Моя тихая гавань

      До чего же иронично выходит: Супамон с таким сомнением и неким нежеланием ехал в Японию, с таким трудом собирал волю в кулак для нового, но временного жизненного этапа, а в итоге он совсем не хочет уезжать, и фраза, что кошки на душе скребут — ни на одну каплю не описывает его нынешнего состояния. Найти место, в котором чувствуешь себя безопасно, в котором тебя понимают и принимают, где царит любовь и гармония, где люди приветливы и добры, — так тяжело, и, кажется, для многих неисполнимо, но ему так повезло! Так повезло… А он уезжает. А в голове же столько мыслей… Разве Нэт не был прав в своей обиде? Разумеется прав. Они прошли такой нелёгкий путь, чтобы принять друг друга и открыться, чтобы рискнуть полюбить снова, не делая очередную ставку на душевные раны, а Супамон просто взял и решил… Решил, не посоветовавшись, просто даже не поговорив!       Юноша закусывает губу до крови, удобнее устраиваясь в кресле самолёта.       Но разве Супамон не прав? Не по его желанию, но прецедент был создан, из-за чего пострадал не только он. Репутация родителей, агентство, близкие люди… Ха-а-а… Близкие… люди? А такие остались в Бангкоке? Джеймс раздражённо фыркает. Он же тогда просто сбежал от навалившегося кома проблем, что едва ли не похоронил его под своей тяжестью, но ведь с самого начала было очевидно, что с этой ситуацией ему придётся столкнуться, как и со своим обидчиком.       Самолёт плавно набирает высоту, пока стойкие, могучие крылья железной птицы разрезают разрезают облака, умиротворением своим склоняя ко сну. За круглым окном мелькают оттенки серовато-синего и белого цветов, что, как нельзя кстати, описывают эмоциональное состояние юноши. Беспорядочно роятся мысли в голове, подкидывая фрагменты недавнего времени с Нэтом: вот они счастливо улыбаются, вот они крепко обнимаются, растворяясь друг в друге, а вот Сирапхоп с болью, обидой и непониманием смотрит на него… Этот взгляд воспринимается тяжелее, нежели бы с уст возлюбленного слетела ужасная фраза: «Мы больше никогда не будем вместе».       Джеймс резко тряхнул головой. Нет-нет-нет, снова его не туда понесло. Хватит уже! Он ведь на самом деле проделал такую колоссальную работу над собой вовсе не для того, чтобы вернуться к тому, с чего начинал. Смысл вновь думать о плохом, о том что могло бы быть, но не случилось, когда самое важное, что произнёс Нэт на прощание: " — Вернись ко мне…» Неловкая, но трогательная улыбка лезет на искусанные уста.       «Я обрёл столько тепла на Окиношиме… Я обрёл себя».       Но Супамон не был бы собой, если бы в его голову, где только-только задребезжал луч надежды, не ворвалась гнусная, тяжёлая мысль, удушающим грузом всё это время висевшая на шее. Подобно ледяному дыханию, она проскальзывает в сознание — суд. То, ради чего он и решил вернуться, то, что должно завершить эту мерзкую, унизительную историю. А ведь о ней, к слову, никто не забыл. Публичный скандал с интимным видео продолжает витать над головой Джеймса, словно туча. Хоть Супамон максимально огородил себя от мира социальных сетей, полностью сделать это парень не смог. И вот начинается новый, бурный виток мыслей, из-за которых тревога крупными каплями стучит по сердцу.       А как не думать-то? Из последних комментариев под своими фотографиями, многие поклонники и даже просто сторонние люди, решившие выразить ему поддержку, советуют ему абстрагироваться, не принимать близко к сердцу, ведь ничего ужасного он не совершил… Но… На фоне этих комментариев мелькают и колкие, продолжающие напоминать Джеймсу о его непорядочности, легкодоступности, бесполезности, да и вообще ему лучше было не рождаться. Так как не думать? Разве не в каждом человеке заложена функция самоанализа? Пусть фактически парень и правда не сделал ничего плохого, но…       К большому сожалению, жизнь может