твои эмоции

Небо усыпано тысячами ярких звезд. Они сверкают, проникая холодным, вызывающим мурашки светом под кожу. Ветра нет, кругом абсолютно тихо, разве что можно услышать переругивание сверчков где-то в траве. На старой детской площадке, а в такой поздний час безлюдной, тихо поскрипывают качели, издавая жалобные звуки, будто постепенно умирая в душе. Худые бледные руки сжимают цепочку качели. На фарфоровой коже обязательно останутся следы. Федору это абсолютно безразлично. Наплевать. «Тебе всегда плевать! Плевать на нас! На весь мир! Я устал от этого, ты разве не понимаешь, идиот?». Достоевский встряхивает головой, отгоняя воспоминание. Да, он действительно идиот. Почему так сложно не показывать безразличия к единственному человеку, которого он любит? Ответа на вопрос не существует. Сглотнув и зажмурив глаза, юноша тяжело вздохнул. Он так чертовски устал, просто невероятно. Если бы не его ужасный характер и невыносимые мысли, жизнь была бы легче. Погрузившись в раздумья, Федор не сразу услышал приближающиеся шаги. Они отчетливо слышны из-за тишины и пустого пространства между пятиэтажками. Не поднимая головы, но открыв глаза, юноша чувствует, как побежал холодок по коже после опознания шагов. Таких родных. Его шагов. Шумно вдохнув воздух, Достоевский готовится к разговору. Почему так сложно пересилить себя?.. -Да почему ты не можешь просто выразить хоть какие-то эмоции?! Ты никогда не выражал свои чувства, почему я должен верить, что это не ложь? Почему, черт возьми? Я так устал. — Николай щиплет себя за переносицу, пытаясь успокоить дыхание, но все тщетно. — Я искренен с тобой, а ты что? Неужели я не могу увидеть хоть каплю искренности в твоих действиях? — в до боли родных глазах плещется отчаяние. Горькая правда заключается в том, что стоя вот так, смотря на мечущего гром и молнии светловолосого чудилу, юноша искренен как никогда. Он знает, что должен что-то сказать, переубедить, но это так чертовски тяжело. — Даже сейчас ты стоишь и ничего не говоришь. — Прозвучало до боли разочарованно. На несколько жалких секунд в кухне воцаряется тишина, а затем отчетливо слышится звук удара стекла о пол и удаляющиеся шаги из комнаты. Достоевский стоит, позабыв как дышать, сердце бьется так быстро, что отдается болью в груди, заглушая остальные звуки. Босыми ногами ступает прямо на осколки, которые безжалостно впиваются в хрупкие ступни юноши. Как ни в чем не бывало продолжая идти и оставлять за собой кровавые следы, парень прямо в домашней футболке и клетчатых штанах выходит из квартиры, перед этим натянув на ноги носки и кеды. Каждый шаг ощущения очень болезненные, но это отрезвляет. -Федь… — темноволосый поднимает голову, чтобы взглянуть в такие до боли родные глаза. Да, он снова погрузился в воспоминания сегодняшней ссоры. Поднимаясь с качели, которая издала предсмертный скрип и затихла, юноша забыл о раненых ногах. Сжав зубы и что-то сдавленно пробурчав, пытаясь показывать хоть какие-то эмоции, дабы начать: -Я… кхм, прости, ладно? Я стараюсь, правда, я… — в самые важные моменты подходящие слова теряются, испаряются под грузом вины, но так хорошо становится, когда этот чудила сгребает его, нелюдимого Достоевского в объятия, прижимая к груди, вдыхая родной запах. Кофе, корица, книги, булочки. Словами не описать, что чувствует Гоголь к темноволосому, но это и не требуется. Потом Федор все расскажет, но это будет позже. Пока что они могут просто стоять и наслаждаться обществом друг друга, наблюдая за медовым рассветом, перебирая в пальцах мягкую косичку блондина, который в свою очередь выдыхает куда-то в изгиб шеи темноволосого.