Сволочь с иконы

Господи! Пожалуйста, объясни: как после такого ничтожного количества вина вечером так жадно хочется сдохнуть наутро? Или зря я долил в себя пару бутылок пива? Возраст, видать, алкогольный я перерос уже. И башка вроде не гудит, и не тошнит, но есть внутри такое чувство паршивости, которое и описать нельзя. Не знаешь, где плохо и чем плохо. Всем телом плохо. Лежать только и охота, но лежишь - плохо. Голову вбок повернешь - уже мысленно завещания сочиняешь. А вчера, веселый и бухой, я сочинял планы сражений против мусоров. Шерлоком придумал побыть. Сам доказательства найти, чтоб отцепились и глубже не копали. До Игоря чтоб не копали. К девчонке этой решил съездить, как ее... Еве? Ее никто и не допрашивал толком, ребенок же. А она, чую, сама все это и заварила. И знает побольше всех. Из-за нее пацаны Давида отхерачили. И к ней он перед смертью намылился.  Только мне сейчас к ребенку в моем состоянии и ехать, ага, перегаром в лицо дышать, ее ко мне и не подпустят. Да и квартиры ее не знаю - подъезд, слава богу, и то чудом. Давид же в аккурат к железной двери скомандовал припарковать. Спрашивать придется. Охеренно. Всю жизнь мечтал. Слышал, правда, так с социофобией и борются - нужда заставляет по людям ходить, интервью просить или с любезной улыбкой интересоваться, нужен ли пакет. Спросишь человек сто. Перед сто первым стесняться уже и не особо захочется. А потом и неважно, интервью ты просишь или мелочь на проезд. На локоть опираюсь, мокрой рукой дотягиваюсь до бутылочки с водой, сшибаю с нее пробку и впиваюсь в горлышко губами. Соскребаю себя с дивана. Ладно уж, я с Виталиком вчера разговаривал. С Виталиком, блять, разговаривал! И не спасибо-пожалуйста, нормально разговаривал! Весь вечер! Так если я с Виталиком разговаривал, то что ж, с девкой тринадцатилетней не заговорю? Или с бабкой ее соседкой? Алкаш, скажет. Да, алкаш! Да, сука, алкаш, и чем быстрее ты мне адрес Евы дашь, тем меньше тебе мой перегар из пасти нюхать. Иду в ванную, моюсь и бреюсь. Таблеткой бы закинуться. Хоть сдохнуть хотеть не буду. Пока спасаюсь горячей водой и кедровой пастой. А шампунь на себя выливаю Виталиковский - он такой, с запахом чистоты прям. С запахом эталонного человека. - О, доброе утро? - Виталик на кухне читает инструкцию от какого-то прибора, похожего на аппарат для измерения давления.  Часов настенных у меня не было никогда, но по стуку клавиш из комнаты Ника понимаю, что сейчас - раннее утро. Ложился он в десять. - Чайку? - Виталик встает, а я сажусь. - За сколько? - киваю на аппарат. - Тонометр? Почти за три. У меня последние дни кровь с носа идти стала, в поликлинике сказали из-за давления. Вы как, Вениамин, после вчерашнего? Нормально? Чайку налить? - Чем заслужил? - Ну, вы! Я ж не звездочки на погоны предлагаю, а чай. - Налей. В квартире душно. Душно от плиты, душно от чайника, душно от солнца в окно и плотных занавесок, которые я никак не постираю. Душно, пыльно и табачно. Виталик аж без майки. За всю жизнь я никогда такого тела не имел. А - в восемнадцать имел, но только по ночам, днем-то Костян шарился. И то... не такое. У Емельяна телосложение было спортивное, но вся мощь ушла в ноги, и была от этого какая-то нескладность. А у Виталика складно все. Торс весь какой-то мраморный. Всюду пропорциональный. Худой, но твердый, точеный. Где поясница - там изгиб аккуратный. Штаны спортивные еле на бедрах держатся, резинка трусов выглядывает. - Вы гречку или яишенку будете? - он оборачивается на меня. - С чего вдруг? Ладно чай. - Так устроился же. Могу себе позволить поделиться гречкой или яишенкой. - И временем на готовку. - Себе готовить буду, а вы голодными сидите? Давайте уже дружить, Вень. И не видеть во всем подвох. - Тогда с тебя - переход на "ты".  - Хитренький, - Виталик ухмыляется и чешет плечо. - Так гречка или яишенка, Вень? В груди щемит от этого "Вень". Или от того, как сразу его тон делается домашним. - Яишенку. Сто лет не ел. Вспоминаю вдруг Данилу. Из-за яиц, что ли? Он желтый не переносил. Ему еще денег надо, про Игоря ж растреплет. Доказательств, конечно, у него нет, но воду замутит, а этого мне сейчас только и не хватало. Но сначала - с девкой разобраться. Дело Давида быстро закроют - может, и до Игоря не дойдут. Виталик ставит передо мной кружку с чаем и сахарницу. Разворачивается к сковороде. Слышу треск разбивания яиц. - А ты, - тяну задумчиво, отхлебывая чай, - где служил-то? - В мотострелковых. - А? Я про место. - В Одинцово.  - И чего? Там станки вместо оружия? - Поясните? - Мы договорились на "ты". Там, говорю, скульптурные станки у вас, или ты автоматами себе такое тело выточил? Я тоже хочу. Виталик оборачивается. Меня оглядывает, затем себя. Сравнивает, сволочь. Ну и на кой я чушь понес? Заиграть хотел, ага. Щас дозаигрываюсь. То, что он к геям нормально относится - не значит, что не пропишет мне в рожу за посягательство на его армейскую натуральность. - Не подумай ничего, - отмахиваюсь и заглатываю остаток чая. - Я и не думал, но... "Но" - тонет в мелодии его телефона. Виталик выключает плиту, соскребает со сковороды яичницу по суповым чашкам, в пару секунд посыпает ее приправой и берет трубку. Я тупо смотрю на полужидкий желток в тарелке и думаю, что ж такое пряталось за этим "но". - Елена Александровна? - мурчит Виталик в трубку, присев на подоконник. А вкусно он готовит. И на вид аппетитно. Мы с Ником недавно передачу смотрели про то, как рекламные ролики снимают. Там еду клеем, кремом для бритья и моторным маслом поливают. Чтоб выглядело продающе. А здесь в тарелке настоящая яишенка такая, что хоть в телек ее пихай. - Доброе утро, - растекается тем временем Виталик. - Да. Да, я звонил вам вчера. О, нет, никакие духи я приобретать не хочу. Извините, не представился. Виталий Витальевич Глушков, представитель коллекторского агентства. Прошу вас, не стоит так нервничать, я настроен исключительно положительно. В моих обязанностях лишь проинформировать вас о просрочке нескольких ипотечных платежей. Вас неоднократно информировали о просрочке по договору с... Настоятельно, Елена Александровна, настоятельно прошу вас успокоиться, я звонил не просто так. Ковыряю вилкой желтую жижу, но яичницей и не пахнет даже. Пахнет только Виталиком - его горькой свежестью. Или это уже от меня, потому что я облился его шампунем? - Дело в том, что на вас уже подан иск в суд с дальнейшей конфискацией квартиры. Сожалею, Елена Александровна, но уже поздно. Да. Да, только изъятие залога. Ну... успокойтесь, Елена Александровна. Не плачьте, пожалуйста, я понимаю, что это единственное ваше жилье. Поймите, у меня нет цели завалить вас. Я полностью на вашей стороне! У папы, знаете, была похожая ситуация. И если бы в моих силах было вам помочь... секунду, я уточню по данным. Зажав телефон плечом, он вытаскивает из-под горшка с засохшей корягой стопку бумаг. Черновики Ника. Специально