Can’t help falling in love

Город, в котором живет Хайтам — маленькая сельская глубинка с видом на горные просторы и далекие пастбища, их слабо видно через запотевшие, закоптившиеся окна книгопечатной мастерской, но иногда, в особенно удачные выходные дни, Хайтам наблюдает за ними, протирая мокрой, пыльевой тряпкой тонкие стекла в деревянной раме. Здесь тихо, птицы ловят крыльями ветер, пролетая над черепичными крышами домов, паровозный состав пыхтит под каменными мостиками, плавно постукивая по металлическим рельсам и убегая вдаль — за пределы нестройных жилых рядов. Настоящее захолустье, отстающее от времени, моды и всего остального мира. Но Хайтама все устраивает. Пока он может жить спокойной и тихой жизнью, он не требует ничего сверх этого — аккуратное рабочее место, запах свежих чернил и клея, бархат дорогих обложек, картонная жесткость — дешевых, сытный обед из куска хлеба и сыра, постоянство и стабильность. Тишина. Пока он может жить так — он наслаждается, не зная другой жизни в бескрайнем мировом океане, не зная других людей и иных звезд на ночном небе — Кассиопея всегда у горных пиков, Медведица — прямо над головой. Солнце встает у закрытых дверей мастерской, а садится у приоткрытых грязных окон. — Сегодня День основания, ты уверен, что не хочешь пойти с нами? Знаешь, какие красотки будут выступать в баре неподалеку? Одно загляденье! — Кружева, юбки выше колен, кудри — ну действительно, когда, если не сейчас? Хайтам смотрит на своих коллег исподлобья, разминая пальцами свежий, сшитый переплет. Ручная строчка ложится ровной, привычной полосой — особенный том, прошитый красной нитью, прижимается к груди практически сердито. Эти парни сплетничают не хуже девчонок — слухи разнесут, только дай повод, Хайтам устает слушать их за работой день ото дня, но возможность посидеть одному в компании с самим собой стоит гораздо больше, чем шум галдящей за выпивкой толпы. — Мне нужно закончить, идите сами, без меня. — Как только они видят твою холодную мордашку, сразу начинают толпиться и высматривать тебя! Идем, не хочешь с нами, да и черт с этим, ты, главное, поприсутствуй недолго. — Не собираюсь участвовать в ваших романтических похождениях. И не ты ли на прошлой неделе рассказывал о скором предложении своей девушке? Парень тушуется, лоб его складывается гармонью, и Хайтам практически видит, как замедленно вертятся шестеренки в его голове. Юность такая глупая и безрассудная штука, сегодня клянутся в любви одной, завтра высматривают в толпе корсет у другой — выглядит все это наигранно и разочаровывающе. — Да оставь ты его в покое! Очевидно же, что Хайтаму нравится сидеть тут за книгами и плесневеть. Того и глядишь женится на одной из них. Юношеский смех разлетается под потолком, звонкий и заразительный, отголоском вылетает в окно и теряется в громкой уличной музыке и дымчатом паровозном тумане. Клубы его тянутся к облакам, и на краткий миг открывают далекие, зеленые поля. — Черт, смотри, там, кажется, замок Кавеха! — Где, где? Они толпятся у окна, усматривая в далеком горном сиянии острые башенные пики и черную, возвышающуюся фигуру — едва видно, да что там вообще может быть интересного? Хайтам даже не поднимает головы. — Он правда сбежал? — Ха-ха, вот дурак! Неужели действительно испугался военных? — Говорят, он крадет у девушек сердца, а будешь много болтать про него гадостей — украдет у тебя язык. Что нам потом красоткам говорить, что его съела кошка? Шаркающие шаги и скрип половиц исчезают в скором времени, дверной колокольчик замолкает — пыль поблескивает на закатном свете и пятнает книжные обложки, громоздящиеся высокими, шаткими колоннами. Хайтам откладывает работу в сторону и горбато усаживается на стул, расслабляя затекшие за день плечи — в теплом безмолвии комнаты становится гораздо проще дышать. Работы еще действительно много — непочатый край, но погода так хороша, весенний ветер легко колышет подсыхающие страницы, мягко трепещет кончики волос, щекочет щеки — обдувает запахами свежей выпечки и паровозной гари, что работать сейчас, когда все остальные отдыхают и веселятся, кажется настоящим преступлением. Городское сердце — лавки площадей, уличные рынки, бюрократические конторы — останавливается на один день, замирает с боем праздничных барабанов, с лоскутом красочных конфетти. Наверное, в такое время работают только частные лекарские лавки — Тигнари никогда не отдыхает и пашет круглыми сутками, смешивая настои от кашля и порошковые смеси. Посидеть у него за стойкой и понаблюдать за работой не кажется плохой идеей, Тигнари не из болтливых, но настроение Хайтама всегда поднимается, когда знакомый начинает отчитывать своих клиентов, как малых детей. Рубашка в зеркале видится немного примятой, испачканной типографской краской у манжетов и угловатого воротника, но это слабо портит общее впечатление о внешнем виде — Хайтам выходит из мастерской, не оборачиваясь, а после закрывает ее на ключ. Длинные тени домов пересекают мостовую, небо в прощелинах переулков кажется длинным швом — Хайтам бредет петляющими дорогами, одергивая свободную белую ткань, срезает в знакомых местах, пробираясь между рядами плавающих бельевых веревок, и спугивает с