На пересечении трех линий

За завершением главы,

Другая история идёт,

Начало положено, увы,

Возможно, их новый враг найдёт.

      Яркий свет ослепил глаза и с трудом, но их удалось открыть. Тяжесть в веках такая, словно на них лежало несколько тонн, хотелось бы закрыть снова и спать дальше, однако судьба решила по-своему.       Кадзуха поморщился, прижимаясь щекой к подушке и промычал что-то нечленораздельное, а после стал осматриваться расфокусированным взглядом. Мебель определëнно знакомая, стены, дверь, тумбочка, на которой то что-то лежит, то наоборот — совсем пустая, подушка со знакомым приятным запахом. Он дома, в спальне Скарамуччи. А это значит, что всё в порядке.       Но..что конкретно он помнит?       Парк, аттракционы, лабиринт, где не было абсолютно никого, лишь мрак и мешающая ходить мебель. Парень постоянно спотыкался и ударялся об углы коленями или несчастными мизинцами, шипел от неприятной боли и чувствовал удушающий страх. Страх того, что он там был совершенно один.       А потом была лишь темнота.       Посмотрев в окно, перед глазами вдруг всё поплыло, а к горлу подступила противная тошнота. В нос будто забился запах сырости, плесени и залежавшейся пыли, а ещё запах запëкшейся крови, только вот чьей.       И в памяти ударом молнии вспыхнули ещё одни воспоминания.       Тряска в машине, связанные на спине руки, глаза, закрытые какой-то тряпкой, а ещё грубый, видимо, женский голос. Кадзуха особо не уверен в том, кому точно он принадлежит. Но всё это так или иначе не важно, потому что даже если бы его допросили или что-то вроде того, он бы не смог ничего сказать. На протяжении всего времени всё, что он видел — темнота из-за повязки, а затем мешка.       Живот закрутило, к горлу снова подступила тошнота, и парень со скорости молнии слез с кровати и подбежал к окну, распахивая его. Комнату мгновенно наполнил свежий воздух, а по лицу и телу скользнула прохлада. Кадзуха только сейчас понял, что за окном стоял приятный день. Небо, местами по которому плавают редкие облака, радовало взгляд и только глядя на это становилось уже лучше. Глубоко вдохнув и выдохнув, парень почувствовал облегчение, а потом просто стоял некоторое время и дышал в своё удовольствие.       Если вспомнить самое тяжëлое время своей жизни...как будто и не было таких дней, когда удавалось радоваться обыкновенным солнечным тëплым дням. Это всегда — выживание, сырое мясо, кости, которые тоже приходилось есть, это тухлятина, потому что иначе ты умрëшь голодной смертью. Зимой обычно было очень тяжело каждый год и хорошо себя чувствовали только те, кто обитал возле всяких забегаловок, кафешек или ресторанов, и, естественно, это были обыкновенные уличные животные, не имеющие человеческого разума. И чувствовал ли парень себя одиноким среди них? Твëрдое да.       Ночуя в подвалах под домами или трубах, ему было невыносимо одиноко и часто хотелось просто броситься под машину. Но каждый раз останавливал факт боли первые несколько секунд и противная картина после. А ещё ему было банально жалко тех людей, которые могли бы это увидеть. Потому что очень многие проходили мимо подобного с красными от накатывающих слëз глазами.       Интересно, а Скарамучча бы заплакал, увидев это?       Опуская голову и разворачиваясь, Кадзуха пошёл к двери и выглянул из комнаты. И только он переступил порог, дабы добраться до ванной, как его прошибло сильным жаром, а лицо будто вспыхнуло огнëм. Ноги практически подкосились и чтобы не дай бог не упасть, он зацепился за перила.       «Что за чëрт?» – витало в его мыслях, пока он еле ковылял до ванной, в которой потом заперся и взглянул на себя в зеркало.       Весь красный как варëный рак, бледные губы, вены на шее сильно напряжены и по-странному сужены глаза. Будто лихорадка, что вполне может быть правдой, потому что парень сильно мëрз, сидя в том холодном месте, привязанный к стулу.       Он уже не совсем помнит, что было дальше, когда умывается и выходит из комнаты, но помнит только заботливые руки, придерживающие его за талию и после укладывающие на постель. И когда парень на секунду приоткрыл глаза, то вместо желаемого увидел совсем другого, но не менее знакомого и чуть меньше любимого человека.       Убедившись, что фамильяр спит и в ближайшее время точно не проснëтся, Хэйдзо погладил его по голове и тихонько вышел из комнаты, направляясь на кухню. Он уже с утра находится в доме Скарамуччи по одной простой причине: его друг — неугомонный, с шилом в жопе, ëбаный мафиозник, который способен перевернуть вверх дном всё, если ему понадобится. Поэтому он ещё рано утром покинул стены своего дома, благо тут ночевал Хэйдзо, и попросил присмотреть за Кадзухой.       Отказываться смысла было нет, хоть и хотелось очень спать после всего пережитого. Сказать, что он не совсем переживал, ничего не сказать, как обычно. Сначала это был Кадзуха, который вот уже второй день после инцидента находится в безопасности, но по-прежнему ведëт и чувствует себя не очень хорошо, а теперь это ещё и Скарамучча, который вполне может вляпаться в неприятности. И всё из-за грëбанной любви.       Всё из-за любви.       Скар ему всё рассказал как только представилась возможность. И про то, что случилось в том за городом, про сделку с Коломбиной, про Камисато Аято, которого хладнокровно убили. Так легко, что кажется враньëм. Не зная всей ситуации, Сиканоин бы с уверенностью сказал, что такого быть не может. Но теперь..       