Одно новое сообщение

      У Пугода сердце разрывается на части, когда он возвращается домой, и его встречает взгляд матери. Она, казалось, сейчас сожрет его с потрохами и не подавится. Она пригвождает его к месту, что Пугод не может даже снять обувь. Только тушуется, опускает глаза в пол, не смея поднять, и пытается не дышать.       — Где ты был? — ее голос злой, сквозит бесконечным недовольством, и Пугод внутренне задыхается.       Он задыхается, пытаясь придумать оправдание. Хочет быть смелым, но это так глупо.       — Я говорил, что уйду.       — В библиотеку ты говорил, — напоминает она, — время почти девять. Где ты шлялся?       Он не умеет врать, он не умеет врать, это проблема, это большая проблема, потому что он не может придумать ничего, чтобы ответить, и он говорит что-то на подобии правды.       — Прости, что не сказал, я был с друзьями.       Она фыркает.       — Ты то? — и Пугоду становится очень больно, — ты с друзьями? Молодец, хорошая шутка.       — Но... — Пугод хочет возразить, храбрится.       — Я не видела рядом с тобой друзей с третьего класса, придумай отмазку в следующий раз получше, если хочешь свалить из дома, ничтожество.       Пугод чувствует, будто ему снова одиннадцать, и он пытается оправдать себя, но она его не слышит, у нее всегда своя правда, ей было плевать до глубины души. Она видела в нем совсем другое — не то, чем Пугод являлся, навязывала свою точку зрения, свое мнение, и Пугод невольно с ней соглашался. Потому что не мог по-другому. Так было легче.       Он чувствует, как в кармане вибрирует телефон, оповещая о новом сообщении, и ему хочется сбежать, куда-нибудь подальше. Не смеет поднять глаза, но все еще чувствует ее ненавидящий взгляд светло-серых глаз. А потом она снова фыркает, забивает на него и уходит. Пугод может наконец дышать. Едва расслабляется и, не смея даже кинуть взгляд вслед, удаляется в собственную комнату, прикрывая дверь за собой настолько тихо, насколько это было возможно.       В комнате стоит невозможная духота, воздух застоявшийся, от этого некомфортно еще больше. Темно, ориентируется наощупь, доходит до кровати, упирается в нее ногами и, не успев скинуть толком верхнюю одежду, лезет за телефоном в карман. Темнота рассеивается, в глаза бьет яркий свет. Пугод жмурится, пытаясь рассмотреть одно единственное уведомление. От Модди.       Модди       все в порядке?       20:49       У Пугода сердце бьется.

Вы да я в порядке 20:53

      Он не в порядке. На душе свербило. После нескольких часов, проведенных вместе с Модди и Жирафом, было до тошноты тяжело находиться сейчас дома, один на один с матерью.       Он жмурится несколько раз. В темноте ничего не видно, только экран телефона. Пугод откладывает его на стол, короткий шум корпуса о поверхность режет тишину, он вздрагивает. Стягивает с себя толстовку, сразу надевает домашнюю футболку и меняет шорты на домашние протертые штаны, по телу пробегаются мурашки. Телефон снова вибрирует. Пугод сразу же проверяет сообщение, снимает блокировку, заходит в соцсеть. Модди прислал в ответ стикер с радующимся прыгающим котом. Довольно бессмысленно, но Пугод улыбается, коротко, мягко, и отправляет кота в ответ. Это тоже так глупо, но он думает о том, что хочет продолжить диалог. Даже если он бесмысленный.       Пугод выключает телефон, сжимает на пару секунд в руке, оглядывая очертания комнаты, а после, кинув взгляд на погасший монитор компьютера, стоявшего рядом с кроватью, садится на постель.       В голову лезли мысли. Опьянение после недавно выпитого алкоголя прошло. Пугод удивлен, что она его не почувствовала. Видимо привыкла. Он грустно усмехается этой внезапной шутке, а потом губы кривятся. В голове крутились недавно брошеные слова матери.       Это действительно так странно, что у такого, как он, могут быть друзья?       