совсем переписки с незначительными ошибками в виде не тех стикеров, их сообщения, состоящие из одних кривых сообщений да голосовых со стороны Кавеха, их разговоры обо всем и ни о чем одновременно, их совместно проведенный вечер у него дома, их последний, совершенно неправильный диалог. Все это обретало совершенно другой смысл, стоило Кавеху раскрыть свой большой секрет.   Все его напускное бахвальство быстро стало в глазах Хайтама ничем иным как пронизывающим сердце отчаяньем.     ***   Все то время, что он просидел в концертном зале, Аль-Хайтам старался концентрироваться на словах лектора, но все тщетно. Его вовлеченность в процесс обсуждения тем непосредственно касающихся искусства обычно была вполне себе базовым делом, но в этот раз на это не хватало ни моральных сил, ни желания. Здесь он скорее для галочки, что в целом было для него не то чтобы свойственно. После столь длительных прогулов возвращаться в учебный режим было сродни пытки. Отвыкнув от шума и столпотворения, он впал в культурный шок, когда лавина студентов ринулась к выходу, как только приглашенный эксперт закончил свою речь.   Будучи в выгодной позиции (на его ряду уже все вышли, ему оставалось разве что ждать, пока рассосется толпа), он старался прокручивать отдельные отрывки из фраз лектора, чтобы не попасться в лапы приступа. Сейчас это давалось даже тяжелее обычного, но, к его счастью, толпа расходилась недолго и в скором времени он смог покинуть зал без происшествий.   Остановившись около выхода, он легко оперся на стену спиной и помассировал виски. Какая морока выходить в общество, после длительной изоляции.   Мало того что навязанные голоса в голове не дают покоя еще несколько минут, так еще и кажется всякое.Допустим, болезненный голос Кавеха, отчаянно зовущий его по имени. Этот звук казался ему что ни на есть реальным, кажется исходящим откуда-то из каморки. В то, что Кавех где-то там, верилось трудом, но колющее чувство где-то в районе груди не давало покоя.   Приближаясь к двери, он порывисто выдыхает, хватаясь за ручку двери и аккуратно приоткрывая дверь в комнатушку. В том пространстве не видно почти ничего. Разрешая искусственным источникам света немного обойти маленькое темное пространство, Хайтам не верит своим глазам.   — Кавех?   Чем больше света попадало в помещение, тем больше Хайтам убеждался в том, что ему не показалось. Проходя внутрь, он начинает испытывать тревожное беспокойство.Он уже слышал плач Кавеха и хорошо запомнил, как выглядят его слезы.Сейчас, когда на его оклики никто не реагировал, Хайтам чувствовал, как дыхание учащается, а сердечный ритм начинает барабанить где-то в ушах.   — Это ведь ты, Кавех?... В ответ только очередной надрывный всхлип. Руки начинают слегка подрагивать, прежде чем Хайтам успевает это заметить.   — Кавех?.. — еще раз зовет его Аль-Хайтам, проходя внутрь и включая в тесной кладовой свет.   Впрочем, даже это не возвращает Кавеха с ада на землю. Он никак не реагирует, продолжая хаотично наносить себе новые раны, размазывая кровь по многострадальным запястьям.   На лице Хайтама отражается откровенный ужас. Те свежие шрамы, что он только что увидел, заставляют его тело погрузиться в мертвецкий холод. Почему Кавех делает это с собой?   Присаживаясь на корточки, он с трепетом убирает его ладонь от поврежденного запястья, с болью в глазах осматривая нанесенный ему ущерб. С животным страхом он кладет руку на плечо Кавеха, принимаясь боязливо, едва ощутимо его поглаживать, надеясь на то, что это хоть немного приведет Кавеха в чувства.    — Кавех… Я здесь… — в который раз повторяет Хайтам, стараясь обратить на себя внимание. Кавех неуверенно поднимает голову, смотря куда-то в сторону, а не на него. Его глаза красные и блеклые, смотрят куда-то совершенно в сторону, взгляд мертвый и словно…   Слепой.   — Аль-Хайтам? — Хайтам ощутимо вздрогнул от своего имени, произнесенного столь родным голосом. Он скучал. Невероятно скучал…   — Да, я здесь, — тихо подтверждает он, бережно сжимая чужую подрагивающую кисть, — Я рядом.   