Парень, заварив себе максимально крепкий чай и щедро его посластив, сел за стол и сделал глоток. На языке мгновенно заиграл отвратительный вкус, заставляющий поморщиться, но только он сейчас отрезвляет разум.       Арлекино, Скарамучча, Аято, Коломбина...       С последней всё вышло намного хуже, чем он себе мог представить. Эгоцентричная, эгоистичная и самовлюблëнная девушка даже спустя года так и осталась такой. И Хэйдзо ненавидит это больше всего. Какой смысл от её слов про великую любовь, если она не хочет меняться ради него?       Хотя изменило бы это что-то?       Нет.       Всё плохое уже невозможно перекрыть хорошими поступками, потому что одна сторона чаши весов уже чуть ли не вдавлена в землю, а механизм вовсе сломался.       Хэйдзо больше не желает ни видеть, ни слышать об этом человеке. Он, наконец, стал свободным. А она пусть отправляет охранять кого хочет, главное, чтобы всё было вне поля его зрения.       Касательно друга — Скарамуччи — вообще всё очень сложно и глупо. Они общались на эту тему всего единожды и всё, что названный получил от разговора это взгляд а-ля, «ты с ума сошёл окончательно?». Потому что ну как ещё можно объяснить то, что Скарамучча сказал о прекращении какого-либо общения ради его, Хэйдзо, безопасности? Во-первых, нет, во-вторых, теперь он — ответственность этого долбанного мафиозника, потому что из-за него пришлось вляпаться во всевозможные передряги и дела. И это факт.       Вокруг Сказителя обитают самые непредсказуемые, влиятельные люди, и все они одинаковые своим мышлением, все имеют связи и все пекутся о своём положении. Вокруг Скарамуччи обитает редкое число людей, которых он может назвать друзьями.       Хэйдзо прекрасно знает, насколько тому тяжело от осознания, что из-за его поступков могут пострадать дорогие люди, поэтому он старается не заводить новых знакомств, которые в будущем перерастут в статус «друзья». Кадзуха стал последним.       Как итог, Сиканоин как следует промыл другу мозги, прежде чем отпустил его решать какие-то там дела, а теперь вот, присматривает за Кадзухой и ждёт специального знакомого врача на дом. Как только тот придёт, сделает всё необходимое и уйдёт, тогда Хэйдзо и сможет прилечь отдохнуть на пару часиков.

***

      Эти два дня кажутся одними из самых, пожалуй, насыщенных за последние несколько лет. Снова беготня, какие-то бумаги, созвоны, подчинëнные, докладывающие, что всë в порядке. Хочется на это надеется, конечно. И в целом, Скарамучча со всем справился довольно быстро. Небольшие проблемы вызвали только СМИ, вечно сующие свои носы куда не следует, но, благо, и их удалось подавить. Теперь весь город знает, что Камисато Аято уехал куда-то там за границу. Проблем с его сестрой не возникло вовсе, та уже жила полноценную жизнь и не нуждалась в опеке старшего брата, да и, судя по всему, отдалилась за большой промежуток времени, пока они не виделись.       В общем, всё шло именно так, как Скарамучча и хотел. И лишь два пункта ему не давали покоя — Арлекино и Кадзуха.       Перед тем, как свести счëты с первой, она кое-что рассказала и услышанное не могло не ошарашить или удивить.       Прежде чем нажать на курок, парень увидел лишь улыбку, не предвещающую ничего хорошего, а затем короткое «он тоже скоро будет здесь».       И это новость не самая лицеприятная. Но и её он решил оставить на потом, так как сейчас со всех ног спешил домой.       С Кадзухой что-то происходит последние дни и это очень сильно волнует темноволосого. Вчера Хэйдзо звонил и говорил, что приходил врач, а после осмотра развëл руками со словами «ну здесь, возможно, может быть, лихорадка. Я пропишу вам жаропонижающее и витамины, но если температура не спадëт, то отправляйте в больницу.»       Лихорадка, значит?       Какова вероятность, что Арлекино могла запросто отравить Кадзуху, когда похитила? Да высока, тут и думать нечего. Возможно, это был её план с самого начала. Хотела оставить после своей смерти напоминание до конца жизни, утянув дорогого Скарамучче человека за собой, в пучины Адово пекла.       Придя уже в пустой дом и быстренько сделав все возможные процедуры, парень принялся готовить. Давно он не делал что-то столь быстро, в спешке и при этом старался. Прошло, наверное, около часа и вот, он уже стоит перед дверью в свою спальню и думает, что сказать в первую очередь. Извиниться, наверное, нужно. Столько всего случилось. Или сказать, как сильно соскучился? Как будто это намного, намного важнее всего остального.       Вздохнув, он открывает дверь и проходит внутрь, сразу же останавливаясь и тараторя:       — Привет. Ну как ты сейчас? Я тут принëс немного еды, сладкого, не знаю конкретно, чего ты хочешь, поэтому взял всего по чуть-чуть, — неловко переминаясь у двери, начал Скарамучча, держа в руках небольшой поднос с супом, лапшой и всякого разнообразия сладостей, который он потом положил на небольшой столик в другом конце комнаты.       Кадзуха тем временем стоит возле окна, кутаясь в свой единственный халат, и то, который он нашёл в шкафу Скара, потому что собственная одежда вся казалось какой-то тесной и хотелось что-то по свободнее.       Многочисленные футболки, шорты, безусловно, удобные, но почему-то парню очень неуютно в них теперь. Как только он очнулся, то не сразу заметил этого, но потом дошло. Всё ощущалось иначе. Дом стал теплее, роднее, люди здесь приветливее и нежнее, а Скарамучча..нужнее.       