казаться простой, но имеет столько изветвлений, пересечений, всплесков и препятствий, что любое действие, даже самое невинное для одного, может стать проблемой для множества других. К примеру: мысли о его поклонниках, что многие годы поддерживали его, проекты с участием Супамона, благотворительные организации, участником которых он становился добровольно — он разочаровал их; о СМИ, которые продолжают настойчиво стучаться в закрытые двери его лично, семьи, агентства и друзей, что стойко молчат и терпят этот сумасшедший прессинг — он же фактически подставил их под удар; о том, что он — некогда идеальный юноша в глазах общества, приобрёл массивный статус жертвы общественного порицания. Но самое главное и, пожалуй, удручающее, он помнит взгляд матери, полный беспокойства, боли и надежды, а также понимание отца…       Снова ком в горле, и знакомое чувство начинает проситься под кожу.       Он многим людям доставил кучу неприятностей и проблем, и они ведь не выдали его, не бросили на передовую, а стойко закрыли грудью, принимая огромный удар на себя. Они дали ему время оправиться и набраться сил, так что теперь Супамон просто обязан стойко и с достоинством встретиться со всем этим безумием, которое заварил его бывший.       Перелёт завершается посадкой в международном аэропорту Бангкока. Шум аэропортовых терминалов проникает в уши, воздушные потоки обнимают плечи, а суета вокруг ощущается так непривычно. Неспеша двигаясь вперёд, Джеймс про себя смеётся, что совсем отвык от такого количества людей и оживлённости, в которой вновь находится. Когда-то как рыба в воде, теперь, от чего-то, как пресноводное в морских глубинах. Главное выжить.       Первым делом взгляд Джеймса пробегается по правой стороне, где обычно стоят члены семьи, что встречают своих родных. Он ищет взглядом родителей, а сердце бьётся так быстро-быстро, желая как можно скорее оказаться в объятиях своих родных, ощутить тепло их поддержки и веры. И Супамон находит. Тёплая, доверчивая улыбка расползается по лицу, когда он видит маму, что с трепетом смотрит на него, прижимая руки к груди и отца, что с достоинством и гордостью смотрит на сына. Несмотря ни на что. Вопреки всему! — Как же я скучал!.. — громко шепчет Джеймс, на полпути к семье оставляя чемодан, чтобы скорее броситься в объятия любимых родителей. Пусть Джеймс и ловил мысли, что его семья отличается от семьи Аризу-сан, но это вовсе не делало его родителей плохими! Они много работали и старались для детей, так что… К чёрту! К чёрту все эти недофилософские мысли, от которых уже тошнит. Он здесь. Он дома. Вместе со своей семьёй. Он снова чувствует себя в объятиях родных рук безопасно, вспоминая детство и счастье невинности, что царило в нём. — Ты в порядке? — во взгляде женщины всё же искрит беспокойство, пока её нежные ладони поглаживают щёки сына. — В полном, мам. Теперь я в полном порядке.       Сам удивляется, что звучит так уверенно и твёрдо, ведь внутренний дискомфорт никуда не делся. Возможно, рост его личности оказался более значительным, чем парень предполагал, и просто такие сложные, тяжёлые эмоции он научился воспринимать более стойко и мудро, не поддаваясь привычной паники. Привычки-то, вернее, может, и остались, вот только личность окрепла, оправилась и стала более стойкой. Как и должно быть.       За рулём семейного автомобиля отец оживлённо рассказывает последние новости с работы, активно делиться новыми идеями, кажется, безумно сильно соскучившись по сыну. Женщина же старается не уступать мужчине, активно рассказывая о том, какие блюда приготовила к возвращению сына, об обновлённом интерьере дома — невольно проскакивают воспоминания детства. Супамон смеётся, с любовью наблюдая за родителями — он, видимо, никогда не ценил достаточно сильно те узы, которые у них есть. Теперь же всё будет иначе. Он обязательно всё исправит.       