Одно новое сообщение

      — На ком ты играешь? — спрашивает Модди одним вечером в дискорде, когда они сидят двадцатую минуту в ожидании совместного матча в Лиге Легенд.       — На убийцах, иногда на магах, — отвечает Пугод, и его голос сквозит усталостью.       На часах перевалило за двенадцать ночи, мать спит, и Пугод всеми силами пытался понизить свой голос до максимально тихого. От этого чувствовал себя неловко ещё больше, потому что Модди говорил открыто, охотно, в полный голос. Он ещё и проснулся в пять вечера, а не как Пугод в девять утра, и потому чувствовал себя куда бодрее.       — Круто, я в основном на воинах, но и на убийцах тоже могу.       Пугод отреагировать не успевает, высвечивается окно о найденном матче. Правда, матч кончается быстро, с неплохим счётом для команды, но позорным результатом для Пугода. На душе становится еще дерьмовее, и он обессиленно откидывается на спинку кресла и выдыхает в микрофон.       — Все окей? — спрашивает Модди, приглашая на следующий.       — Да, устал немного.       — Понял, — отвечает Модди и отменяет приглашение. Пугод видит по списку, что он идет следующий матч один, — могу тогда постримить.       — Угу, — буркает Пугод, и глушит микрофон.       Посиделки в дискорде стали небольшой традицией, которая появилась буквально через день после того вечера, проведенного у Жирафа. Обычно они болтали стабильно с девяти до часу или двух ночи. Это относительно немного, особенно если учесть, что они паралельно обычно во что-то играли, но тем не менее, Пугод к третьему часу общения чувствовал себя помятым. И даже ни сколько из-за самого общения, а сколько из-за того, что боялся быть услышанным. Приходилось часто молчать, прислушиваться к шорохам в соседней комнате, чтобы, если что, успеть вовремя заглушить микрофон и свернуть вкладку дискорда.       Общаться с Модди ему нравилось. Модди всегда был открыт к нему, но не требовал той же открытости взамен. Плохое настроение? «Да, окей, я не буду спрашивать почему, если ты не хочешь». И так было во всем. Модди казался слишком хорошим: понимающий, теплый, заботливый, а Пугод... А Пугод чувствует себя последней сволочью, когда в очередной раз отказывается от игры, фильма, любого разговора и завершает диалог со словами «прости, я очень устал». Он и правда устает. Не от Модди, а от собственной головы. В какой-то момент начинает задумываться: а все ли так я делаю? интересно ли ему со мной? и это его убивает, изматывает. Все это усугубляет чувство неосознанной тревоги — потому что за стеной мать.       Пугод лениво скидывает челку со лба в сторону, вытягивает ноги, наблюдая за игрой. Модди, каким-то чудом, совершает двойное убийство на низком уровне здоровья. Слышится шумный выдох в микрофон. Пугод слабо улыбается, думая, что все закончилось благополучно, но...       — Блять, — вполголоса произносит Модди, когда в него прилетает шальной урон, и его кидает в ожидание возрождения на почти минуту.       — Это было хорошо, — замечает Пугод, но Модди ничего не отвечет. Слышит едва различимый далекий скрип чужого кресла — потягивается.       — Ладно, бывает, — снова возвращается к микрофону Модди, — это слитая катка.       Пугод сам для себя пожимает плечами.       — Кстати, — начинает Модди, пока ждет отката, — Жираф в это воскресенье отмечает сдачу диплома.       