них стайку щебечущих птиц. Торопиться некуда — трамвайные пути поскрипывают за следующим поворотом, но внутри так много людей, что протискиваться в гущу человеческих фраков совсем неохота — Хайтам наступает на крайнюю подъемную ступень и несется вместе с вагончиком дальше, туда, где город бушует хаосным, опьяненным весельем. Вагончик шатающе тормозит у развилки, Хайтам идет дальше пешком, ныряет в проход мимо усталого, скрученного пьяницы и попадает в узкую, разверзнувшуюся пасть проулка. Тут темнее, чем на солнечной стороне за домами, нет фонарей и ламп — промозглость кирпичных стен холодит спину и дышит ознобом вслед. — Надо же, какие люди! — усмехается незнакомый голос у ближайшей двери, — Не думал, что удастся встретить тебя в таком месте. — Не помню, чтобы разрешал обращаться к себе в неформальной форме. — Он еще и язвит, какая же сука. — Твой друг? — спрашивает уже второй, менее озлобленный и сердитый человек, выныривая из затемненного дверного косяка. Они вдвоем закрывают единственный доступный путь, человеческой стеной загораживая проход — Хайтам не знает ни одного, ни другого парня, но уже предчувствует скорые неприятности. В любом случае, когда ты ловишь в переулке свое имя, произнесенное с такой явной, грубой издевкой, ожидать чего-то хорошего от будущего не приходится. — Неужели ты меня не узнаешь? — Слишком много чести знать каждого встречного. Итак, что именно вам от меня нужно? Я тороплюсь, будьте добры, поспешите с личной претензией. — Да ты издеваешься! Моя девушка бросила меня из-за тебя! Если у тебя и получится выйти отсюда сегодня, ты сделаешь это ползком! Держи его! Хайтам отступает назад, гулко стукаясь каблуком обуви о тротуарную кладку, надеясь скрыться по тому же пути, который привел его сюда. Тигнари не догадывается о внезапном порыве Хайтама его навестить, книгопечатная лавка закрыта, а коллеги все еще считают, что он занят работой — если с ним что-то случится, думает рациональная часть мозга, об этом никто не узнает — первые звезды на небе хитро, по-лисьи усмехаются, погружая темный проулочный коридор в скрытную черноту. Становится вообще не до шуток. — Прости, что задержался, искал тебя повсюду, но ты как сквозь землю провалился, — Хайтам чувствует, как на его плечи ложится рука, а молодой человек позади прижимается близко-близко, окутывая незнакомым теплом и приятным шлейфом душистых цветов, — Давно ждешь? — А ты еще кто такой? — Я его сопровождаю. А будешь задавать много лишних вопросов, себе хуже сделаешь. — Отлично, их двое. Без разницы, значит придется разобраться еще и со вторым, — яростно скалится мужское лицо, подступая ближе широким шагом. Рука, незаметно поглаживающая плечи, перемещается на талию, втягивая Хайтама в объятие — это кажется настолько возмутительным и интимным, что на лбу, прямо между бровями, выступает заметная недовольная складка — каким-то образом незнакомец умудряется настроить против себя трех людей меньше, чем за минуту после своего появления, но при этом не выглядит особенно впечатленным или неуверенным — он усмехается в поддатые, недружелюбные лица, а потом делает что-то, от чего в груди Хайтама комом встает немое удивление — незнакомец шепчет «держись крепче и не отпускай моей руки», разбегаясь и прыгая в вышину неба. Звезды и светлая улыбка месяца кажутся такими близкими, что дыхание спирает от удивления и короткой секунды восторга — они буквально падают в высоту небес, воспаряя в мгновении невесомости. Ночная равнина и городские огни меняются местами, освещая все вокруг, вторая половина купола, пылающая алым закатом, отражается в глазах Хайтама пламенем, и сердце, многократно ускоряясь, болезненно пульсирует в груди. — Красиво, правда? — смеется незнакомец позади, грудным, бархатным перезвоном, и, словно этого мало, добавляет, — Смотри, смотри! И Хайтам действительно смотрит, ни на минуту не закрывая глаз. Размеренная, спокойная жизнь без чудес и ухищрений кажется ему идеальной, но город с этой высоты захватывает все мысли — так безумно, так невероятно сияюще он выглядит — Хайтам разрешает себе запомнить это единственное видение, пригреть его в мыслях, как теплые, дотлевающие угли в кострище. — Иди по воздуху, как будто по земле! Куда тебя отвести? — В лекарскую лавку у главной площади… Городская суета расступается перед глазами, и фонарные кипящие огни становятся новой дорогой. Танцующие пары внизу кружатся и пестрят цветом, а Хайтам, пробегая над ними, задевает легкой поступью высоту крыш и резные флюгеры. Последний шаг приземляет их на балкончике второго этажа, и незнакомец, сжав рукой тонкую, но крепкую ладонь, отстраняется. Он все еще стоит рядом, покачиваясь на деревянных перилах, и Хайтам больше не держит на сердце тихого недовольства. Он смотрит на него снизу, глядит на то, как небеса царапают силуэт хвостами падающих звезд. — Вот и все, мне пора уходить. Скажешь что-нибудь на прощание? Но Хайтам на прощание только хмыкает, будто бы очнувшись от красочного, безумного сна, а потом разворачивается и уходит в сторону лестницы. — Неблагодарный! — слышит он вслед, трогая пальцами сухие губы. Легкая улыбка тянется неровной тонкой нитью, и ладони сохраняют ее от чужих взглядов.