для меня распечатал. Хотел, чтоб почитал, а с телефона мне тяжело. Сто лет уж на окне пылятся. - У вас же фамилия Кузнецова? - Виталик перелистывает пыльные страницы "Варенья из конного мяса". - А... Кузнецкая? Куз-нец-ка-я? Слушайте, я ошибся. Простите бога ради, ошибся, да. Нет, иска в суд на вас нет и просрочка небольшая. Квартира остается пока при вас. Да-да, смотрю сейчас по данным - простите, перепутал. Ну что ж вы плачете, Елена Александровна, все же хорошо! Внесите сумму сразу же как будете ей располагать, чтоб на сердце стало легче, и спокойно живите дальше в своем доме. Главное, вовремя платите - и в такой ситуации больше никогда не окажетесь. Все еще зажимая телефон ухом, убирает тонометр в коробку, а ту - на шкаф. Туда же отправляются черновики. - А трудности какие - так сразу в банк идите и как есть говорите. Банк всегда пойдет вам навстречу! Особенно если уважительная причина: бизнес погорел, несчастье какое, не дай бог... Только не прячьтесь. Будьте честны и открыты к звонкам от банка. Да не за что, что вы, не за что. Все, переставайте плакать и удачи вам с вашим парфюмом! Когда-нибудь я обязательно его у вас приобрету. Он отключается. Несколько минут пишет кому-то сообщение. Коротко, победно улыбается - и смотрит на меня с вопросом: - Как яишенка, Вень? - Ебануться. Виталик смеется.  Берет свою тарелку, подсаживается ко мне. Ставит телефон на подставку, врубает какое-то политическое видео и накалывает яйцо на вилку. - Психология, - пожимает плечами. - Людям хоть тысячу раз говори про последствия - но они не услышат, пока сами их не познают. А как познают - так будут больше всего хотеть вернуться назад и не допустить их. Ну, я их назад и возвращаю. - А антиколлекторский закон, не? - Хочешь процитировать мне положения? - Процитировать не хочу, но там вроде нельзя обманывать. - Нельзя обманывать! - Виталик взрывается смехом. - Сам слышишь, как это звучит? "Не убий, не укради, не обмани должника". Я и не обманывал, Вень. Если бы закон запрещал ошибаться... Мог я чисто теоретически напутать? - Но ты не напутал. - Мог или нет? - Ты в писанине Ника данные разглядел? - А должник видел, что это писанина Ника? - Ты видел. - А у меня есть совесть, - он притворно вздыхает, кладет на хлеб помидор. - И Бог, который смотрит с неба. В ад попаду теперь, да? Или как там по твоей вере? - У меня нет веры. Я просто спрашиваю. - Неправильно ты спрашиваешь, неприятно. - Ловко закон обошел. И чистым остался. А имя откуда узнал? - В телефоне всех должников записал по ФИО. У меня пока не так их много. Я работаю всего-ничего. - И уже влился, молодец. Мне бы так. С людьми общаться умеешь, мук совести не чувствуешь. - А ты? - Виталик подпирает кулаком щеку. - Чувствуешь? - Не знаю. Меня в детстве дед все Богом пугал. Не греши, говорил, Иисус все видит. Я потом, - усмехаюсь, - несколько месяцев дрочить боялся. Думал, Бог на меня смотрит вместе с бабкой покойной. - Ну и в чем плюсы вашего православия, если даже подрочить нельзя? - он с улыбкой собирает со стола посуду и подходит к раковине. - А как у тебя... ну... с допросом? - Помню. - Пойми, я не назидаю тут на тобой - я полностью на твоей стороне! Будь аккуратнее, пожалуйста. Не копи последствия. Я встаю. Позади него медлю, задерживаюсь. Съедаю желание сжать его плечо - и просто говорю: - Спасибо. За чай и завтрак. Виталик разворачивается ко мне. Зеленое полотенце змеей соскальзывает с гвоздика