Модди на стикер ничего не отвечает, молчаливо прочитывает, и Пугод откладывает телефон обратно на стол, укладываясь на постель. Спать не хотелось, но предательская слабость одолевала, да и он не знал, чем себя занять. Тошно, очень тошно.       Он глубоко вдыхает. В комнате душно, нужно было открыть окно. Разве у него не может быть друзей?       Ничтожество.       Пугод морщится. Воспоминания. Воспоминания настойчиво лезли в голову. Он закрывает лицо ладонью, кладет поверх глаз, чувствуя приятное прикосновение кожи к коже, а потом думает, что не помыл руки с улицы, убирает под голову, понимает, что дурак, дурак. Не хотелось выходить из комнаты. За стеной шумел телевизор, какая-то глупая передача. Он жмурится.       Модди и Жираф считают его другом?       Наверное. Наверное, они считают его другом. Им было весело сегодня втроем, особенно, когда Жираф спорил с Модди о всяких пустяках. Это такие глупости, но то, с каким серьезным видом они это обсуждали. У Пугода на душе коротко теплеет. Наверное, им вдвоем здорово. Вдвоем. Блять.       Пугод ложится на спину, поднимает голову к потолку и закрывает лицо. Плевать, просто плевать. На глаза невольно навернулись позорные слезы. Расстроился, как дурак, как идиот, идиот полнейший, из-за такой ерунды. Сердце сжимается от боли. Им весело было вдвоем, а Пугод... Как будто у него могут быть друзья.       Это так деструктивно. Но Пугод понимает, что он глупец. Он всегда был один, постоянно. Что даже для матери, которая не видела, как он ломался, стала очевидной его невозможность иметь друзей. Ничтожество. Она была права, признавать не хотелось, но она была права, он ничтожен, лишний, ебаная ошибка.       — Ты долбаная ошибка, — говорит она ему. Пугоду семь, ему семь, но слова так отвратительно отпечатались в его сознании.       Пугод сворачивается, чувствуя, какое мокрое его лицо от слез. Подтягивает ноги к груди, утыкается носом в край подушки, всхлипывает, разрешая себя плакать. Ебаное ничтожество, слабак.       Плохо, очень плохо. Он не должен плакать, но слезы продолжают литься, невольно. Пугод обхватывает голову ладонями, запускает пальцы в волосы, чувствуя, как под щекой намокает наволочка. Сжимает. Ну почему все так. Почему так.       Пытается закрыться ладонями еще больше, закрывает лицо руками, заглушая и так тихие всхлипы. Стыдно, стыдно перед самим собой. За очередную слабость, за то, что позволил себе думать, будто кто-то им заинтересован, за то, что позволил себе быть честным, за то, что он сейчас плачет, так и не смирившись со своей хуевостью. Хотелось в глубине души, под сердцем, поверить, что он такой же, как и другие, полноценный, не хуевый, не ошибка, но потом его будто бьют по голове. Суровая реальность впивается ему в глотку, и в голове возникают слова матери: «я была права, я всегда права», когда Пугод по собственной глупости поверил в крепкую дружбу с первой встречи. Дурак, такой дурак. Стыдно. Очень стыдно. Ничтожество. Она права в этом, она так бесконечно права в этом.       Пугод задыхается, обнимает сам себя, чтобы успокоить, пожалеть, но он так себя ненавидит. Его выворачивает от этого чувства наизнанку, и вены снова чешутся.       Он замирает на несколько секунд, думает, вспоминает. Делает глубокий вдох и разворачивается, смотрит куда-то в темноту. Голова болит теперь. Помнит, что прятал лезвия среди книжных страниц. Вставать все ещё не хотелось. И было страшно, очень страшно.       Момент смелости уходит. На языке горечь от собственных мыслей. В голове он давно держит лезвие в руке и полосует по венам. Но это всего лишь момент, шальная мысль. Поддаваться ей не хотелось, было недостаточно плохо, но вены чесались. От слез стало совсем жарко, но он неловко вытаскивает одеяло из-под себя, укутывается в кокон, чтобы уснуть и ничего не чувствовать. Лицо неприятно стягивала влага, он игнорирует, лишь коротко проводит краем, стирая остатки. Хотелось уснуть.