Серьезно? Пугод даже не был в курсе, что Жираф четвертый курс, и что он учится в универе.       — Ты приглашен.       — Я? — уточняет Пугод и снова приподнимается на кресле, чтобы приблизиться к микрофону, — в смысле...       — В прямом, — отвечает Модди, Пугод слышит стук клавиш, и замечает возобновления движения на экране, — он сказал, что ты ему понравился и он хочет поболтать с тобой еще. Придёшь?       — Я... я не знаю, — у Пугода, черт возьми, в голове белый шум, потому что это было слишком неожиданно.       — Я буду рад, если ты придёшь, — непринужденно отвечает Модди, будучи сосредотченым на игре.       Пугод сглатывает. Он будет рад прийти и провести с ними время ещё раз, но их будет явно не трое.       — А кто еще будет помимо нас?       — Ох, — Модди выдыхает, вспоминая, — по-моему, Жираф говорил, что как минимум пять, включая меня. Ты получается шестой, но я предполагаю... да черт, — Модди опять убивают, он цыкает, — я предполагаю, что будет нас явно больше пяти.       — Хорошо, — буркает Пугод, — понял.        Отпроситься у матери.       — Если будет нужно, я смогу придти за тобой и проводить обратно, — дополняет Модди. Матч завершается проигрышем, как и предполагалось.       Пугод не отвечает. Он не уверен, что вообще сможет отпроситься безболезненно для ментального здоровья, потому что ему не хотелось распросов. Ему хотелось спокойно уйти на тусовку к Жирафу, чтобы пообщаться с Модди.       Часы показывают пятую минуту второго часа, когда Модди завершает трансляцию и спрашивает, когда Пугод идет спать.       — Сейчас и пойду, я думаю, — бурчит Пугод, кидая взгляд на время на мониторе компьютера, — я боюсь, меня снова поднимут к девяти, не дав выспаться.       — А, ну окей, доброй ночи тогда.       — А ты? Ты еще не спать?       Модди тепло усмехается.       — Я максимум в пять усну.       — Понял. Доброй ночи заранее тогда.       — И тебе.       Пугод сбрасывает звонок, и наступает оглушительная тишина.       Он сидит еще несколько минут перед экраном, где открыт дискорд, прежде чем наконец встает. Мышцы изрядно затекли, он сладко потягивается, осматривает темноту комнаты, а после идет к двери. Тихий скрип, и он выходит из комнаты, заворачивает на кухню. Слышит собственное дыхание. Делает пару глотков воды из безхозно стоящего стакана рядом с графином кипяченой. А после снова идет в комнату.       На душе было одновременно тепло и тревожно. Он смог притронуться к жизни, которую он бы хотел — ему искренне нравится общаться с Модди, но мысли... Мысли, которые когда-то вложила ему в голову мать, отягощали. Ему к ногам как будто привязали ведра с камнями и сказали: плыви.       Пугоду страшно. Страшно каждый день, что однажды настанет момент, когда он не выдержит. Что когда-то слова матери ранят его настолько сильно, что лезвие в вены врежется больнее, глубже и смертельнее. Ему страшно от самого себя каждый раз, когда руки трясутся от желания навредить себе, изничтожить. Он так хочет стереть себя с лица земли, но он не хочет умирать, он боится смерти. Никто не хочет умирать, и никто не хочет жить такой жизнью.       Лезвия лежат на своем месте, в середине томика русской поэзии серебряного века, и Пугод кидает ненавязчивый взгляд. А потом задирает рукава кофты, осматривая шрамы. Все еще свежие, заметные на фоне десятка старых. Он коротко оглаживает их пальцами — не болит, но на душе гадко.