Фамильяр трëт предплечья, то ли наслаждаясь мягкостью халата, то ли пытаясь унять бушующие в голове мысли.       Они не разговаривали несколько дней. Кадзуха не мог себя заставить посмотреть на человека, когда тот входил и приносил поесть, в основном, по ночам, постоянно избегал, не давал к себе прикоснуться, хотя и смутно помнит, кто его вообще касался всё это время. Он жутко боится мира, в котором живёт, он боится мира, в который его принёс Сказитель.       И сейчас он также боится, но просто в кои-то веки хочет понять и стать его частью, чтобы быть ближе к тому, кого смог полюбить.       — Спасибо, — коротко отвечает блондин, чувствуя как от огромной горы откалывается маленький кусочек, падая вниз и утягивая за собой микроскопическую пыль.       Стоящий позади него Скарамучча улыбается вдруг мягко-мягко, слишком для себя неестественно, и подходит ближе, кладя ладони на плечи и утыкаясь носом в макушку. Глаза прикрывает, ощущая себя как побитый щенок, которого наказали вдобавок тотальным игнорированием. Хотя и он только и делал, что работал и разгребал кашу.       Пальцы гладят плечи, большими подушечками очерчивают выступающие на них косточки. И в который раз по голове кувалдой бьëт факт, что Кадзуха по-прежнему не готов ко всему этому. Он ещё не привыкший к новой жизни, к людям, с которыми нужно общаться, к подобным ласкам или доверию. Его психика настолько хрупкая, будто только-только выросшая веточка, ещё не одеревеневшая. А её как никогда нужно беречь.       — Прости меня за то, что тебе пришлось пережить, — Скарамучча осторожно целует голову в месте роста собранных в пучок волос внизу, а после прижимается лбом туда же.       В ответ гнетущее молчание. И Скарамучча даже представлять не хочет, что сейчас творится в голове у блондина. Планирует как-нибудь грубо ответить, сказать, что уходит и живи с этим как хочешь, или наоборот скажет, что не смотря ни на что будет всегда рядом и поддержит? На самом деле, парень считает, что второй вариант ему совершенно не подходит. Кадзуха будет абсолютно прав, если захочет уйти, а лучше — сбежать, не оглядываясь.       Но самостоятельно отпустить его Скарамучча не сможет.       — Ты действительно думаешь, что я такой слабый, что потеряю голову при любом шокирующем событии? — скрещивая руки на груди, вдруг спросил фамильяр, а затем повернулся лицом. Возмущение начинало постепенно разгораться горячим и большим костром внутри него. Секунда, две, минута и всё вырвется наружу, уничтожая всё на своём пути. Злость. Это самая настоящая злость и в некоторой степени обида за неверие в его силы, его терпение, способность справляться с трудностями. — Напоминаю тебе, Скарамучча, я вырос и жил на улице большую часть своей жизни. Я видел смерти, чувствовал голод, холод, одиночество всю свою жизнь, мне было больно, у меня была куча ран, которые гноились, воняли так, будто конечности скоро отвалятся. Я, — он с силой тычет двумя пальцами в грудь человека и впервые смотрит таким диким взглядом, — никогда не был слабаком или тем, кого нужно жалеть.       У Скара произошло оцепенение. Он почувствовал себя так, будто снова под прицелом, но в этот раз по-кошачьи суженных глаз. Чужие зрачки превратились в тонкую полоску, словно разрезающую радужку. И чувствовать этот взгляд на себе..слишком будоражит кровь, разгоняет её по венам быстрее.       Не такой как раньше, не такой как всегда.       Значит вон он — настоящий Кадзуха, этот бродяжка, которого парень нашёл рядом со своим домом, исхудавший, дрожащий от холода и мокрой шëрстки. Кадзуха, смотрящий сейчас как будто Скарамучча — найденная где-то в траве мышь. Странное, абсурдное и нелепое сравнение, но оно всё равно имеет место быть       Прикосновение ладони к коже щеки вывело темноволосого из его мыслей, и он обратил на Кадзуху внимание, но только, чтобы услышать: — Не считай меня не ровней тебе, я хочу стоять рядом с тобой везде и всюду.       Парень трëтся о лицо Скарамуччи своим, с полузакрытыми глазами, мягко придерживая его голову за щëку, и когда чувствует, как родные руки с плеч перемещаются на талию, то сам делает первый шаг навстречу своим же словам. Накрывает губами другие, утопая в этом тëплом прикосновении, переступая порог и заходя в совершенно новый для себя мир. Тот мир, в котором живёт его человек.       Кадзуха целует аккуратно, но чуть-чуть нетерпеливо и Скарамучча это прекрасно замечает, позволяя всё. Вести его, держать его, кусать и мять домашнюю футболку на груди, прижать внезапно к подоконнику, где вид из окна открыт, смотри кто хочешь. Боже, в последний раз, им было так плевать, наверное, никогда.       У Скара всё внутри клокочет и разрывается от неописуемого счастья, иначе и назвать нельзя, он так ужасно сильно жаждет обнять фамильяра до хруста в позвоночнике, что не может сдержаться. Руки крепко оплетают талию блондина и сжимают, а в ответ за нижнюю губу больно кусают, выпуская быстро растущую каплю крови, которую тут же слизывают.       — Я не хочу останавливаться лишь на этом, — честно говорит Кадзуха, прижимаясь к темноволосому всем телом, которое почему-то так сильно пылает, что хочется содрать кожу. Что очень странно. У них, фамильяров, не бывает гона в привычном его понимании, как у животных. По природе да, заложено, но они способны это контролировать.       Скарамучча шумно выдыхает через нос, отчего его ноздри широко раскрываются, и опускает ладони ещё ниже, чтобы наконец-то сжать самую аппетитную для себя задницу, однако..