На руках у меня засыпай

Ноябрьскими ночами длинными в Неве шуга

На храмах позолотою старинною лежат снега

Декабрь вновь в предпраздничной феерии сойдёт с ума ...

И будет под курантов бой

весь мир поделен на счастливых

и на нас с тобой,

насквозь пропахший апельсинами, б(м)едовый мой

Domenik Ricardi

      Краем уха я услышал, как скрипнула входная дверь, и даже различил осторожные шаги и шорох пакетов. Ты пришёл. Это хорошо. Я люблю, когда ты приходишь. Конечно, больше мне нравится, когда ты приходишь громко, с улыбкой кричишь: «Я дома!» — до сих пор от этих слов, произнесённых тобой, у меня внутри всё взрывается и рушится. Обожаю! Я тебя обожаю.       Но сейчас даже моего обожания недостаточно, чтоб подняться с постели и выйти тебя встречать, обнять, поцеловать, вдохнуть тебя, словно разрешённый запрет. Шесть ночных смен подряд. Я почти овощ. Но это было необходимо. Мне чертовски нужны были эти два выходных в новый год. Ведь теперь этот день для нас не только общественный, традиционный, любимый праздник, но и НАШ день. День, когда я наконец-то сказал, а ты наконец-то услышал. Конечно, моё «наконец-то» в сравнении с твоим просто ничто. Но я стараюсь, я очень стараюсь компенсировать всё, что тебе задолжал.       Я понимал, что будет непросто, что рана твоя ещё долго будет затягиваться, что за тобой нужно будет много-много ходить, уверять, убеждать, доказывать — исцелять. Я хороший врач, я это знаю, но даже мне было сложно справиться с такой задачей. Твоя травма требовала особого отношения и подхода.       А лечение было таким.       Поцелуи — столько, сколько вообще возможно: взахлёб, долгие, короткие, грубые, ласковые, лёгкие, бесконечные — океан поцелуев.       Секс. Много секса. Я готов отдаваться тебе по щелчку.       Спать всегда кожа к коже. Я настраивал наш контакт и так, чтобы проснувшись вдруг среди ночи или даже во сне ты всегда чувствовал моё тепло, моё тело, меня всего, открытого, близкого — твоего.       А ещё в рецепте долгие разговоры, как можно чаще. Перед сном или в ванной мы болтали часами. Мне столько надо было тебе рассказать и столько узнать о тебе, что и жизни не хватит. Я люблю тебя, я люблю тебя слушать, видеть, трогать тебя. Ты — мой мир. Моя исключительная, хрупкая, тощая вселенная с невыносимым порой характером. Но я всё в тебе обожаю. Всё! Даже твою суровость, сдержанность, резкость.       Наши друзья не раз мне говорили, что со стороны кажется, будто ты меня вообще не ценишь-не любишь. Взгляни, так и не подумаешь, что мы вместе. На людях, в компании ты всегда очень холоден, отстранён, даже груб иногда — уходишь от прикосновений и мимолётных ласк, рвущихся из меня постоянно, не обнимаешься, как другие, а порой буквально отсаживаешься куда-то подальше, прихватив книгу. Я вначале не понимал и даже злился. Но однажды, после дня рождения нашего общего друга, на котором ты снова вёл себя будто мы просто коллеги-приятели, чем вызвал много недоумения, а я словил кучу сочувственных взглядов в свой адрес, в тот вечер, вернувшись домой, я закатил тебе сцену. Я возмущался, повысил голос и спросил в лоб:       — Что не так? Почему ты так делаешь? Илья сегодня меня спросил: «Вы вообще вместе? Чёт не похоже совсем...» Мне не нравится такое отношение. В чём проблема, Рекс? Я тебе надоел? Ты устал, остыл, передумал?       А ты... Ты посмотрел на меня так, что я вмиг устыдился всего, всех этих слов и своего тона. Ты умеешь смотреть как никто другой. И молчать. И курить. И да, это частенько невыносимо. Но в тот раз ты не промолчал. Твои тонкие губы дрогнули, исказились почти осязаемой мукой.       — Я боюсь, Ани, я просто очень боюсь, — тихо выдохнул ты, и меня затрясло. Я понял! Я понял так ясно и чётко. Ты всё ещё не до конца веришь, ты отстраняешь меня при других, чтобы потом, если я вдруг уйду, не нужно было никому ничего объяснять. Ты боишься проявлять свои чувства при ком-то, чтобы избавить себя впоследствии от жалости, от расспросов, от делёжки друзей, как это обычно бывает, от неловкости и стыда. Ты боишься, что я уйду. Снова уйду.       Я обнял тебя тогда и сжимал так долго и сильно, как только мог. Я хотел... Я хочу, чтоб ты знал, знал и верил, что меня больше нет. Я не существую. Я — это ты. Ты, ты, ты! Есть только ты! Ты один. Ты важнее всего. Ну куда я уйду? Мой мышиный король, моё чудо, моя невозможность. Упрямец!       И я продолжал день за днём, день за днём целовать, носить на руках, трогать, отдавать себя, говорить по сто раз на дню, не боясь истрепать в пыль эти простые слова: «Я люблю тебя, Рекс. Я люблю. Только тебя. Навсегда, слышишь? Только тебя. Рекс! Мой Рекс! Боже, Рекс!»       За окном раздались хлопки петард. Хотя до нового года ещё оставалось восемь часов, но гулянья, видимо, уже начинались. Тихо падал снег, и я слышал, как Рекс с кем-то разговаривает по телефону на кухне. Надо вставать. Я обещал сготовить селёдку под шубой и даже закупил всё с утра, возвращаясь со смены. А ещё у меня был припрятан для Рекса подарок. Я понимал, что он должен стать особенным. Год. Прошёл год с того дня, и сегодня не просто праздник всеобщий, но и наша первая годовщина. Я не был оригинальным, наверно. Да и к чёрту её, эту оригинальность. Я купил моему Рексу кольцо. Я уложил его в бархатную коробку. Я решил, что в полночь встану опять перед ним на колени. И пускай это просто жест, я уверен, для нас обоих он много значит. Я говорю ему этим: «Я твой до конца, на всю жизнь». И, возможно, если он станет носить это кольцо, то в минуты сомнений, смотря на него, Рекс будет вспоминать этот день — день нашего обручения, а не те дни, которые, я знаю, не вычеркнешь, но всё же не их, надеюсь, не их.       Я хотел ещё немного понежиться в тихом безделье, посмотреть в окно на снежинки, послушать дом — эти упоительные негромкие звуки спокойного, незримого присутствия, движение, скрипы и шорохи. Мой дом. Наш дом.       Рекс внезапно влетел в комнату. Футболка не по размеру, висящая на острых плечах, стянутые в тугой хвост волосы, сигарета, зажатая плотно в губах. Остановился в проёме. Я вижу: глаза злые, рассерженные — шторм и буря.       — Я так понимаю, что все твои слова — это сочный пиздёж, — процедил Рекс, и я резко проснулся, чуя неладное и готовый обороняться на поле любви.       — Иди сюда, — протянул я к нему руку. — Иди ко мне.       — И не подумаю, — срезал он, и изо рта у него, как из пасти дракона, вылетел дым и холодок. — Почему я должен узнавать подобные вещи от постороннего человека? — уставился Рекс на меня своими безжалостными глазами. — Почему, как придурок, должен притворяться, что я в курсе и просто, да, ха-ха, ладно, ага-ага, — он почти выплёвывал слова и наконец-то затушил сигарету, а я стал, кажется, понимать, о чём идёт речь, и бегло подумал, что мне кабзда.       — Григорич звонил, да? — сощурился я, уже зная ответ.       — Звонил, — ледяным тоном ответил Рекс. — Так почему? Почему я такое узнаю от него, а не от тебя?       Я сел в подушках и, не зная куда деть руки, как мальчишка, ей-богу, ответил:       — Я сказал ему, потому что думал, что ты не одобришь. А мне нужен был чей-то совет. Я сомневаюсь...       — И правильно думал, — перебивая, прошипел Рекс. — Я не одобряю! — сверкнули сталью его глаза, а я, как дурак, вдруг подумал, что и таким я его обожаю, может, даже сильнее, чем тихого и ласкового, потому что сейчас Рекс был не Рекс, а стилет. — То ты прыгаешь в Фонтанку, то лезешь на крышу, то в горящий дом, — холодно перечислял он. — У тебя нет тормозов и дохуя адреналина. И именно поэтому я против.       — Не злись... — попытался остановить его я.       — Я злюсь! — вспыхнул Рекс и стукнул кулаком по косяку. — Я очень зол, Анисим!       — Да Анисим-то за что?!  — простонал я, зная, что полным именем Рекс меня называет только в истовой ярости или когда хочет всерьёз отчитать.       — Потому что, ко всему прочему, ты ещё и делаешь из меня идиота. Истерика и тирана.       — Ты не идиот, но определённо тиран, — рассмеялся я и снова протянул к нему руку. — Иди ближе, — ласково поманил я Рекса, и на мгновение его тело, глаза словно переключились, реагируя на нежный призыв. Он подошёл ближе и сел на край постели, посмотрел всё ещё строго, но всё же уже не так гневно.       — Я не хочу тебя потерять, — тихо сказал он, и моё сердце сжалось в груди. — Я только тебя получил... Я не отдам, — последние слова прозвучали так, будто скрестились где-то мечи, и началась сечь, или как бессмертные слова: «И в последнем споре возьму тебя, замолчи...»*.       — Я никуда не денусь, — потянул я Рекса на себя, но он отдёрнул ладонь. — Ты же понимаешь, что то, что суждено, то суждено, — уже серьёзней произнёс я, взывая к его рассудительности. — Если мне написано на роду...       — Заткнись! — прошипел Рекс и с силой ударил меня по колену.       — А ты заставь, — растянулся я в сладкой улыбке и, резко выпрыгнув из-под одеяла, навалился на Рекса, вжал его в диван и стал целовать. Злые губы, злой рот, злые глаза, но руки... руки нежно обвились вокруг спины, заскользили ласково по коже, длинные пальцы вплелись в волосы. Чёрно-белый. Он весь такой. Резкий. Контрастный.       — Я против... Я против... — перемежая страсть с гневом, шептал Рекс, подставляя шею, лицо под мои губы. — Я не хочу... не хочу...       — Давай поговорим? — отстранился я, склоняясь так близко к его лицу, что была видна только тёмная пропасть глаз.       Рекс моргнул, разрешая мне говорить, и я погладил его по щеке, провёл большим пальцем по нижней губе. Если бы он только знал, как сейчас выглядел! Если бы видел себя моими глазами!       — Ты всегда знал, кем хочешь быть, — сказал я. — Всегда знал, чего хочешь. И даже кого, — глаза Рекса внимательно следили за мной, напряжённо вглядывались, ожидали. — Ты, сколько я тебя помню, всегда хотел работать с детьми. И ты стал. Ты учился, развивался, ушёл из больницы, устроился в детский центр. Ты знал, чего хочешь, и шёл к этому. У тебя была цель. Ты такой. И я тобой восхищаюсь, горжусь. Я равняюсь на тебя....       — То есть, это я подкинул дровишек, так, что ли?  — саркастично скривились губы Рекса.       — Нет, идея моя. Но ты подал пример. Ты показал мне, что надо стремиться себя понимать и идти за мечтой. Найти своё место.       — И твоё место в МЧС, да? — округлил глаза Рекс. — В вечной опасности, тревоге, вызовах в самый ад, пожарах. Это твоя мечта?       — Да, — твёрдо сказал я. — Это моя мечта. Я хочу приносить пользу. Я здоровый, сильный мужик. Я врач. И моё место там.       Рекс отвернул голову и уставился в окно.       — Ты всегда знал, кто ты есть, куда движешься, кого любишь, — погладил я Рекса по голове и стянул резинку с его волос — он становился таким очаровательно хрупким, когда их распускал. — А я тугодум, — улыбнулся я и потрепал Рексу макушку. — Мне понадобилось десять лет, чтобы понять, что ты моё счастье. Я у тебя туповат, — развернул я лицо Рекса к себе.       — Тут не поспоришь, — хмыкнул он, но протянул ко мне руку и стал гладить моё лицо — его пальцы, тревожные и холодные, порхали по коже, и я зажмурился. — Я сдохну, если с тобой что-то случится, ты понимаешь? — тихо сказал Рекс, и я обхватил его ладонь и прижал к своим губам.       — Со мной ничего не случится.       — Откуда ты знаешь? — обречённо выдохнул Рекс.       — Знаю, и всё, — упрямо целовал я его руку. — Я хочу, чтобы ты мной гордился, хочу быть достоин тебя. Хочу, чтобы ты любил не идиота Аниську, а настоящего мужика. Хочу делать хорошее дело, которое я МОГУ делать.       Рекс смотрел на меня долго-долго. Он молчал, но я знал, что внутри у него всё полыхает.       — Пожалуйста, — склонился я снова к его губам. — Я хочу, чтобы ты меня поддержал. Мне это нужно. Ты самое важное в моей жизни, и я не хочу ссориться, не хочу, чтоб ты волновался.       — Но я буду, — вымученно улыбнулся Рекс и дёрнул меня за волосы. — Буду, чёртов осёл. Я буду о тебе волноваться! — будто лёд треснул, и хлынула нежность, он впился в мой рот поцелуем, толкнул коленом в грудь, опрокинул, навис сверху. — Чтоб больше никаких секретов за моей спиной, — резко раздвинул он мне ноги, и я весь сжался от предвкушения. — Никаких тайн, — схватил он смазку из-под подушки и вылил мне между ног, хлопнул ладонью по входу, небрежно смазал себя. — Никакого вранья, — и, слегка разработав меня пальцами, стал входить, притягивая к себе мои бёдра, постанывая, въехал медленно до конца, замер, ресницы его задрожали. Мой жёсткий, нескладный, режущий, бесподобный. Рекс брал и в эти моменты терялся во мне, всегда жадный, властный, неутомимый, всегда точно знающий, что нужно делать и как, сводящий с ума.       — Рекс... боже... Рекс... да... — я кричал, а он ловил мои крики ртом, поцелуем, не замедляясь трахал меня и целовал так, словно через десять минут конец света. Я любил его. Я любил его, думаю, всю свою жизнь. Я хотел его. Звал. Мы одно. Мы одно! Столько в нём горечи, столько страсти и страха. Сколько лет мне потребуется, чтобы изжить этот страх? Да сколько бы ни понадобилось! Вечность.       Рекс не всегда был груб и не всегда был в активе, гораздо чаще он нежен, медлителен, ласков. Он любил долгий секс, прелюдию, растянуть удовольствие, но сегодня не тот случай. Сегодня резко, до боли. Он трахал меня будто карал. Но наказания страстью были по мне. Я всегда, с первого дня балдел от его ярости, дикости и несдержанности в такие моменты. Я позволял ему всё! Мне нравится, что в наших отношениях главный он. Во всём. Он сосредоточение моих мыслей, желаний, он центр, он бог. А богам не отказывают, им покоряются, преклоняются, их превозносят. Тело Рекса как жгут, как перекрученный металлический жгут, разорванный нерв, взведённый курок — он сильный, выносливый, жилистый, резкий. В минуты откровений Рекс рассказывал мне, что у него было немало партнёров, и все они ему докучали. Влюблялись! Как же я их теперь понимаю. Ведь Рекс как наркотик — пока не попробуешь, и не знаешь, что это кайф, а распробовав, больше не можешь уже отказаться. Кто с ним сравнится?       После секса меня сразу тянет в сон, а Рекса курить, и я знаю, что он всегда смотрит, как я засыпаю. Не скрою, порой я притворяюсь, что сплю, чтоб почувствовать его лёгкие прикосновения к своим волосам, его запредельный трепет, который обычно он прячет. В такие мгновения он весь нараспашку, и я, даже не видя, знаю, как он смотрит. Это тот самый взгляд, который раз за разом рассекает меня на куски, и я понимаю, как же мне нахрен повезло в жизни! Даже один такой взгляд за всю жизнь — это удача. А у меня их было великое множество. Я растерзан его любовью и ею же создан заново. Я весь для него.       — Слушай, а что мы лежим-то? — встрепенулся я, подремав минут пятнадцать в руках Рекса. — Новый год на носу, а у нас бардак.       Рекс перебирал лениво пальцами мои волосы и улыбался.       — Бардак, Симка, у тебя в голове. А у нас везде порядок, и всё готово.       — Что готово? — потёр я сонно глаза.       — Ну, если ты забыл, то мы вроде как едем в гости на дачу к Илье. И я утром нашёл машину, подогнал её к дому, купил им с Пашей подарок.       — Один?       — Так они ж как сиамские близнецы, — рассмеялся Рекс, прикуривая сигарету. — Я купил им покрывало-халат для двоих. Знаешь, такая мягкая штука, чтоб сидеть вместе. Типа романтика и уют, — хмыкнул он, выпуская колечко из дыма.       — Я тоже хочу такой, — прикусил я его возле груди.       — Для тебя тоже кое-что есть, — ласково поцеловал Рекс меня в лоб. — А ещё на первое число я запас таз оливье, тебе пиво, себе винца и пирог с мясом. Вернёмся и будем жрать и спать.       — Слушай, — лениво потянулся я и посмотрел в окно на мягкий снег, на тёплые огни гирлянд в доме напротив, — может, ну её, эту дачу? Останемся дома? Тем более, всё есть. Устроим пижамную вечеринку. Ты, я, ёлка, наш тазик, — я потёрся лицом о подмышку Рекса и стиснул его покрепче.       — Ребята обидятся, — без особого сопротивления изрёк Рекс.       — Не обидятся. Я напишу Илье. В конце концов, у нас годовщина, — бросил я главный козырь на стол, и Рекс удивлённо приподнялся на локте.       — Ты серьёзно?       — Серьёзнее не бывает, — улыбнулся я его недоумению. Неужели он правда думал, что я забуду?       — Ладно, — легко согласился Рекс. — То есть не едем? — уточнил он. — Ты уверен?       — Уверен, уверен, — стал выбираться я из постели. — Я в душ, а ты давай собирай диван и доставай наши пижамы.       — А можно вот без этих инста-бредней? — скривился Рекс.       — Нельзя, — отрезал я и, не стесняясь своей наготы, а даже бравируя ей, встал, тут же получая одобрительно-смачный хлопок по жопе.       Я мылся и думал о том, как далёк был когда-то от всего этого. Как долго шёл к Рексу и к счастью. А ещё я думал о том, что понимаю его страх. Во мне он есть тоже. Ведь когда тебе по-настоящему есть что терять, когда ты уже знаешь, каково это — вот так любить и быть вместе... Это страшно. Потерять страшно. Но и в страхе есть плюсы. Он стимулирует ценить каждый миг, каждое мгновение рядом.       Я вышел из душа и натянул клетчатую пижаму. Я специально когда-то купил нам одинаковые, но мы редко их надевали, предпочитая спать голышом. Пока Рекс тоже мылся, я стал накрывать на стол. Накрывать сильно сказано, разумеется. Селёдку я сделать, конечно же, не успеваю, не буду и рыпаться. Так что оставался таз оливье, пирог, шампанское, бутеры с красной рыбой и две куриные лапы, которые я поставил разогреваться. Включил гирлянду и тихо музыку, зажёг пару свечей, написал сообщение друзьям о том, что мы не приедем.       Рекс вышел из душа в халате, с чуть влажными волосами, и меня флешбекнуло на год назад. Вот так же он тогда растерянно тут стоял, так же озадаченно смотрел на меня, а я умирал от желания прикоснуться, любить его, целовать. Хорошо, что теперь всё это мне можно. Я подошёл и обнял его, прижал к себе, и он тут же расслаблено обмяк в моих руках, улыбнулся смущённо.       — Ты чего?       — Ничего, — улыбнулся я тоже. — Просто очень люблю тебя, — и Рекс вспыхнул, словно слышит это впервые, а не в стотысячный раз.       — Одиннадцать уже. Выпьем?  — смутившись, отвёл он взгляд.       — Выпьем, — бодро пошёл я в комнату и, откупорив шампанское, разлил его по бокалам. — Пижаму надень, — кивнул я на аккуратно сложенную лежавшую на кресле пижаму.       Рекс закатил глаза, но послушался, сбросил халат и надел на голое тело фланелевую куртку и брюки. Мелькнули белые худые ягодицы.       — Откуда салат? — спросил я, раскладывая оливье по тарелкам.       — К маме заезжал днём, — ответил Рекс. — Тебе привет.       — Ну, проводим? — протянул я бокал к Рексу и дзинькнул хрустальным тюльпаном. — Хочу, чтобы в новом году всё было как в этом. С поправкой на новые достижения.       — Я бы оставил и без поправок, — скептически скривил губы Рекс.       — Так ты поддержишь меня? — посмотрел я на него вкрадчиво, выжидая.       — А какие у меня варианты? — хмыкнул Рекс. — Но я тебя как травматолог и врач предупреждаю, что если с тобой что-то произойдёт, то я, конечно, соберу тебя по частям, выхожу, поставлю на ноги, а потом уйду. — Я весь против воли напрягся и похолодел. — Потому что жить без тебя, Ани, невыносимо, но жить в страхе за тебя невыносимей вдвойне, понимаешь?       Я придвинулся ближе, так, чтоб наши колени соприкасались, поставил бокал на стол, взял руки Рекса в свои.       — Я обещаю, Рекс, — смотрел я в его глаза, — обещаю быть осторожным. Ради тебя. Ради нас. Я обещаю не лезть на рожон. Но я хочу попробовать. Хочу стать, как говорят, знаешь, лучшей версией. Мне это нужно. Но ты для меня важнее всего. Поэтому, если ты сейчас скажешь: «Не надо, нет», я не стану. Отзову заявку и останусь в больнице.       Повисла пауза. Рекс замер. Застыл. И я замер, не зная, чего ожидать.       — Манипулятор ты хренов, — рассмеялся внезапно Рекс. — Просто засранец, мать твою, — притянул он меня к себе грубо и поцеловал, и у меня отлегло. Мы справимся. Мы пройдём это вместе. И всё получится. Просто не может не получится, когда тебя так любят и так прощают.       — Хочу отдать тебе свой подарок, — обрадованно отстранился я. — Закрой глаза.       Рекс подозрительно вскинул бровь, но глаза прикрыл. На часах было без пятнадцати полночь. Я достал из кармана коробочку, открыл её и скомандовал:       — Открывай.       Рекс распахнул глаза и уставился на кольцо, поднял взгляд, поджал губы и вдруг рассмеялся, громко, заливисто, встал с места, открыл ящик своего письменного стола и достал оттуда точно такую же чёрную коробочку. Он сел рядом, всё ещё смеясь, и протянул коробочку мне.       — С новым годом, — улыбнулся он, вынул моё кольцо и надел его себе на палец.       Я, всё ещё ошарашенный, раскрыл его подарок и увидел там тоже кольцо, немного пошире того, что купил я, но такое же скромное и простое.       — С новым годом, — подавляя комок в горле, надел я кольцо. — Рекс... — я хотел так много ему сказать, так громко, так нежно и страстно, но получилось только: — Рекс... Рекс...       Он взял бокал, я взял свой, и Рекс произнёс, сплетая наши пальцы:       — Я загадывать ничего не буду, — и глаза его светились теплом. — У меня всё сбылось.       — И у меня, — смотрел я на него и не мог оторваться, столько сейчас в нём было радости, настоящего счастья. Я склонился и поцеловал его.       За окном взорвался салют, потом ещё один и ещё. Комната озарилась яркими цветными отблесками, на улице засвистели и закричали. Новый год наступил. И я уверен, что он будет самым счастливым. И следующий. И ещё один. И до конца жизни. С Рексом не может быть по-другому. Потому что всё моё счастье — в нём. А его счастье — во мне. И мы будем счастливы вместе. Обязательно будем.