***

— Погоди-погоди-погоди, ты сделал что? — Тигнари спрашивает свистяще на выдохе, будто безрассудство Хайтама удивляет его намного сильнее, чем вечерние прогулки по воздуху и странные неожиданные знакомства. — Лично я не делал в этой ситуации ничего, меня не особо спрашивали, хочу ли я подобных… Приключений или нет. — То есть в единственный раз в году, когда ты добровольно решил вырваться на прогулку, ты подцепил какого-то колдуна, я правильно тебя понимаю? — Нет, я никого не цеплял. — Это был риторический вопрос, конечно, я правильно тебя понимаю! Смотри, если это был Кавех — он заберет твое сердце и душу! — Стоило бы из-за этого переживать. Если он заберет мое сердце, я сломаю ему лицо. Тем более он бегает за девушками, вряд ли ему так сильно хочется ухлестывать за парнем вроде меня, если у него хорошее зрение, он явно заметит, что во мне нет совершенно ничего женского. — Наткнулся на одного колдуна, наткнешься и на другого — знаешь как говорят — беда не приходит одна. А уж если думать о ситуации в стране… Ходят слухи, что в городе видели Мага пустоши… Ты меня слушаешь вообще? — Я стараюсь не брать во внимание фоновую болтовню. — Ох, иди к черту! Можешь меня не слушать и хоть всю жизнь сидеть в своей замшелой книгопечатной мастерской, но будь добр, не заставляй за себя переживать. Лавка скоро закрывается, так что поторапливайся и иди домой — и не встревай в новые неприятности! — Ничего не могу обещать, это независящие от меня обстоятельства. Передавай привет Коллеи. — Ага, обязательно. Сам завтра и передай. — …Я пойду. Хайтам исчезает так же быстро, как появился двадцатью минутами ранее, разве что выбирает в этот раз освещенную людную улицу, не рискуя вновь возвращаться к лабиринтам переулков. Тигнари прав — он вообще часто оказывается прав, иногда Хайтам даже прислушивается к его советам, если считает нужным — а потому, чтобы избежать очередных проблем, он решает идти долгим, но чистым и безопасным путем. Каменная кладка красиво поблескивает масляным мягким отсветом, пабы, бары и рестораны полнятся беснующимися толпами, вино льется рекой под хоровые запевы народных песен и гимнов — люди бодрятся под легкостью праздника, танцуют и веселятся так, будто делают это в последний раз. Уличные столы бьются ножками и деревянно поскрипывают, бокалы звонко поют ударами, стаканы пенятся в воздухе витает хмель — вкус жизни становится таким сладким, что даже Хайтам чувствует его на языке. В безмолвном закоулке мастерской слышатся отзвуки свободы и радости, старый отцветающий куст сирени трясется в такт очередному затянувшемуся мотиву. Хайтам останавливается перед ним, чтобы вдохнуть поглубже чистый лиственный воздух, охлаждая горящую впечатлениями голову — но ощущение мандража мурашками пробегает по рукам и пояснице, дурачит неровный строй мыслей. Хайтам правда хочет думать об оставленной наверху работе, о завтрашнем послепраздничном дне, таком же тихом, как и все предыдущие до него, о надоедливых пересудах знакомых — но у него не получается. Впервые не получается. Он принимает свое поражение, как обычный, бессильный человек. И начинает думать иначе. О том, что при следующей встрече точно ударит Кавеха в лицо за свое похищенное сердце.