не обнаруживает по ощущениям под халатом наличие белья. Ягодицы тот час оказываются в крепком плену длинных пальцев, подталкивающих слишком близко к телу, а Кадзуха выпускает обрывочный выдох и прежде, чем его спросят, поясняет:       — Мне..сегодня слишком жарко. А проветривание комнаты лучше не делает, — парень обвивает руками шею Скарамуччи и снова утягивает в поцелуй, в этот раз не кусачий, а куда более откровенный и глубокий, вместе с тем оттаскивая ни капли не сопротивляющееся тело от подоконника. Ведёт к кровати мучительно долго, для себя особенно, но это лишь больше его волнует, заставляя махать резко хвостом из стороны в сторону, а ушам поджиматься к голове. Слишком приятно это — целовать Скарамуччу и чувствовать его язык на своём, слишком приятно понимать, что ему полностью поддаются, позволяя командовать, слишком приятно от рук на своём теле, что сейчас гладят во всех доступных местах.       Осторожно Кадзуха меняет их местами и теперь ноги темноволосого касаются края постели, однако прежде, чем блондин успевает сделать что-то ещё, как его прерывают.       — Кадзу, стой, — в перерывах между поцелуями что-то пытается сказать темноволосый, только что выходя из некого транса или даже ловушки, в которую он самолично угодил.       — Не хочу ничего слышать, ты мне должен, — перебивая, затыкая его, говорит фамильяр, толкая своего человека на постель и седлая его бëдра. Тонкий халат сползает по плечам вниз, оголяя светлую кожу и останавливаясь на сгибах локтей, руки фамильяра же тянуться к футболке Скарамуччи, стаскивая её ещё более нетерпеливо через голову. Кажется, в некоторых местах бедную вещь даже порвали, потому что темноволосый ясно слышал треск ткани.       Пришлось смириться и отдаться во власть родных рук. Хотя кто вообще здесь имеет что-то против?       Явно не Скарамучча, которого сейчас так самозабвенно целуют, не давая нормально что-то сделать самому, снова не он, шею и плечи которого беспощадно атакуют губы, зубы и язык, а порой эти прикосновения чередуются с ласковыми притираниями щеками, и опять не он, руки которого прижали к постели и теперь ласкают грудь, а на паху возбуждающе елозят, заставляя терять голову и сдавленно дышать.       Когда вообще такое было, чтобы парень позволял кому-то нечто подобное? Когда кто-то руководил процессом, когда им управляли как вздумается, когда причиняли боль и после этого не шли потоком оскорбления или что ещё хуже удары. Скарамучча никому не позволял такого, особенно в постели. Даже с тем же...       Да к чëрту, господи.       — Поцелуй меня, — шепчет на грани бреда темноволосый, когда осознаëт, что Кадзуха уже во всю орудует на животе, намереваясь спуститься ниже. И тот, конечно же, идёт на поводу, поднимаясь и захватывая пленительные губы своими.       Блондин перестал соображать ещё на моменте, когда к нему сзади подошли и поцеловали в затылок, а потерял голову вовсе, когда сказал, что ему жарко. И Кадзухе нисколько не стыдно за всё, что он делает. Почему-то именно сегодня ему так сильно хочется больше прикосновений Скара, больше его рук на своём теле, везде, его взглядов, его голоса рядом с ухом, его тепла.       За сладкими и тягучими поцелуями они и не замечают, как остаются полностью обнажëнными. На потрëпанной постели, на которой будто скакали, ласкают друг друга, трогают, гладят и порой кусают.       И у обоих слишком тяжело в животах, чтобы это отодвигать на второй план. Присутствует жажда и с ней положено что-то делать, потому что терпеть разливающийся по венам кипяток становится уже практически невозможно.       Приподнимаясь и в конечном итоге присаживаясь на кровати, Скарамучча зарывается рукой в блондинистые, белоснежные волосы, не хочет, но сжимает те у корней, отчего ему в рот приглушëнно мычат, а следом как будто мурлычат, вторая же рука жадно стискивает одну из ягодиц и одним рывком припечатывает тело фамильяра к своему. Теперь в рот уходит первый тихий стон.       Кадзухе сейчас нереально жарко, как будто он попал в самые глубины ада и теперь горит тут заживо. Вроде должно быть больно, а по факту..       — Возьми их, — Скарамучча лижет губы блондина, открывает их своими и толкается языком, тут же встречая другой, который нагло, но желанно перехватывает инициативу, а вместе с тем оба поднимаются повыше, где удобно лежат мягкие подушки, на них хотя бы можно облокотиться.       Кадзуха же не обращает уже внимание на своё смущение, от него остались жалкие крупицы, даже через микроскоп не разглядеть, поэтому, как только в ладонь не глядя наливают немного смазки, сразу же обхватывает ею оба члена. Дрожь пробегается по телу моментально и от переизбытка ощущений рука случайно дëргается вниз, довольно неприятно обнажая головки. Скарамучча шипит от таких манëвров, но терпеливо продолжает всё принимать, пока согревает на пальцах смазку и дразняще растирает её у сфинктера.       В конечном итоге Кадзуха заставляет себя отстраниться, потому что его губы уже словно онемели, он их банально не чувствует, лишь какие-то покалывания. Но всё это не важно. Получив нежный поцелуй в шею, отчего улыбка расцвела сама по себе, и опустив голову, парень поплывшим взглядом наблюдал, как ласкает обе плоти в своей ладони, растирает ею головки, улавливая над ухом граничащие с шëпотом постанывания, размазывая выступающие капли естественной смазки и сминая осторожно мошонки.       