и утирает его пенные руки. А затем он складывает их на груди и, прищурясь, тянет: - Как легко оказалось приручить шуганную собаку: нужно было всего лишь ее покормить. Не за что, Вень. Не шугайся меня больше, я тебе не враг. Ничего больше не говорю, хоть и хочу. Лишь улыбаюсь. Ухожу в прихожую, накидываю теплую клетчатую кофту и понимаю, что и она, блять, вся пропиталась этой горькой Виталиковской свежестью. Не нужно было вешать рядом с его ветровкой. И мыться его шампунем все-таки было лишнее. И сидеть с ним рядом на кухне. И западать на него. Но последнее не особо мешает. Это лет в восемнадцать влюбленность меня сгноила, а сейчас реанимирует. Когда б я еще так яро захотел вкусно пахнуть и носиться вокруг дома? Пусть безнадежно. Пускай невзаимно. Похрен. Нравится сам азарт и то, что в жизни наконец появился смысл. Как там Анка говорила? Стоит жить ради человека, в котором видишь лучшую версию себя? И к девке этой я никогда бы не поехал, если б не хотел прерывать наши посиделки с Виталиком тюрьмой. Все равно узнаю от нее побольше, чем сейчас. И может именно эти сведения и помогут мне отделаться исключительно допросом. *** Возле подъезда нет даже лавочек. Напротив - детская площадка, и я решил посидеть там. Это хоть не так жильцов напрягать будет, как скалой стоящий перед железной дверью мужик. Может... отец я чей. Дядя. Сука. Главное, в этот раз не пью. Не загребут. В подъезд так просто не зайду, он по магнитному ключу, хотя дом не из новых. Пока сижу, оттуда раза три выходят мужики с коробками, все время разные, только коробки одинаковые. Взять, что ли, тоже коробку и с ней прошмыгнуть? Или спросить у них? Надо же когда-то начинать, только вряд ли они знают. Кажись, просто рабочие. - О! Лазарев! Дергаюсь. На самый край лавочки сдвигаюсь. Всего я ожидал, но не услышать свою фамилию у незнакомого дома, выкрикнутую детским голосом. Да мало ли Лазаревых в России... - А ты че, у бабы Аллы больше не работаешь? - с качели слетает рыжая девочка и бежит ко мне вприпрыжку, размахивая пачкой чипсов. Так это ж, как ее... Внучка Мальцевой! Хоть память на лица у меня хреновая, а семилетние дети тем более все на одно лицо, но "бабу Аллу" я запомню на всю жизнь. - Чипсов хочешь? - она протягивает мне "Лейс". - А баба Алла долго на тебя орала. Ты бутылки у нее украл, да? - Нет. - Ну мне-то можешь сказать! Я не наору! А ты зачем пришел? Бутылки вернуть? Поешь чипсы. Я машинально беру пачку, но вижу в ней только горку мелких камешков. - Ты уже четвертый, кто поверил! - веселится девчонка. - Один Максим не взял. А бабы Аллы нету, они с папой в магазин за постельным уехали, на свадьбу теть Рае и дядь Вале дарить будут. - Так она тут живет? - Не-е-е, она к папе с мамой в гости приехала. Мы послезавтра всей семьей на свадьбу поедем, поэтому. - А. - Ты тоже приходи на свадьбу! Там и с сестрой моей познакомишься. Может, тоже поженитесь, у нее все равно жених умер. К ней даже полиция приезжала! - Че за сестра? - напрягаюсь. - Она взрослая уже, ей почти четырнадцать, у нее даже жених был! Он прикольный был, меня на спине катал. Жалко, что убили. - Давид? - Да-а, а ты откуда знаешь? Ты его папа, что ли? - Да. Сестра твоя щас где? - В комнате лежит и кино смотрит, позвать? - Позови. - А ты мне че? - Ничего. - Ладно, сейчас позову! - она забирает пачку и несется к подъезду, попутно доставая что-то из широких карманов кофты на замке. И что это получается? А получается, что