***

      Просыпается утром, рано, когда солнце уже целует щеки, пробиваясь сквозь тонкие занавески. Голова болела отвратительно, а одеяло липло к коже, он его рефлективно скидывает, морщится. Слепо тянется за телефоном на столе, чтобы посмотреть время. пять двадцать утра. Он заходит в соцсети. Тоже рефлективно, по привычке. Бегло пролистывает канал с новостями, сначала один, потом второй, третий, переходит в диалог с Модди. Был в сети в три сорок шесть. Пугод медлит несколько секунд, прежде чем пишет: «доброн утро». Делает опечатку, но не исправляет, сразу же выключает телефон, откладывая на место. Поворачивается на бок, натягивая край одеяла до уровни груди. Жарко, но без него не уютно. Глаза смыкает почти насильно, питая надежду уснуть, и засыпает тревожным сном. Снилась какая-то жуткая неразбериха, отчего он периодически открывал глаза, слепо смотрел в потолок, а потом снова засыпал. И все по кругу. Проснуться нормально смог только к десяти утра. В комнате к тому моменту стало еще более душно. Провалявшись с пятнадцать минут, встал чтобы открыть окно. После вернулся на кровать и, устало потирая лицо, взял телефон. Ноль уведомлений. Невольно смотрит прочитал ли сообщение Модди. Все ещё нет. Был в сети в три сорок шесть. Наконец видит в своем сообщении опечатку. Удаляет вовсе и снова пишет «доброе уьро», делая очередную опечатку.       Глаза были опухшими и, скорее всего, покрасневшими после ночи, отчего смотреть было больно. Все это усугублялось тяжёлой головой, затекшими мышцами и неприятным, едва уловимым, запахом пота. К тому же на душе все еще было гадко. Спать не хотелось, хотелось лежать с закрытыми глазами и не проживать этот очередной бессмысленный день.       Свежий воздух обдувает комнату, и Пугод вдыхает, глубоко. Становится легче на пару секунд, а потом снова духота. Думает, что нужно сходить в душ. Прислушивается к шуму в квартире, пытаясь на слух определить, в какой из комнат находится мать. Тишина квартиры, перебиваемая шумом улицы из открытого окна, и едва ли слышимый звук бурления воды в кастрюле на кухне.       Слышится стук посуды. Да, она там.       Кухня располагалась через пролет коридора от его комнаты, поэтому пришлось действовать быстро, чтобы успеть умыкнуть в ванную, не испытывая на себе ее взгляд и не отвечая на вопросы. Он ещё боится, что она заметит его красные глаза. Посмеется или вовсе не поймет.       Берет с собой чистую одежду и проходит в ванную, бесшумно ступая по доскам пола, избегая возможного скрипа. Впрочем, успешно. Взгляд сразу же падает на собственное отражение в зеркале, как только он захлопывает дверь и поворачивает хлипкий замок. Отвратительно. У него глаза опухшие, на лице написано, что рыдал. Теперь еще более страшно, что она заметит. Он не вывезет, если она что-нибудь скажет ему сегодня. Это будет везение, если ему просто станет чуть легче к ночи.       Пугод скидывает с себя одежду, выкручивает вентиль сначала холодной воды, потом едва добавляет горячей и заходит в душевую. Прохладная вода касается кожи, по телу идут табуном мурашки, и он коротко вздрагивает, чувствуя, как вода бежит по спине, по груди, спускаясь к бедрам, ногам, а после в водосток. Холод сразу пробирает и он убавляет поток, добавляет больше горячей. Теплая вода успокаивает встревоженный организм, он расслаблено выдыхает, снова поворачивает вентиль с красным ободком. Вода становится обжигающей. Идеально. Хоть он и не любил констрастный душ, но впечатление на тело это произвело. Мысли немного прояснились.       