Это так смущает и вместе с тем возбуждает, что первого как будто и не существует. С этим человеком Кадхуха иногда забывает о тех чувствах, которые его раньше всегда окружали, и потом становится окружëнным совершенно другими. Прекрасными, приятными, желанными и тëплыми.       Блондин, погружëнный лишь в этот момент, приоткрывает рот, благополучно забивая на свой скорее всего неопрятный сейчас вид, когда его немного приподнимают над бëдрами и внутрь погружается целиком один палец, а к соску внизу присасывается рот Скарамуччи. Вторая рука, видимо, для баланса вселенной, хватается за плечо человека, сжимая его до побеления костяшек каждый раз, когда движения внутри становятся особенно приятными. Но, чëрт возьми, какого хрена всё кажется настолько маленьким?       Покачивая тазом, Кадзуха насаживается самостоятельно и это становится сигналом для Скарамуччи, чтобы продолжить. Постепенно он вводит сначала второй, а затем и третий пальцы и, крепко держа тело фамильяра поперëк, усердно растягивает. Хотя будет он лучше сам с собой честным. Сейчас он скорее трахает Кадзуху пальцами, потому что иначе это всё непотребство назвать никак нельзя. Блондин тяжело дышит, пуская стоны в стену перед собой, но всё равно находит в себе силы двигать тазом, поддаваясь навстречу пальцам. И он бы хотел сказать, что этого всё равно мало, хотел бы, но Скарамучча просто не даёт ему время на подумать.       Хотя со Скарамуччей самим происходит чëрти что, блять. Он на грани безумства, на этой тонкой грани, когда способен начать жрать плоть, а Кадзуху он готов сожрать целиком, прожëвывая даже кости. Его невозможно сильно ведёт от происходящего, а ещё фамильяра, от которого пахнет так вкусно, что делает ещё хуже.       Конечно, немного не к месту, но у парня есть особый пунктик на счёт запаха. Ему очень важно при знакомстве с кем-то, чтобы такая простая вещь не заставила оттолкнуть. Возможно, у него просто очень чуткий нос, а возможно всё дело в исследованиях десятилетней давности. Ввод в кровь постороннего генома мог-таки оставить свой след, однако будь то правдой, это ни капли не мешает полноценно жить.       — Хватит, я не выдержу, — молит Кадзуха и пытается отстраниться, приподнимаясь на дрожащих бëдрах и слезая с пальцев.       — Хах, сам набросился на меня, как голодный зверь, а теперь даëшь заднюю? — Скарамучча поднимает голову и губы растягивает в ухмылке, но не принуждает блондина сесть обратно, не применяет силу. С ним не хочет. Он лишь ласково гладит по ягодицам и вновь дразнит, массируя влажными пальцами между ними.       — Я не!.. — возмущается было Кадзуха, но поджимает губы, глядя на человека рядом с ним, взгляд которого так и твердит «я вижу тебя насквозь». Но блондин действительно не хотел останавливаться, у него просто выдержка ни к чёрту сейчас, а на второй заход он даже не способен.       Поэтому зачем уж лишнего говорить, если можно доказать действиями.       — Скажешь, что это не то, что я подумал? — соблазняюще мурлычет темноволосый, беря в ладонь собственный член и меж ягодиц им водя, отчего Кадзуха откровенно дрожит, не в силах не поддаваться на эту подлую провокацию. Он видит и чувствует каждой клеточкой тела чужое желание, полностью его разделяя.       — Верно. По всей видимости, возбуждение перекрыло тебе кислород к мозгу, — фамильяр победно улыбается, будто выиграл во всех сражениях мира, потому что видеть удивление на лице человека напротив — лучшее, что когда-либо существовало.       У Скарамуччи же брови на лоб полезли от такого заявления, а желание заткнуть Кадзухе рот увеличилось в геометрической прогрессии. Ему сейчас что, колкостью ответили? Или пытаются воззвать к здравомыслию?       А Кадзуха времени даром не терял и, пользуясь, чужим замешательством, решил подразнить ещё больше. Заводя руку себе за спину и сжав пальцами ягодицы между собой, тем самым обхватив горячую плоть, парень теперь двигался вот так. У Скарамуччи тут же подогнулись пальцы на ногах, а сознание прояснилось. Он крепко ухватился за задницу блондина, сжимая сильнее и то аккуратно, то грубовато его направлял.       — Одним Богам известно, почему я ещё не повалил тебя на постель, — сказал парень, кусая другого за грудь, когда тот наклонился. Кадзуха вздрогнул, прикусывая свою нижнюю губу. У него в мозгах происходит чëрти что.       — Эти самые Боги явно не наслаждаются разворачивающимся зрелищем, — каким-то пьяным голосом выдавил из себя фамильяр, с тихими шлепками приземляясь на бëдра и уже не ощущая себя в этой комнате в любом виде. Всё сузилось исключительно до ощущений, до пылающих, жарких прикосновений, которые он получает. Анус пульсирует от того, как каждый раз по нему проезжается влажная головка, иногда заходящая лишь слегка внутрь.       — У них определëнно нет вкуса, — хмыкает темноволосый и вбирает в рот сосок, местами царапает нежную бледную кожу своего возлюбленного зубами. — Я бы смотрел на тебя вечно, — отрываясь говорит он, вновь поднимая голову и встречаясь с уже родными глазами, которые беспокоят иногда ночами, из-за которых утром просыпается крайне растрëпанным и возбуждëнным.       Кадзуха всë-таки чувствует, как его лицо, шея и плечи с грудью начинают так сильно гореть, будто можно увидеть, как одна краснота полностью перекрывает другую, но он ничего не отвечает на это и просто наклоняется, утягивая в нужный сейчас поцелуй. Останавливает движения тазом и сам берëт чужую плоть в ладонь, направляя в себя, пока ладони Скарамуччи сместились на мягкие бëдра.       