Правильно говорят, дома и стены лечат. У Джеймса словно крылья за спиной вырастают, когда он входит в родную обитель, вдыхая такой знакомый аромат… дома. Домашнего уюта именно их семьи. Оставив чемодан в комнате, оставив разбор вещей на завтра, Супамон спешит на кухню, чтобы поскорее приступить к трапезе с родителями, и стоит ему зайти в комнату, глаза его начинают переливаться счастьем, гордостью и любовью. Здесь и правда столько блюд, и все, что любит парень. Живот начинает предательски урчать, так что мама скорее гонит сына за стол.       Родительский дом, полная чашечка чая и любимые блюда мамы приносят долгожданное расслабление. Рассказывая о жизни в Японии, о вкусах местной кухни, о прогулках по улицам Окинашимы, о неприятностях, что с ним так часто случались, Джеймс делится радостью и болью, перемешанной в душе. Этот поток откровений производит сильное впечатление на старших, поскольку их старший сын всегда был так замкнут и… неразговорчив. Теперь же он сумбурно рассказывает обо всём: и о тяжбах на рабочем месте, о конфликтах, что ему встречались, и о необычайно гармоничной семье, где он чувствует себя как дома. Женщина, внимательно слушающая сына, порой, покусывая пальцы от уколов вины из-за незнания о состоянии сына в некоторых моментах, кладёт руку ему на плечо. — Джеймси… Ну почему же ты всегда молчал…       Супамон лишь невинно смотрит на мать, медленно отводя взгляд. — Ты не должен справляться со всем в одиночку, — соглашается отец, всё это время сидевший неподвижно. — Для этого и нужна семья. Поверь мне, ничего страшного не произошло, и хоть всё это неприятно по понятным причинам, — он резко дёргает плечом, — ничего страшного в этом нет. Всё преодолеется, и всё пройдёт. Останутся опыт, мудрость и знания, которые помогут тебя дальше по жизни, если ты сможешь выстоять.       Юноша молча выслушивает родителей, изредко качая головой. Чувственность в словах матери, а также мудрость в словах отца, ободряют Супамона, укрепляя его уверенность в дальнейших событиях. Вечер у домашнего очага дарит утешение, давая силы к предстоящему испытанию. Честно признаться, Джеймс думал, что не сможет уснуть, однако стоило зайти в свою комнату, где всё было настолько домашним и родным, усталость и желание отоспаться завладели парнем моментально. Его умиляет чувство того, что всё здесь изучено вдоль и поперёк, но, несмотря на это, кажется, будто остались уголки и очертания, которых раньше он не знал. Сон у Джеймса в эту ночь выдаётся на самом деле крепким и приятным: стоит только лечь на постель, прижавшись к некогда любимой игрушке, сонливость медленно опускается на веки — как же всё-таки хорошо дома, под защитой родных стен.       «Всё будет хорошо», — мелькает мысль в засыпающем сознании. «По-другому быть просто не может».       Утро следующего дня начинается с прибытия адвоката, приглашённого его родителями защищать интересы Джеймса — весьма известный профессионал своего дела, очень грамотный и эрудированный мужчина. Сегодня тот день, когда состоится суд, финал долгих разбирательств и склок. Стоя перед зеркалом в строгом, деловом костюме, Джеймс невольно восхищается собой.       «Я был уверен, что не смогу быть здесь».       Он был так слаб.       «Не мог подумать, что встречусь лицом к лицу с человеком, что предал меня».       А может, это была и не слабость.       «Как только всё закончится, я получу ту свободу, о которой всегда грезил…»       Всё зависит от самого Супамона. — Удачи, парень, — с едва заметной улыбкой шепчет своему отражению юноша и, гордо вскинув голову, Супамон покидает родное пристанище, направляясь навстречу шуму улиц, суеты жизни и защите собственного достоинства. Этот час настал. Вот только Супамон вовсе не ожидает такой толпы возле суда.       Вот уж точно неожиданный поворот.       