Вылезает он из ванной спустя пятнадцать минут. Успел и помыться, и повтыкать в стенки душевой кабины. Стало немного спокойнее на душе, и лицо не чувствовалось таким опухшим. Правда, спокойствие длилось недолго. Стоит только замку повернуться, двери распахнуться, а клубам пара вывалиться из комнаты, как его глаза натыкаются на мать, стоящую в дверях кухонного проема, но смотрящую прямо на него. Как будто поджидала.       — Пошли завтракать, — предлагает она, и в ее голосе спокойствие без примеси так свойственной ей издевки.       — Я не голоден, — спешно отвечает Пугод. Это слишком очевидная отмазка.       — Отказы не принимаются, — бросает она и сразу же удаляется обратно. С кухни пахло свежеприготовленной яичницей. Живот невольно заныл от того, как хотелось есть.       Пугод кусает губы и проходит в свою комнату, чтобы надеть чистые носки. И сразу после заходит на кухню. Мать сидела за столом, напротив места, где, по идее, должен сесть Пугод — там стояла тарелка с его порцией.       У Пугода на душе путаются сомнения, страх липнет к сердцу, когда он оглядывает ее умиротворенное непривычно красивое лицо. Он садится за стол, бормочет «спасибо» и, под внимательным взглядом холодных серых глаз, принимается есть. Есть хотелось жадно и быстро, но руки слабые, и он ест медленно, прокручивая в голове столько мыслей, что становится тяжело сосредоточиться на жевании.       — Обед я тебе оставлю, — внезапно произносит она, и Пугод замирает. «Оставлю»?       Он сглатывает и осторожно спрашивает:       — Ты куда-то уходишь?       Мать кивает, переводит задумчивый взгляд куда-то в сторону, и ее губы трогает улыбка.       — Да, — она кивает в подтверждение своим словам, делая это как-то нарочито легко.       Пугод догадывается, куда она уходит, но хочет поверить во что-нибудь другое.       Продолжать спрашивать не осмеливается, отупело глядя в тарелку, дожевывает яичницу. Но она сама продолжает, начиная будто бы вообще о другом. Но Пугод, к сожалению, складывает два плюс два.       — Твой отец никогда не звал меня на свидания, потому что у него всегда были проблемы с деньгами, — причитает она, — а мне ведь... а ведь... лучшие годы были потрачены. И что сейчас? Сейчас я не так красива, как раньше, и найти кого-то, кто был бы мною заинтересован, почти невозможно.       Пугода тошнит от ее речей.       Он помнит время, когда идиллию, которую видел ребенок, вдруг нарушают ежедневные скандалы, с криками, с битьем посуды, и страшным «развод» — он помнит, как закрывал уши, сидя в своей комнате, лишь бы отвлечься, забыться, не слышать ничего этого происходящего в соседней комнате, жмурился до слез. А потом, в какой-то момент, отец не приходит домой. Мать на его вопросы только мотает головой, игнорирует, не дав никаких объяснений. И Пугод думает самые страшные вещи, пока не находит в телефонной книжке матери номер отца, набирает, и, услышав в трубке грубое, но такое родное «кто», улыбается, отвечает: «папа, это я», и, не замечая ледяного взгляда матери, пугается, вздрагивает, когда трубку бросают. Мать усмехается. И говорит свое: «ты ему не нужен», пока его лицо кривится от непонимания и неприятия, а потом она добавляет: «и я ему не нужна».       Пугоду потребуется, кажется, слишком много времени, чтобы понять, что он нежеланный ребенок, не нужен ни отцу, ни матери, которая не хотела рожать, но пошла на поводу у старших родственников. Еще больше времени ему понадобится, чтобы смириться со всем этим.       Ненужный собственной матери.       Мысли давят на виски, и он не слышит, что говорит мать. Просыпается только когда она зовёт его.       — Эй, ты уснул что ли?       Пугод мотает головой. Порция кончилась. Мать фыркает.       — Ты такой бестолковый, — это такое безобидное слово, но Пугод оголенный нерв. Горло сдавливает чувство обиды.       