Наваждение

— 1:1, — произнес Рабастан, внезапно посерьезнев. — Мы оба полезли первыми, так что, надеюсь, это не выйдет за пределы лазарета.       Сириус пожал плечами. — Особо нечем хвалиться, — ответил он.       И с улыбкой смотрел, как Лестрейндж борется с возмущением. — Раз это навсегда останется здесь… — Сириус понизил голос и приблизился к нему так, что выбившиеся золотистые пряди щекотали лицо. — Я бы хотел добавить к этому еще кое-что…       Рабастан это нервировало. Блэк еще и заткнулся! Когда не надо, он и рад молчать! Десять секунд тишины. Двадцать. Полминуты. — Ты конченный, Блэк, — простонал Рабастан, отсаживаясь от него, и потрогал пылающие скулы.       Улыбнувшись, Сириус тоже провел кончиками пальцев по его щекам, плавно пробежался по линии челюсти и щелкнул по носу. — Я хотел сказать, что ты очаровательно краснеешь. Пришлось немного подождать.       Рабастан подавил по-идиотски широкую улыбку, ограничившись едва заметным движением кончиками губ. — Я не люблю ничьи, — вдруг сказал Сириус. — Записывай, Лестрейндж. 2:1 в мою по…       И Рабастан поцеловал его.       Сириус засмеялся с нотками изумления, и Рабастан зашипел, ударившись о его зубы. В качестве извинений Сириус укусил его за нижнюю губу. Перехватив потянувшиеся было к его волосам руки Рабастана, он зафиксировал их за его спиной, сжав тонкие запястья. Чтобы уменьшить неприятное натяжение, Рабастан отклонился назад и чуть опрокинул голову, чем Сириус мигом воспользовался.       Рабастан охнул и зажмурился, когда он проложил линию воздушных поцелуев от подбородка до ложбинки между ключиц. Дыхание перехватывало от его горячего дыхания, кожа покрывалась мурашками от прикосновений острых зубов. — Псина! — негодующе воскликнул он и дернул головой, когда Сириус прицепился к выраженной ключице зубами. — Я могу и обидеться. — Не сдохнешь, — огрызнулся Рабастан и, не сумев вытащить руку из его хватки, потер ключицу подбородком.       Отметины на его бледной коже выглядели ярко-алыми, хоть Сириус и несильно укусил его. Он провел губами по ним, чуть прикусил линию челюсти и улыбнулся, когда Рабастан попытался цапнуть его в ответ. — Руки, Блэк.       Он оставил его запястья, и Рабастан запустил руки, под недовольным взглядом Сириуса, в его волосы, перебирая пряди, которые оказались такими же мягкими и воздушными, как на вид. Сириус проворно расстегнул пуговицы одну за другой и раздвинул полы его рубашки, невесомо проводя по впалому животу.       Рабастан охнул, когда обжигающие губы прижались к оголенной коже, и сжал руки в кулаки вместе с его волосами. Сириус зашипел и в отместку слегка укусил его за сосок. Рабастан пискнул и пальцы из его волосы выпутал. От греха подальше. — Псина! — возмутился он. Кажется, он повторяется… — Ты на святое покусился, Лестрейндж.       Они отшатнулись друг от друга, когда из кабинета мадам Помфри раздался стук ее каблуков. — Вали к себе! — шикнул Сириус, подталкивая застывшего истуканом Рабастана.       Тот наконец разморозился и запрыгнул на соседнюю кровать, отворачиваясь к стене и накрываясь до макушки. И больше не повернулся. Сириус провел кончиками пальцев по горящим губам и с удивлением хмыкнул. Осознание того, что он целовался с Рабастаном Лестрейнджем, пришло быстро и без сильных эмоциональных качелей. Будто в глубине души он этого ожидал.       Утром их обоих разбудила мадам Помфри. Сириус зевал, пока она заматывала ему голову бинтом и причитала, чтобы больше не смел самостоятельно снимать повязку. — Это что такое? — нахмурилась мадам Помфри и, щурясь, осмотрела Сириуса с ног до головы и перевела взгляд на умывающего Рабастана.       