Волнение внутри разрастается постепенно, очень медленно, потому что парень чувствует — боли ему никогда не причинят. Но всё же...это слегка страшновато. Опыта не было, лишь примерные представления, да и особенно с другим мужчиной.. Кадзуха не знает, что может произойти в любой момент, да и думать ему, если честно, не хочется.       Однако обо всём думает Скарамучча, который останавливает мягким движением руки.       — Подожди, сейчас я найду презерватив, — так спокойно и непринуждённо сказал он, как будто это самое обыденное дело на свете. А вот Кадзуха больше жалобно возмутился, чем смутился.       — Я ничем не болею, уверяю тебя, — защищал он себя.       — Я тебе верю, но сегодня лучше с защитой. Ты не был в больнице, чтобы знать наверняка, так что пойми, нужно перестраховаться, — улыбнулся парень, разрывая упаковку и раскатывая латекс по всей длине. — К тому же, — вылив на член некоторое колличество смазки, он вложил его обратно в ладонь фамильяра, будто это какой-то подарок, — он супер тонкий, ты сможешь почувствовать меня полностью, — наклоняясь к уху и кусая за мочку, сказал Скарамучча, после чего окольцевал возбуждение фамильяра и принялся неторопливо ласкать.       Тот не сдержанно всхлипнул, но постарался принять серьëзный и сосредоточенный вид. Жар его тела по-прежнему не хотел стихать и складывалось ощущение, будто его накачали чем-то. Поэтому, когда он вновь приподнялся и стал опускаться на плоть, то остатки здравомыслия радостно и добровольно покинули, посчитав, что им сегодня здесь нет места.       Блондин шумно дышал, опускаясь и будучи благодарным, что Скар его не торопит и успокаивающе гладит по телу, в особенности ласкает в самых чувствительных местах. Это определëнно помогает отвлечься от растягивающего изнутри чувства, приносящего совсем лëгкий дискомфорт. Всë же его тело не предназначено для подобного, но это вообще ничего не значит. Кадзуха не собирается придавать этому значение.       Садясь всë-таки на бëдра, разорвав поцелуй и выровнив дыхание, парень сглотнул тяжëлый ком, после чего взглянул на Скарамуччу. Тот, мягко говоря, выглядел так, будто проходит самую тяжëлую пытку. И прежде чем его успевают спросить, говорит первым:       — Ты..слишком узкий. Хоть я тебя и растянул.       Кадзуха улыбнулся и обнял ладонями лицо любимого человека, стукаясь легонько с ним лбами. Отчего-то именно этот момент показался куда более интимнее, чем то, что происходит внизу.       — Я не набор редкого фарфора, Скар. Если я здесь, значит у меня есть силы.       И да, силы то есть, однако времени не особо. Кадзухе уже кажется, что, сделай Скарамучча несколько движений, и он позорно кончит. Их прелюдия тянулась слишком долго. Но с каких пор это так плохо, учитывая, что это первая их близость?       Скорее, блондин даже рад, что о нём так хорошо позаботились, потому что он совсем не чувствует теперь того дискомфорта, что был ранее. Приятное давление внутри, непривычную наполненность и томительный жар.       — Это так странно, — заметил Кадзуха, обвивая свою талию хвостом и садясь по-удобнее. И теперь одной рукой он держался за плечо темноволосого, а второй за спинку кровати. По его телу же пробежалась стая мурашек, когда шею начали покрывать множеством нежных, мокрых поцелуев, а до слуха доносились несвязные бормотания, суть которых едва ли можно было уловить.       — Всё хорошо, главное, не торопись, ладно? Если устанешь, я сделаю всё сам, — целуя в линию нижней челюсти, прошептал Скарамучча и раздвинул чужие ягодицы, как бы говоря, что можно, а сразу после этого последовало первое покачивание.       Для Кадзухи всё оказалось ещё страннее, чем он предполагал, потому что когда его подготавливали, было куда приятнее, а сейчас...не так. Осторожно двигаясь и раскачивая таз, парень пробовал этот момент на вкус, однако всё, что он пока что ощущал, это крепкую хватку на своей заднице и тяжесть в ногах, на которые сейчас был смещëн весь центр тяжести.       Может, он делает что-то не так? Может, с ним что-то не так? А приятно ли Скарамучче? Может он тоже ничего не чувствует?       Кадзуха сильно сжал плечо возлюбленного, даже не заметив этого.       — Эй, не думай. Просто отключи голову, — вкрадчиво сказал Скарамучча и понял, что ему пора бы тоже подключаться. Конечно, он понимает рвение фамильяра взять всё в свои руки, но нельзя так просто скинуть это на него, того, у кого и опыта-то нет.       — Я не мо-, — и не успев закончить, из горла блондина вырвался заставший его же врасплох стон, когда Скарамучча, покрепче и надëжнее ухватившись за тело, вышел наполовину и загнал член по самое основание, вместе с тем насадив того на себя. Кадзуха крупно задрожал и захныкал в тëмные волосы. С этим толчком от него отделилось что-то, чем он раньше так дорожил — мыслью, что никогда и никак не будет хорошо. В любом плане.       Мысли уже слишком сильно спутались в клубок, который можно распутать как будто только магией. У Кадзухи кружится голова, стоны один за другим выходят из него при каждом аккуратном движении, а дополняющие всё это мокрые звуки и низкие стоны Скарамуччи в его шею уносят сознание куда-то вдаль.       Вот теперь да, теперь это именно то, что он себе и представлял, когда позволял воображению захлестнуть с головой.       