Иногда она причиняет ему слишком много боли, что терпеть невозможно, и его разрывает на части от эмоций. Она называет его бестолковым, а Пугоду хочется крикнуть в ответ: нет, это не так! Но, вместо этого, он складывает ладони между коленей, чувствуя, как по телу проходится дрожь.       — Я не хочу видеть тебя сегодня вечером, — холодно выдает она.       И Пугод выпадает. Несложно сопоставить пару факторов, чтобы понять, что и почему.       У матери был любовник, который водит ее на свидание, как не делал отец. А мать, в свою очередь, избавляется от лишних ушей в квартире ради «продолжения банкета». Пугод предпочёл бы это не знать, не догадываться вообще. Лучше бы она сказала ему, что выгоняет из дома, Пугод был бы счастлив, потому что он и так хотел уйти. Но блять, ему семнадцать, он не готов выживать.       Сердце рвется. Он кивает и бурчит скомканое: «понял».       Мать встаёт из-за стола, давая понять, что разговор закончен. Пугод, поставив тарелку в раковину, удаляется обратно в комнату. Мысли съедали его мозг, а мозг съедал время, что оно полетело стремительно, вплоть до ухода матери. Пугод отвлекается, когда хлопает входная дверь, и наступает оглушающая тишина квартиры. Он слышит собственное дыхание, собственный голос в голове и голос матери, который повторяет: я не хочу видеть тебя сегодня вечером.       Горло сдавливает, и вены чешутся с новой силой. Демоны вырастают из стен, тянутся к нему и шепчут в уши: ненужный, ненужный, ненужный. Их темные фигуры обнимают Пугода за плечи, и Пугод сжимается, внутренности сдавливает, слезы снова невольно льются из глаз. Он так устал, он так устал, он хочет не думать хотя бы день, хотя бы день прожить без разрушения, но ему плохо, он не может это уже...       Руки сами тянутся к книжной полке, достают томик русской поэзии серебряного века, сразу раскрывают на середине. Пачка новых лезвий, лежащая уже как полторы недели не троганная, забытая, и сейчас вдруг такая нужная. Глаза застилает пелена слез, и он дрожащими пальцами раскрывает упаковку, чудом не рассыпая пластины. Они тонкие, как листы, и Пугод с трудом берет один. Знает, что достаточно легкого прикосновения, чтобы болью обожгло. Он плачет от усталости, задирая рукава до локтей. Его вены поле боя, где нет выигравших и проигравших — только ненависть и обида. Пугод жмурится, всхлипывает. Голос шепчет: почему, Пугод, почему. И Пугод отвечает: ненавижу. Мажет лезвием по тонкой, уже и так испещренной коже. Лезвие замирает. Тонкая полоса проступает на запястье, кровь появляется мгновенно, но едва ли. Вены не задел, только капилляры в коже.       Ненужный. И он давит лезвием, запуская его глубже. Всхлипывает непривычно громко, почти взвывает, и кровь проступает обильнее, течет по руке. Ненужный. Слезы застилают глаза, и он ведет лезвием наотмашь, проходится по старым ранам, раздирает их вновь. Давит всхлипы, задыхается. Снова ведет лезвием, снова, снова, пока голос в голове вторит: ненужный, ненужный, ненужный.       Запястье обильно окрапляется красным. Трезвеет. Боль прошивает кожу. Сердце замирает. Рефлекторный страх перед смертью делал свое дело, заставил мысли заглохнуть, сосредоточиться на ощущениях, на спасении. Он откладывает окровавленное лезвие на стол, встает, в глазах темнеет, и, не тревожа раненую руку, тянется к нижнему ящику тумбочки, слепо открывая и находя там почти законченную пачку бинтов.       Отматывает часть, отрезает. Стирает салфетками кровь, смочив их в обеззараживающем, аккуратно, почти умело, чтобы не затронуть свежие раны, Кладет бинт, прижав рукой, заматывает, передавливает, чтобы кровь не полилась с новой силой. И в голове белый шум, в квартире тишина. Звук уведомления бьет по ушам:       модди       доброе утро       11:39