шлюха эта малолетняя - внучка Мальцевой. Повороты как в индийских фильмах прям. Ну, как я и предполагал: жених умер, а она смотрит кино и не чешется. Видать, только у Давида такая страстная любовь к ней была. А спрашивать я что буду? Или хватит просто шугануть? Все равно ребенок же, испугается. Главное не переборщить. Не цацкаться, но держать себя в руках. Сейчас же за детей общественность впрягается будь здоров, даже если эти дети сами трижды виноваты. Димка с его рокерской свитой и карательными позывами тому пример. Дверь подъезда с пиканьем открывается, и наружу выходит девочка. Мелкая, но до того накрашенная, что в тринадцать выглядит на все двадцать. Тоненькая только слишком для двадцати. Ноги-руки спичками, груди нет еще совсем. Низкая, конопатая, рыжие волосы чуть ли не до колен с обратной стороны достают. Вышла в шлепанцах, майке и коротких широких шортиках. Я встаю и иду к ней. Она замечает, обнимает себя паучьими лапками и прижимается спиной к стене дома. - Здравствуйте, - тихо кивает. Интонация правильная, вежливая, будто с учителем здоровается. Даже охереваю на пару секунд. - С... Семен? - хмурится. Хмурюсь и я. Вздергиваю бровь. А она спешит пояснить: - Извините, не знаю вашего отчества. Только что Давид Семенович был. А. Значит, девка мелкая меня батей все же выставила. Как Ник вечно говорит: "пранк вышел из-под контроля". Сую руки в карманы, шмыгаю и просто киваю. - Мне жаль очень, - она не умеет еще в актерство, поэтому выходит неискренне. Или это от волнения? А чего она так волнуется, если ей скрывать нечего? - Меня полиция уже допрашивала, но вы, наверное, хотите сами? Давид самый хороший был, самый добрый. - Самый - среди кого? Она опешивает. Спиной в стену вжимается сильнее, активно начинает растирать пальцы. А че я сказал? Слишком хрипло, правда, вышло. - Среди друзей моих, - говорит уже совсем тихо Ева. - А. Ты со всеми дружила как с ним? - В смысле? С Давидом у нас... - Я в курсе, что с Давидом у вас. С другими тоже "у вас"? - С Давидом у нас ничего не было! - она даже спорит вежливо. Так отличники спрашивает учителей, за что им четыре с минусом. - Он нравился мне. Я ему тоже вроде бы.  - Ему было немножко двадцать один. - Мне нравятся страше. - Ох, блять. Да. Особенно когда тебе тринадцать. - Так не было у нас ничего такого! Мы просто встречались. - Ментам это пой. Я тебе не мусор, мне не трепи. - А что не так?! Возраст для... ну, возраст с шестнадцати, но у нас же этого самого не было. - И шпана его просто так отхуярила. За "просто встречались". Сразу на нее смотрю, знает ли она. Она не удивляется. Только глазами бегает в поисках ответа. - Это не шпана, - наконец роняет, накручивая на запястье рыжий локон. - Они все мои друзья. - Блять. Серьезно? - Там Ромка среди них, он сам хотел меня в постель затащить, но я не дала! А Давид мне нравился. А Ромка в отместку про нас с Давидом стал сплетни распускать! А Давид с ними не общался, они поэтому его ненавидели. - Мне похуй. Кто его зарезал? - Нет, блин, а я-то откуда знаю?! - вот сейчас тон становится наглее и агрессивнее. - Если б знала, полиция это бы не расследовала. - Он прямо перед смертью к тебе приехал. - Он не был у меня перед смертью! - Так же, как и не спал с тобой. - Да не спал он со мной! Мы даже не целовались! Мне же тринадцать, я маленькая еще, я бы никогда... - Ага. Он лез, а ты сидела и целомудрие хранила, законы блюла. - Цело... что? - она краснеет. - Мне