Доехав до места назначения с господином Клу, Джеймс в состоянии искренного шока приоткрывает рот, широко раскрывая глаза. — Это что… за…       Мужчина недовольно цокает, паркуясь на приготовленное место. — Это не входило в наши планы. Чёртовы продажные… личности… — ледяным тоном чеканит он, готовясь к столкновению с перевозбуждённой толпой. — Это же не должно было стать общественным…        У Супамона аж дыхание сбивается. Он возмущён! Он напуган! Он зол! Какого чёрта из всего, что с ним связано, делают грёбанное шоу?! Неужели всё ещё мало?! — Спокойно, — перебивает его Клу, маша рукой из приоткрытого окна полиции, которую вынужденно пришлось выделить. — Ни на что не реагируй, ничего не комментируй. Веди себя уверенно.       Джеймс успевает только сглотнуть, как адвокат выходит из автомобиля, а следом открывается и дверь юноши, проводя ту самую черту невозврата. Народ, собравшийся у здания суда, вспыхивает эмоциональными возгласами. — Это он! — Это Джеймс! Снимай, скорее… — Он всё также красив! — Джеймс! Мы тебя любим!!! — Джеймс, удачи!!! Ты со всем справишься.       Голоса гудят со всех сторон, а Супамона вдруг прошибает на пот. Ну ничего себе. Он, видимо, реально отвык от такого внимания к собственной персоне. Толпа людей начинает сбиваться в более тесные кучи, продолжая кричать слова поддержки парню, фотографы моментально сходятся в какой-то несуразный комок, камерные вспышки слепят глаза, репортёры требуют ответов на неловкие вопросы. На шее будто стягивается удавка, а взгляд цепляется за уверенно идущую впереди фигуру господина Клу.       «Всё хорошо!»       Хотелось бы сказать, вот только парень совсем забыл, насколько настойчивы бывают репортёры. Словно позабыв о всех нормах приличия, они буквально вплотную пытаются пробраться к Супамону, со всех сторон тыча в него камерами и микрофонами. — Как прокомментируете… — Чувствуете ли Вы вину… — Что думают Ваши…       Ему велено молчать. Вот только молчать совсем не хочется. Супамон плотнее сжимает зубы, боясь, что вот-вот сорвётся и ответит на все эти мерзкие вопросы! Джеймс опускает голову, пряча лицо за солнцезащитными очками, как неожиданно для него фанаты начинают пробиваться вперёд, выстраивая насильно вокруг юноши безопасный круг. Они грубо отталкивают от парня назойливых работяг СМИ, требуя уважения к личному пространству человека.       На сердце опускается тёплое чувство благодарности. Кажется, он недооценил поддержку своих поклонников. Подняв голову, Супамон замечает, как возле входа в здание суда, прямо перед полицией, что сдерживает натиск с другой стороны, девушки несут букеты цветов, парни держат плакаты со словами поддержки. Громкие крики заглушают стресс, позволяя ненадолго забыть о неприятностях, что ожидали его здесь с утра. — Откуда они, блять, узнали?.. — начинают выяснять между собой представители закона, когда дверь за Джеймсом закрывается.       И правда… Откуда? — Господин Клу… — неуверенно обращается Супамон. — Откуда они могли…       Мужчина останавливается рядом с небольшим столиком, оставляя на нём свой портфель. — Кто-то продал информацию, — монотонно отвечает он, доставая бумаги. — Разве можно проконтролировать каждого? Просили же… Никакой гласности… — уже больше себе под нос бурчит раздражённый мужчина. Джеймс же делает глубокий вдох, сцепляя пальцы в замок перед собой. Его глаза суетливо бегают по зданию суда, ведь ранее, к счастью, ему не давалась возможность побывать здесь. Вроде бы нет чего-то необычного, по типу мраморной статус Фемиды и высоких потолков, но всё же…       Сердце делает гулкий удар.       В приёмной зала суда атмосфера сдавливает грудь. Адвокат занят подготовкой документов, кажется, вовсе не смущённый ситуаций — от него буквально веет уверенностью, потому Супамон старается быть к мужчине как можно ближе. Юристы обвиняемого оживлённо ведут переговоры. Джеймс замирает. Совсем вылетело из головы, что сегодня он должен встретиться… С ним…       Ради сидит между двумя юристами, сгорбившись, что-то тихо им отвечая.       «А ведь раньше он никогда не выглядел таким забитым», — непроизвольная мысль, и Супамон тянется в карман за телефоном, начавшим вибрировать. Весь побелевший от напряжения, он резко выпрямляется, осуждающе покачивая головой. Популярность играет с ним типичную злую шутку: пресса публикует заголовки, критикующие, сочувствующие и поздравляющие одновременно. Сообщения поступают на телефон, десятки людей пишут, выражая свое одобрение или неодобрение. Телефон дрожит в руке, пульсирует, словно биение раненого сердца.       «Я только успел в суд зайти…» — затаив дыхание. — Сосредоточься, — шепчет мужчина, заметивший подавленность со стороны клиента. — Ты слишком эмоционально реагируешь на подобного рода вещи. Ты — публичный человек. Будь готов ко всему.       Супамон обидчиво косится в его сторону. Строгое выражение лица, надменность во взгляде и… всё та же уверенность. Уверенность, что принесёт им победу.       Следующие событие разворачивается молниеносно — юноша успевает только выключить звук на смартфоне, как судья объявляет: «— Судебное заседание открытым», — непроизвольная усмешка срывается с губ. К счастью, никому не слышная. Просто… Сам Джеймс столько снимался, столько пересмотрел шедевров кинематографа, а ведь это… реальная жизнь, но почему-то так напоминающая фрагменты фильмов. Всё идёт по типичному сценарию: называются участники процесса, предъявляются обвинения, рассматриваются факты. Супамон успевает делать только вдох-выдох, пока ход разбирательства развивается стремительно: обвиняемая сторона признает вину, просит прощения, обещает финансовую компенсацию и публичное признание вины.       По рекомендации адвоката, Супамон отказывается от предоставленного ему слова, частично соглашаясь с Клу, частично желая многое сказать… Молчание золото — урок усвоен хорошо. Так что да, пожалуй, здесь лучше промолчать.       Сердце глухо трепещет в грудине, а понимание происходящего напрочь покидает парня. Столько мыслей, столько переживаний, столько нервов, и всё кончилось так… просто? Джеймс поднимает голову к потолку, рвано выдыхая. — Расслабься, — самодовольно усмехается Клу, складывая бумаги. — Победа наша. — Не в победе дело, — отвечает Супамон, хотя он едва ли осознаёт слова, что ему говорят. В голове вдруг образовывается давящая пустота, и парень оказывается в прострации. Столько нервов убито на… что? Взгляд косится в сторону Ради, лицо которого скрывается в широких ладонях. — Точно подмечено, — снисходительно отвечает мужчина, поднимаясь. — Дело в том, — произносит он, собираясь уходить, — что ты будешь делать дальше.       Супамон медленно, несуразно поворачивает голову в сторону адвоката, который неспеша двигается вперёд, о чём-то говоря с представителями другой стороны. Что делать дальше? Джеймс сутулиться, уверенно поднимаясь с места. А что делать дальше? Разве он уже не принял решение? Грубоватым взглядом, чуть отстранённым, он прослеживает за удаляющей фигурой Ради, который, от чего-то, ни единого раза так и не посмотрел на него.       Дрожащей от переизбытка эмоций рукой юноша достаёт смартфон, в котором с утра надеется увидеть сообщение лишь от одного человека, который обещал защищать, который клялся в вечной любви, который доказал, что та самая любовь существует. Вот только нужный абонент не считает нужным объявиться, а ведь Джеймс вчера написал ему несколько сообщений и о своём прилёте благополучном, и что до дома добрался. Да даже то, что спать лёг!       «Обидчивый засранец».       