***

      Дни до заветного воскресенья пролетели совсем быстро, а Пугод так и не успел, как планировал, рассказать матери обо всем заранее. Думал даже о том, чтобы молча уйти, объясниться потом, вечером, когда вернётся, но понимает, что сделает хуже — она терпеть не могла не быть в курсе происходящего, а потому Пугод думал, в какую красивую неправду завернуть действительность.       Правда, заворачивать ничего не пришлось.       Встречает мать привычно на кухне, перед завтраком, и, не успев он даже зайти за порог, ему прилетает:       — Сегодня у нас совместный ужин с... — и у Пугода звон в ушах.       Пиздец, она действительно хочет знакомить Пугода со своим любовником?       — Я не приду, — отвечает он, на удивления для себя, жестко и прямо.       — Ты придешь, — отвечет она еще более жёстко и прямо.       — У меня планы.       — Важнее семьи? — блеф.       — Он мне не семья, — почти выпаливает, а потом тушуется. Чувствет себя как натянутая струна, которая вот-вот лопнет.       Взгляд матери сменяется на тот самый прожигающий, ледяной, и Пугод сглатывает, не смея больше смотреть на нее.       — Ты идёшь на ужин вечером, это мое последнее слово.       Пугод стискивает зубы. Он действительно променяет общение с Модди на ужин с матерью и мужиком, который ему ни разу не знаком?       — Я не приду, я же сказал, у меня планы.       — Какие еще планы? — она злится, Пугод чувствует ее злость на себе. Она ненавидела, когда что-то шло не так, как ей хотелось.       — Меня позвали друзья.       Он поджимает губы, ожидая реакции.       — Ты уверен, что они тебе друзья? — ее слова яд.       Модди пишет ему доброе утро каждый день, Модди спрашивает его самочувствие, Модди помнит о нем, а Жираф даже позвал к себе отметить сдачу диплома.       — Да, — Пугод заламывает себе пальцы.       Мать усмехается.       — Потом посмотрим, что ты скажешь, когда тебя снова бросят и ты придешь плакаться к мамочке.       Пугод не придет плакаться, он будет читать томик русской поэзии серебряного века. Он не придет к ней, больше никогда и ни за что. Знает, что доломает.       — Не приду ни плакаться, ни на ужин, — смелеет.       — Ответ окончательный? — Пугод слышит, как дрожит ее голос от злости.       И он кивает, опуская глаза в пол.       — Тогда можешь валить прямо сейчас, — она ставит точку и, кинув полотенце куда-то на столешницу, отворачивается к окну, ясно давая понять, что диалог закончен.       На сердце как будто дыра. Обида прожигает, а злость подливает масла в огонь, и он чувствует себя снова самым отвратительным на свете.       Он возвращается в себе в комнату, пальцы слегка трясутся. На часах десять тридцать утра, и он пишет Модди, после сообщения с пожеланием доброго утра

Вы

можешь забрать меня пораньше?

10:30

      Блокирует телефон и убирает в карман, знает, что Модди проснется только к часу, но так лучше. Хочет уйти, как только появится возможность. Слоняться в одиночестве не хотел, тошно, боялся задуматься, сделать глупость. Дышит тяжело, на грани очередного срыва, но он в сознании, пытается себя успокоить, запрещает даже смотреть в сторону книжной полки.       В комнате тишина, она льется в уши, затуманивает разум, заставляя слушать собственные мысли, и он думает, думает, что не хочет испытывать эмоций, хочет избавиться от них, потому что так легче, но он чувствует слишком много. Вены снова прожигает. Старательно игнорирует, откидывает в сторону. Нельзя, нельзя, нельзя. Нужно отвлечься. Есть хотелось — так и не позавтракал. На кухню возвращаться не было желания, страшно.       Садится за компьютерный стол, блокирует телефон, предварительно отключив беззвучный режим, и кладет рядом. В новом окне открывает вкладку Ютуба, включает рандомное видео и закидывает ноги на кресло, сворачивается, смотря в экран пусто. Пытается сосредоточиться на происходящем, получается плохо, думает всякое дерьмо.       Видеть любовника матери не хотелось, тем более не хотелось с ним знакомиться, садиться за один стол. Он все еще помнит хорошее время, когда родители не ругались, когда в доме не царил разлад, а сейчас, как отец забил на семью несколько лет назад, так ничего и не изменилось. Пугод понимает, что воспоминания всего лишь детские радостные картинки, ибо уже тогда было много тревожных звоночков. Но ему так тяжело отказаться от мысли о счастливом детстве. Он был глупый, он ребенок, и ему бы хотелось оставаться таким же ребенком, глупым. Наивным. Чтобы не видеть всего происходящего. Жизнь ему не мила, почти тошнотворна, от мыслей, от собственного осознания дерьмовости мира, людей и самого себя. Пугод хочет избавить себя от этого, от бремени, но ему так страшно.       На телефон приходит новое сообщение.       Модди       доброе утоо       10:59       Модди       я пртеду через полчаса       10:59       Пугод сообщения читает, слепо смотрит на бегущую строку «печатает» под контактом «Модди».       Модди       все нормально???       10:59

Вы

да

10:59

Вы

небольшая ссора с мамой

11:00