Ногти фамильяра впиваются в плоть на плече темноволосого, темп которого начинает постепенно приобретать обороты. Но из-за их неповоротливой позы самому Скарамучче мало что удаëтся сделать, он может только крепко держать за ягодицы и направлять не без помощи Кадзухи, конечно, который более уверенно, в погоне за наслаждением, стал скользить вверх-вниз на члене.       И это казалось чем-то невозможно возбуждающим для Скарамуччи. Чужие тесные, влажные стенки так прекрасно обнимали, что приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не сорваться. Блять, в Кадзухе слишком ахуенно, чтобы это было правдой. От его ещё более сладкого голоса мурашки бегут по всему телу и желание разгорается пуще прежнего, а ладони будто покалывает от того, насколько хочется отвесить шлепок по заднице. Но вместо этого парень обхватывает член блондина и растирает багровую головку, размазывая вязкую субстанцию по всей длине.       Кадзуха от этого начинает чуть ли не выть, а затем вдруг шипит и хватает за тëмные волосы, сжимая их в кулаке. Скарамучча покорно задирает голову, проглатывая дрожащий, скулящий стон ртом, который раскрывает для беспорядочного поцелуя. Только так можно назвать хаотичные скольжения языков, губ и размазывающейся слюне, стекающей по подбородку на грудь. Сам же темноволосый не отстаëт в демонстрации голоса, который звучит на октаву выше, когда Кадзуха шлëпается бëдрами о другие и крутит ими, сидя по самые не хочу на члене. Внутри всё неистово горит, содрогается и близится к концу, но, сука, ещё рано.       Стоит побыть сейчас совсем немного эгоистом.       Меняя положение, парни оказываются лежащими на боку. Пристраиваясь сзади и выйдя ненадолго из порядочно растянутого тела, Скарамучча приподнимает ногу Кадзухи и берёт его руку, направляя под колено. Уже мало соображающий блондин хватается и прижимает ногу к себе, и только когда до него доходят изменения и он поворачивает голову, чтобы спросить, как раскрывает губы в немом стоне. Ладонь дразняще гладит основание хвоста, а затем три пальца легко проскальзывают внутрь ануса, теперь совершая череду быстрых и как будто грубых движений. Глаза фамильяра широко раскрываются от неожиданности, он остервенело сжимает подушку и рвëт её высвободившимися когтями, сжимая ткань вместе с наполнителем.       Боже, что с ним сейчас делают и почему ему это так нравится? Почему он не может нормально дышать, почему не может себя контролировать от слова совсем? Он же всегда, всю жизнь только этим и занимался. Почему сейчас он чувствует себя так, будто может, наконец, просто отдаться и довериться чьим-то рукам?       — Посмотри на меня, Кадзу, — незнакомым голосом просит Скарамучча, от которого у названного всё скручивается внизу живота. Это голос, полный желания, пропитанный возбуждением и ему невозможно не подчиниться.       Как может, блондин делает то, что его просят, и сразу же губы захватывают другими, а пальцы внизу заменяют свободно проскользнувшим членом, заходящим на всю длину. Брови сводятся к переносице и снова Кадзуха роняет протяжный стон, неуклюже целуя мягкие губы. Благо, Скарамучча хорошо держит его, чтобы не дай бог не съехал куда-то вперёд от начавшихся толчков, от которых парень слегка подпрыгивает.       Темноволосый же не может не сдавленно дышать, пока двигается, пока его так хорошо принимают, пока он видит, как прекрасно себя чувствует его любимый Кадзуха. Ради этого зрелища стоило постараться, помучить, тем самым подготовив. И сейчас в награду он получает всё самое лучшее.       Кадзуха в моменте дальней частью сознания понимает, что его ощущения в разы меняются, а бëдра с пахом начинают гореть огнëм, будто температура снова поднялась, будто вновь началась лихорадка, но уже иного характера. Парень отстраняется от губ другого и вгрызается в итак пострадавшую подушку, разрывая уголок клыками, которые тоже вылезли. Его всего трясëт как ненормального и его доводят до точки кипения. С утробным рычанием и царапающим свою же ногу, Кадзуха кончает, выстреливая на грудь и живот, а практически следом изливается и Скарамучча, который этого и ждал, а теперь наконец высвободил накопившееся за эти минуты.       У него по-прежнему дëргается член внутри горячего нутра, выпуская сперму и заполняя презерватив, но бëдра продолжают мягко двигаться под аккомпанемент коротких мычаний и тихих постанываний. А после он выходит, избавляясь от презерватива, который хорошо что не порвался.       — Ты в порядке? — осторожно спрашивает Скарамучча, покрывая плечо блондина нежными поцелуями, вслушиваясь в его тяжëлое дыхание и смотря на часто приподнимающуюся грудь.       — Я..кажется, я очень устал, — облизывая пересохшие губы и сглатывая хоть какое-то подобие слюны, заявляет Кадзуха, смотря поплывшим от слëз, которые начали выступать под конец, взглядом на последствия своих неконтролируемых эмоций. — Боги, я испортил тебе подушку..       Скарамучча, приподнявшись чуть-чуть над фамильяром и взглянув вниз, присвистнул, а после хмыкнул и крепко-крепко обнял горячее тело рукой, прижимаясь грудью к спине.       — Куплю хоть десять таких подушек тебе, чтобы каждый раз видеть, как ты их рвëшь от удовольствия, — он чмокает и проходится языком по шее блондина, а потом смеëтся мягко и беззлобно, когда тот начинает возмущаться и стрелять смущëнным взглядом. Уже не таким диким взглядом.       И смотря на это до ужаса милое, очаровательное, не менее горячее и прекрасное чудо, Скарамучча понимает, что пропал окончательно, влюбившись по-настоящему.