В надежде на то, что это хоть как-то облегчит и без того накаленную ситуацию, Хайтам старается говорить как можно мягче, сам того не понимая стремясь к бóльшему физическому контакту. Его поведение сейчас было чем-то похоже на то, как в таких же ситуациях с ним в главной роли вела себя его мама.   — Я… — Кавех заикается, ловя ртом воздух, истошно пытаясь выдавить из себя хоть что-то кроме беспрерывных рыданий, — Не верю… Может ты тоже часть этого нескончаемого кошмара? — на выдохе произносит он, продолжая тревожно искать его силуэт.   — Это правда я, — Хайтам трепетно сжимает его руку и переносит на свое обросшее лицо, — Чувствуешь? Разве кошмары бывают настолько реальными?   Кавех задушено всхлипывает и опускает голову вниз. В его языке тела чувствуются признаки недоверия к говорящему.   — Чувствуешь это, — его пальцем Аль-Хайтам аккуратно проводит по своей нижней челюсти, — Еще пару лет назад я неудачно воспользовался острым мастихином и заработал этот шрам. Я рассказывал тебе об этом… если ты, конечно, еще помнишь то, о чем я тебе говорил.   Конечно же он уже не помнит о такой мелочи. На что он надеется.   К его удивлению, Кавех на мгновение замолкает, так что в помещении слышатся лишь дыхание двух замерших тел. Он поднимает глаза по направлению к чужому лицу и старательно щурится, видимо пытаясь разглядеть его силуэт почетче сквозь накопившиеся в глазах слезы.   — Но я тебя не вижу… — тихо шепчет он. Хайтам замолкает, всматриваясь в глаза Кавеха, которые сейчас бесцельно блуждают везде кроме его лица.   Как это «не видит»?   — Не видишь?   — Я слеп. Я ничего не вижу.   Воцаряется затяжная тишина.    Аль-Хайтам не понимает ровным счетом ничего. Что значит слеп? В каком это смысле? Это какая-то метафора или сравнение?  В его голове собирается рой из совершенно разных мыслей, которые все как одна пытаются объяснить сказанную Кавехом фразу.   — Это все от стресса, — предполагает Аль-Хайтам, на что Кавех лишь удрученно вздыхает, слабо посмеиваясь.   — Нет, Хай, я никогда не видел твоего лица.   В горле Аль-Хайтама собирается мерзкий комок непонятной черной слизи, разъедающей его глотку.   — То есть? — буквально выдавливает из себя Аль-Хайтам.   Кавех, кажется, еще чуть-чуть и впадет в новый приступ истерики, заливаясь болезненным смехом.   — Я инвалид, дурак, я почти ничего не вижу.   Хайтам впадает в ступор, чувствуя, как его рука дрогнула, а мысли всполошились еще более хаотичным потоком.   — Я лишь строил из себя зрячего, на самом деле я даже не знаю, как ты выглядишь, — посмеивается Кавех, в его голосе чувствуется новый приступ плача, — Ты думаешь я реально видел хоть что-то, когда ты показывал мне свои картины? Или, когда мы в первый раз встретились? Или, когда ты прогнал меня? — он вновь начинает захлебываться от слез. — Да все что я видел было сплошным мыльным пятном, в котором ты был единственным источником света.   Аль-Хайтам продолжает молчать, чем дает Кавеху шанс продолжать.   Ему просто нечего сказать.   —Я любил тебя, ни разу не посмотрев на твои глаза, твою улыбку. Я любил… того тебя что внутри. Я влюбился в Аль-Хайтама, который увлеченно рассказывал мне про любимые книги, который мог часами напролет говорить со мной об искусстве, с которым мы вместе слушали пластинки старых инди-групп. Того Хайтама я полюбил…    — Кавех, я…   Почему он не сказал мне?   — Не надо меня жалеть, я знаю, что тебе плевать на меня, — грубо отрезает Кавех, жмуря глаза.   — Это не правда, я…   Прошу, дай мне объясниться.   — Не лги мне хотя бы сейчас…   Но Кавех в его нынешнем состоянии неумолим.    — Кавех, нам нужно поговорить, — просит Аль-Хайтам, сжимая его ладонь сильнее. Его голос дрожит, так же как дрожит его сердце при виде такого болезненного взгляда. Эти слова раздаются в его голове эхом, выкидывая все прочие мысли из головы, оставляя наедине с охрипшим от слез голосом его близкого человека.   — Ты уже все сказал… Я… Больше не хочу испытывать ту боль…   Кавех резко выдергивает руку, прижимая ее к себе и стискивая челюсть. Хайтам с секунду держит руку в воздухе, совершенно не понимая, что ему делать. Необычное для него желание проявить заботу по отношению к раненому и физически, и душевно, ближнему, рвется наружу.   — Дай хотя бы обработать твои раны… — умоляет он.   — Не смей жалеть меня, слышишь! — сорвался на крик Кавех, поднимаясь на слабых ногах. Его тело покачивается, кажется совершенно, не слушаясь своего хозяина, — Мне не нужна твоя жалость!   — Я…   — Замолчи, — прошипел Кавех, удерживая себя на ногах лишь с помощью металлической конструкции, на которой стояли ведра и средства для мытья полов, — Я больше не хочу тебя слышать.   Ожидаемо.   Хайтам замолкает, поднимаясь следом и молча глядя на Кавеха. Скорбь и вина — два чувства, ранее недоступных, сейчас заполняют в нем все, до этого пустого, пространство его тело, пронизывая собой каждую клеточку его организма.   Наблюдая за тем, как Кавех наваливается всем весом на дверь, видимо, прилагая кучу усилий для ее открытия, и убегает прочь, прижимая одну руку к груди, а другой вытирая поток слез, Хайтам мешкается. Он хочет побежать за ним, обнять, объяснить все, что творилось с ним тогда, прижать Кавеха к себе и никогда больше не отпускать, но он видит, какую травму нанес любимому человеку и боится нанести еще одну, которая поставит в их отношениях жирную точку. Он так и остается стоять в коридоре, глядя туда, где скрылся Кавех, которого он должен был остановить. Он не знает, сколько времени прошло пока он так смотрел на выход на лестницу. От состояния транса его пробудил грубый голос и сжатое в тисках плечо. — Эй ты, выблядок, — стоило Хайтаму развернуться на столь невежественное обращение, как в глазах все потемнело от внезапного удара по лицу. Кровь полилась из носа, из-за чего он зажал его рукой, сквозь мутную пелену и звон в ушах стараясь рассмотреть своего обидчика. Желание ответить тем же уходит после того, как перед его глазами начинает маячить лицо рыжего первокурсника, что часто шатается вместе с Кавехом, — Куда он убежал?   — Я не знаю, — сухо ответил Аль-Хайтам, вытирая затекающую в рот кровь. Ему сейчас не до левых людей. Друг Кавеха сплюнул, озлобленно рыкнув.   — Чтобы я тебя больше рядом с ним не видел, — сказал он, четко проговаривая каждое слово, — Еще раз увижу — выбью из твоей уебищной бошки всю дурь и заставлю тебя почувствовать все то, что ты заставил чувствовать его. Блять, как тебя еще земля носит, конченный ты кусок уебка.   Хайтам ничего не ответил, лишь кидая острые взгляды на первокурсника. Он не посмеет ответить ему тем же. Как бы ни хотелось — он прав. Хайтам заслужил все то, что он только что сделал и сказал.   Тот демонстративно сплюнул ему под ноги и быстрым шагом направился в сторону лестницы, оставляя Аль-Хайтама одного на едине со своими нескончаемыми мыслительными потоками.   Он заслужил.   ***   Глубоко погрузившись в свои мысли, у него совершенно вылетает из головы, что он думал о том, какой кофе приготовить. Долгий и незатейливый процесс приводит к результату в виде полной кружки кофе с пенкой. Делая пробный глоток, Хайтам жмурится — горький и совершенно не сладкий, тот же что любил Кавех.   Шаркая тапочками по полу, он направляется в гостиную, где устанавливает привычную для него пластинку Nirvana, думая только о нем. Закрепляя волосы заколкой он направляется в мастерскую, где стоит едкий запах масла и растворителя. Окна открывать нельзя, но не то чтобы Хайтам не привык. Для него этот запах уже нечто естественное, свойственное его виду деятельности, то, на что он давно перестал обращать внимания.   Погружаясь в атмосферу того самого вечера, он открывает галерею, заходя в избранные, чтобы вновь посмотреть на одно единственное фото своей единственной музы. Музыка заполняет дом прежде, чем Хайтам успевает это осознать. Среди этих картин он не чувствует себя так одиноко. Пустота постепенно отступает на второй план, ведь он окружен им. Поднимая взгляд, он смотрит на десятки картин с одним и тем же неизменным лицом, взирающим на него, когда со злостью, когда с нежностью. Простые скетчи, маленькие и большие форматы картин, незавершенные подмалевки. И ничто из этого не идеально так же, какего муза…   Нет, он не просто муза.   Кавех его любовь.