Обидеться бы, в лучших традициях, как говорится, чтобы Сирапхопу тоже неповадно было! Но… Почему-то на душе так хорошо. Почему-то мир кажется ярче, а камень… Тот самый камень, что непосильным грузом тянул на дно, неожиданно исчезает. Возможно, он изначально состоял из невесомой пыли. Облегчение пришло не из-за того, что суд встал на сторону Джеймса, не из-за того, что его поддерживает огромное количество людей, и не по тому, что Ради подавлен — облегчение Джеймса связано с тем, что, встретившись с ситуацией лицом к лицу, Супамон отпустил её. Вот так просто. Поразительно. — Джеймс! — машет ему Клу с другой стороны коридора. Ждёт его, чтобы официально заявить о результатах. А Джеймс, чуть пружиня на ногах, нервно улыбаясь, медленно плетётся вперёд, отказываясь верить, что всё это реально происходит с ним. Ещё вчера его выламывало, ещё вчера он давился таблетками, в надежде заглушить боль… И уже сегодня она прошла, словно изначально была лишь секундным порывом северного ветра, жгуче коснувшаяся чувствительной кожи. — Госп… — Джеймс останавливается, запинаясь на половине слова. На плечо опустилась ладонь, и, к сожалению, он прекрасно знает, кому она принадлежит. Ради, стоявший неподалёку, неловко мялся всё это время, прежде чем решив подойти к парню. Супамон искренне удивлён. Он смотрит на него настороженно, с немым вопросом в глазах. Смотрит на него и… ничего не чувствует. Ни обиды, ни злости, ни ненависти. Это поражает его самого до глубины души. — Что?.. — он первый нарушает неловкой молчание, всматриваясь в некогда любимое лицо, что осунулось, стало сероватым, обезображенное огромными кругами под глазами. Почему-то появляется жалость к нему…       Ради колеблется, его дыхание нервное, губы высохшие, слегка кровоточат. И как не пожалеть, прости господи. Он казался Джеймсу таким сильным, таким достойным и могучим, так почему же теперь он выглядит как тень от некогда человека?.. Разве это не Супамон должен так выглядить?       Брови резко подлетают, когда Ради чуть склоняется, безмолвно двигая губами, словно пытаясь произнести слова, но они так и остаются неразборчивыми. Замерев на секунду, боязливо отведя взгляд, Ради выпрямляется и уходит, оставив молодого актёра в состоянии смятения и сожаления.       Быть человеком очень не просто. Особенно с теми, кто причинил тебе боль. Но Джеймс справляется, с искренней печалью смотря в след уходящему прошлому. — Надеюсь… у тебя всё будет хорошо, Ради… — словно в прощание шепчет Супамон, как вдруг его резко окликает Клу, уставший наблюдать за этой картиной. Джеймс начинает поворачиваться, чтобы уже подойти к адвокату, как замечает затормозившего Ради. Он чуть поворачивает голову в его сторону, что-то прошептав губами, и снова начинает свой путь. Ему тоже необходимо поставить все точки, чтобы жить дальше. — Простите… — бормочет под недовольный взгляд Джеймс, делая глубокий вдох. — Я готов!..       Он готов. Теперь на самом деле готов. Готов принять решение, которое принесёт ему истинное счастье.       За дверью же всё остаётся без изменений. Толпа поклонников и репортёров, что ждали окончания заседания, набегает на выходящего Джеймса и господина Клу. Аплодисменты, рукоплескания, выражения благодарности — не общественное признание восстанавливает самооценку, помогает подняться над травмой, а Джеймс, который наконец-то принимает для себя простую истину: он ни в чём не виноват. Внутренняя усталость уступает место уверенности и гордости. Он справился. Справился со всем. Даже, казалось бы, с невозможным — прощением.       Будущее представляется неопределённым, перспективы туманны — годы жизни в одном ритме и осознание в нужде иного, но Джеймс осознаёт, что сделал важный шаг к восстановлению. Теперь он волен жить так, как ему захочется, — двигаясь сквозь восторженную толпу, — теперь он может делать только то, что сам захочет, — мягко улыбаясь, скромно приветствуя людей, — теперь он может быть тем, кем является на самом деле, — уже подходя к машине… — Здравствуй, Джеймс.