Сириус успел покраснеть и побледнеть. Ему в голову пришло только одно объяснение — Лестрейндж незаметно поставил ему засос, и Помфри несложно будет догадаться, кто это сделал в закрытой палате, где только два пациента. — Чего это вы мне голову морочите? — возмутилась мадам Помфри. — В каком смысле? — вытираясь полотенцем, спросил Рабастан и запрыгнул обратно под одеяло. — Так ведь вы кроватями поменялись! Ты слева спал, а Сириус справа. Тьфу! А я Сириуса бинтую и не пойму, куда волосы делись. Или сюда, кудрявая головушка моя. — Замотайте уж Блэка до конца, мадам Помфри, готов пожертвовать своей порцией бинтов. Дайте хоть денек человеком побыть, а то я с повязкой выгляжу, как червь, — Да ты и без, — не сдержался Сириус.       Но голову всё же замотали только Рабастану, и во время перевязки он делал вид, что не замечает Сириуса, рисующего в воздухе червя с надписью «Червяк Лестрейндж». Когда медсестра ушла, Рабастан стянул повязку. — Как тебе рисунок? — поинтересовался Сириус, любуясь светящимся кудрявым червяком. — Отвратительно, — отозвался Рабастан и фыркнул. — Ты идиот, вчера меня выгнал с моей же постели. — Я тебя выгнал, ожидая, что ты вернешься, а ты храпеть начал. Вот мне и пришлось спать у тебя, — не моргнув и глазом, соврал Сириус.       Рабастан покраснел. Эта была самая кошмарная из всевозможных точка в их ночной… беседе.       Весь день Сириус вел себя, словно ничего не было: действовал на нервы, но в пределах разумного и никак не упоминая прошедшую ночь, болтал с Поттером по зеркалу и слонялся по коридорам Хогвартса, хоть это и было запрещено пациентам.       Рабастан в напряжении ожидал, что он вот-вот выкинет что-то, но ничего не произошло. В конце концов он и сам постарался выкинуть всё из головы. Не вышло.       После ужина, когда свет в палате уже потушили, Сириус снял больничную рубашку и надел классическую мантию. Рабастан приподнялся с постели. — Ты куда это?       Сириус и глаз на него не поднял. — Выписываюсь. — На ночь глядя? — Именно. — Ты сбегаешь, — с внезапным разочарованием пробормотал Рабастан.       Сириус достал откуда-то коробку конфет с ликером и положил на тумбу. Что-то наскребал на бумажке и кинул ее сверху. — Чур конфеты не есть, Лестрейндж, это моему ангелу в медицинском халате. — Есть что-то из твоих рук — глупая идея, знаешь ли. Собака разносят всякую заразу.       Сириус хмыкнул, аккуратно заправляя постель. — Зачем же ты целовался со мной?       Рабастан не нашелся с ответом, Сириус и не ждал. Он вышел из Больничного крыла, так и не взглянув на него ни разу. Опустевшая палата вдруг стала пугающей: поскрипывающее окно, тени, бегающие по стенам, желтая лампа в углу, на которую слетелись комары и теперь кружили вокруг.       Сон не шел. Рабастан поднялся с кровати и подошел к окну. В груди щемило от неприятного чувства, и он не мог понять его. Вернее, не хотел, ведь и сам понимал, насколько это глупо и жалко. Рабастан чувствовал себя брошенным, и от этого злился даже больше, чем грустил — он ведь не тупая четверокурсница, бегающая за Блэком на шпильках. И вообще, Блэк первый полез!       Но больше всего Рабастан испытывал отвращение. К Блэку, ненормальные поступки которого, наверное, не понимал и он сам, к Помфри, включившей в своей спальне какую-то идиотскую пронзительную мелодию, от которой становилось всё тревожнее и тревожнее.       И в особенности — к себе. Потому что позволил Блэку поцеловать себя, а после и вовсе полез сам. Позволил расстегнуть на себе рубашку и касаться тела. Он почти наяву чувствовал сухие жаркие губы, и ему хотелось содрать кожу, которую Блэк целовал и цеплял зубами, потому что, вспоминая это, Рабастан всё еще испытывал чертов трепет.