***

      — Ты уверен, что мне это подходит? — задумчиво спрашивает Кадзуха, окидывая себя оценивающим взглядом в зеркало. Он суëт руки в карманы пиджака, затем брюк, а потом в который раз теребит пальцами цепочку с кулоном-кольцом, который подарил Скарамучча. Было довольно неожиданно в первый раз увидеть гравировку на внутренней стороне с собственным именем. Очень неожиданно, очень волнительно и очень..приятно. До невозможности. У самого Скарамуччи, к слову, есть такая же цепочка, только с его именем.       — Ты прекрасен в любой одежде, а без неё особенно, — хмыкает темноволосый, стоя позади фамильяра и оплетая его талию руками. Поцеловав в щëку, парень, очарованный, смотрит в рубиновые глаза любимого в отражении и улыбается.       Кадзуха делает лицо, типа «ты сейчас серьëзно?», а потом не может не улыбнуться в ответ. Поворачиваясь к тому лицом, поправляя воротник рубашки и вытаскивая цепочку наружу, Кадзуха чувствует, что с каждой минутой ему всё сильнее хочется петь, сочинять стихи, читать их Скару, а ещё быть с ним везде и всюду. Как он и говорил ранее. Это ведь не было ложью нигде.       — Я волнуюсь, — честно признаëтся фамильяр, заправляя тëмные локоны возлюбленного за уши и довольствуясь новой его причëской в виде зачëсанных назад волос.       — Всё будет в порядке. Если кто-то тебя обидит, я заставлю виновника публично извиняться, — Скарамучча обнимает парня и оставляет нежный поцелуй на его виске, после чего накидывает поверх его костюма бежевое пальто, подхватывает своё и оба выходят из дома.       Весьма удачно то, что машину успели помыть до того, как нужно было ехать на мероприятие. Сейчас, к тому же, середина весны, когда холода ещё не отступили, поэтому всё сложилось более чем удачно. За исключением, конечно, внезапно назначенной кем-то встречи в том же месте.       Года проходят, а дом и зал не меняется. И всё те же люди, изредка лишь новые, приходят туда, чтобы поболтать, заключить новые сделки и прочее.       Скарамучча же сегодня впервые едет туда не один.       Посмотрев мельком на фамильяра, ëрзающего на сидении, парень кладëт свою руку на его и поддерживающе сжимает, а тот от прикосновения вздрагивает, смотря испуганным, взволнованным взглядом.       Скарамучча улыбается так по-доброму, как только может, когда паркуется перед домом, и прежде чем разблокировать двери, поддаëтся вперёд к Кадзухе и притягивает в то же время его к себе, прислоняясь ко лбу своим.       Прямо как в тот раз.       — Не волнуйся сильно, я буду рядом, — говорит он уверенно и, дождавшись кивка, выходит первым, чтобы открыть фамильяру дверь.       Множество разных людей, яркий свет и целая куча яств встречает сегодня всех присутствующих. Кто-то стоит группой, потягивая вино или шампанское и смеясь, кто-то сидит, явно обсуждая что-то серьëзное, кто-то угрюмо наблюдает в одиночестве со стороны, а кто-то подходит к каждому, любезно общается и меняет собеседника.       Узнав в последнем человеке Чжун Ли, Скарамучча решает подойти к нему, чтобы поприветствовать, ну и заодно представить своего..фамильяра, в скобках возлюбленного, чего знать здесь никому не обязательно. Однако их быстрее перехватывает другой человек. Ну, не перехватывает, а скорее подзывает, воскликнув удивлëнно.       — Сказитель собственной персоной, — поднимаясь с дивана и стуча каблуками по мраморному, вычещенному до блеска полу, походит к тому женщина. — Твоё присутствие как всегда омрачает всё вокруг.       — Как это мило, а твои вырви глаз платья, Синьора, заставляют всех обходить тебя стороной, здраво оценивая отсутствие у тебя вкуса, — улыбается парень, поглаживая Кадзуху по спине в районе лопаток, когда краем глаза заметил его лëгкую дрожь. — Есть какие-то новости или слухи?       — Если не учитывать, что все видели тебя в компании такого прекрасного парня и теперь шушукаются, то нет, — Синьора ухмыльнулась, медленно проходясь оценивающим взглядом по телу Кадзухи. — Привет, давно не виделись. Ты такой красивый, надеюсь, с моими дамами подружишься.       — Ну уж нет, одна твоя Мико чего только стоит. Хуже своей хозяйки, — цыкает Сказитель, но встречает только довольное выражение лица.       — Горжусь ей, — говорит женщина и, видимо, потеряв интерес к этой беседе, возвращается к своей компании.       Скарамучча же всë-таки нагоняет Чжун Ли, который уже успел обойти ещё нескольких людей и сейчас неспешными шагами шёл в сторону балкона в сопровождении своего фамильяра.       Останавливаясь у самых перил и положив на них ладони, мужчина смотрел на дворик и подъезжающие к дому машины, а когда услышал закрывающиеся двери балкона, то обернулся.       — Добрый вечер, — поприветствовал он вошедшего практически следом Сказителя.       — Здравствуй. Давно пришёл? — парень подходит ближе, мягко уводя с собой не сопротивляющегося Кадзуху. Тот с некой опаской взглянул на стоящего рядом с незнакомым мужчиной примерно такого же возраста парня, только глаза которого уже вводили в ступор и заставляли чувствовать себя неуютно. Но вопреки опаски, незнакомец слегка склонил голову, как бы тоже здороваясь. Кадзуха повторил движение.       — Не сказал бы, но успел наслушаться много всего интересного, включая то, что ты прибыл с фамильяром, — Чжун Ли метнул взгляд на блондина, а тот будто весь скукожился от этой пристальности и давления. Складывалось ощущение, будто на него сейчас давит целая скала. — С чего вдруг такие перемены?       — Это длинная история, расскажу в более приватной обстановке, — Сказитель облокотился спиной о перила и положил на них руки. — Что-нибудь всплыло нового?       — Пока что нет. Но по городу проходятся некие волнения, причину которых никто не знает. Я отправил некоторых своих людей, чтобы они пораспрашивали, — мужчина делает глоток обжигающего горло одуванчикового вина и причмокивает губами.       — Думаешь, что снова назревает? — задавая этот животрепещущий вопрос, Скарамучча почему-то более чем уверен, что в скором времени на город опустится тень по-крупнее, а в ней куда больше тайн и опасностей. Да и слова, сказанные тогда Арлекино, никак не выходят из головы. Кого она имела ввиду тогда? Это всё тоже было частью её плана или..       Она была частью чьего-то плана?       Чжун Ли замолкает на несколько минут, видимо, как следует всё обдумывая. Затем вытягивает руку, по очереди шевеля пальцами, и его фамильяр моментально принимает облик змеи, заползая по руке на плечи, обвиваясь словно шарф.       — Что-то мне подсказывает, что да, — хмуро отвечает он и идёт обратно к другим многоуважаемым людям. — Пойдём. Обсудим всё позже.       И Скарамучча идёт следом, приобнимая вместе с тем смотрящего на него в непонятках Кадзуху. Кажется, придётся рассказать ему довольно многое, чтобы впредь нормально обезопасить, заодно ввести в курс дела и Хэйдзо, который при желании и голову разобьëт о любой свой компьютер.       А с жизнью Скарамучча расставаться ещё не спешит. Как и не позволит больше другим причинить вред дорогим людям.