сам, сука, Давид говорил, что вы трахались. А ты стоишь и брешешь мне прям в рожу. А если в этом брешешь, то в чем еще тогда? В том, что перед смертью он у тебя не был? А нахрена тогда вышел прямо у твоего подъезда, или что? Или духами твоими хотел во дворе подышать? Подышал и домой пошел? - Давид говорил?! А вы сами видели?! Фонарик держали? - Свечку. - Давид что угодно мог наговорить, а вы... берете и обвиняете меня непонятно в чем! За сыном бы лучше следили! Знали бы, с кем спит он, а с кем нет! Тяжело вздыхаю. Потираю свою гладкую щеку. Даже здесь запах Виталика стоит. Ну все, все им проспиртовалось. И мозги проспиртовались, и... - Слушай, - чеканю и делаю к Еве шаг. - А ну хватит. Ты мне до утра будешь в уши ссать. Я знаю все. И не только я, а уже и менты. Жди сегодня к вечеру наряд. Тебе штраф впаяют за клевету и сокрытие фактов, а родителей прав на тебя лишат. За то что недоглядели. Или вообще в тюрьме закроют. А могла сразу правду сказать, и ничего бы тебе не было. - Какое сокрытие?! - она нервно фыркает и пятится к дому. Я успеваю схватить ее за запястье, пока она еще не юркнула в подъезд. - Отпустите! - она уже кричит. - Больно! - Да не пизди. Ишь, пальцем не тронуть. Отпущу, а ты сольешься. - Вы не имеете права! - Ты тоже не имела права ноги в тринадцать раздвигать. Врать о преступлении тоже не имела права. Давай еще о правах сейчас поговорим, ага? Давай. Она делает рывок в сторону подъезда, но я сжимаю запястье крепче и дергаю на себя. - Я восемь, сука, лет на зоне провел! И вернуться туда только потому, что у какой-то шалавы между ног чешется, я нихера не хочу! Либо ты мне сейчас все рассказываешь, либо разговор у нас другой будет. Ожидаю, что хоть чувство страха заставит ее говорить. Что перед ней не просто отец ухажера, а бывший заключенный. Прямо не угрожаю - угрожать у нас нельзя. Но намекаю, что лучше бы ей во всем сознаться. А Ева начинает визжать. Визжит, дергается и зовет на помощь. Я не знаю что делать. Отпущу - и убежит, а ко мне потом менты нагрянут уже с новым поводом. Продолжит орать - соседи сбегутся. А я и не делаю ничего, я свободу свою спасаю. Слышу позади вдруг шуршание колес по асфальту, хлопанье дверцы, а следом - вопль Евы: - Папа! Папа, помоги! Отпускаю девчонку, рывком разворачиваюсь. Думаю: уловка чтоб напугать, но на меня действительно огромными глазами смотрит рыжий коренастый мужчина с пачкой постельного белья подмышкой и - Мальцева. - О-о-он! - верещит бывшая начальница, посинев и выпучив глаза. - Это о-о-он! Лазарев! Убийца! Он убийца! Андрей, бей его! Ой, бей его, он внученьку мою убива-а-ает!  Я успевает только поднять руки и попятиться. Хочу объясниться. Да, сука - не знаю пока как, но хочу объясниться! Но коренастый мужик уже летит на меня. Я драться не приучен. Пытаюсь закрыться, отскочить, убежать. Куда-то в висок прилетает и отшвыривает меня спиной к стене дома. А Мальцева орет белугой: - Забей его, забей сволочь такую! Бляди-и-ина, ты посмотри! На внучку руку поднял! За то что уволила! Я сразу знала какой он, ой знала! Чуяло мое сердце! Забей его, чтоб не встал, я в милицию звоню! Убивать их надо, убивать! Мужик хватает меня за шиворот и кидает в землю. Драться он тоже особо не умел, зря боялся. Но, напоровшись спиной на камни, боковым зрением вижу, как он поднимает из травы что-то, похожее на арматуру. А Мальцева, срывая голос до поросячьего, что-то с безумным взглядом кричит в телефон.