Сволочь с иконы

Виталика на работу я проводил сегодня в семь и с этого времени не мог уснуть. Издевательской казалась сама идея давать мелкому недоадвокату взятку за молчание. Это тогда, потерянный и нищий, без толики надежды я за него цеплялся, в грязь падал и модные ботинки готов был целовать. Потому что больше некому. Сейчас - я уверен в Виталике. Я уверен в нем так, как не уверен в наличии собственной судимости. Без всяких разжиревших на юридическом Данек он вытащит меня из любого дерьма, как бы смачно оно не воняло и как бы сильно я в него не заковырялся. На любом допросе и в любом суде будут люди. Всем правят люди. А у Виталика способность сошвыривать их с шахматной доски в любую угодную сторону. Но есть громкое "но". Придется рассказать ему об убийстве, за которое я не понес наказания. Я смотрел на Виталика вчера весь вечер. Мы сидели и пили польскую водку, он рассказывал мне про свое детство и не стеснялся травить самые позорные истории: например, как он до восьми лет мочился в кровать или как любил подглядывать за матерью в душе. Как-то незаметно наш с ним гардероб совершил митоз наоборот и слился воедино: я сидел в камуфляжной пахнущей машинным маслом армейке, а он грелся в прокуренной олимпийке. Захмелев, давал мне беспроводной наушник, второй надевал сам, и мы слушали гнобящие песни про мужика, которому дают все бабы, а он ебет их в рот и наоборот. Или про бабу, в которой членов больше, чем прихожан в соборе Парижской Богоматери. Мы сидели, и я понимал, что этот человек действительно за мной в огонь и воду. Виталик стал моей панацеей; аспирином, который постсоветские врачи пихают от всех болезней. Но при этом свято чтит закон. Да хер бы со мной - узнав про Игоря и не доложив в органы, он станет соучастником. А я очень сомневаюсь, что на такое Виталик когда-нибудь пойдет, даже ради близкого человека. И такой крест ответственности я на него вешать не хочу. - Купи колбасы, - Ник хлопает холодильником, а я выныриваю из мыслей. Костяшками скребу щеку, пока в пальцах зубочистка - жалкая замена сигаретам. Ник. Ева как-то просила его адрес. Может, и сейчас тоже, просто я на свой аккаунт уже не захожу и сообщения не читаю. Придет, принесет денег и уйдет, проблема в секунду решится. Ник в его вечно паршивом последние дни состоянии разговаривать с ней точно не станет. Он и в нормальном-то состоянии никогда не стал бы. А я? А че я? От меня требовался только адрес. Деньги сразу Даньке, он отмажет. Проблема решена. - Ты ожил? - хмыкаю. - Заплачь. - И психологи не нужны? То пластом лежал в сычевальне, а то... Голод припер, да? Жрать захочешь - любая депрессия пройдет. - Не пойму, ты нахрена ко мне присосался? - Ник остервенело разворачивается. - Практикуешь красивые подъебы или с людьми разговаривать учишься? - Я рад, что тебе лучше. Ты сам не свой был. Слабый, злой, ни с кем не разговаривал. - А, ну сейчас-то я сильный, добрый и шлю тебя нахуй! Иди психологом поработай, у тебя офигенно получается. Ник ерошит сальные у корней волосы, шмыгает и, покосившись, падает на табуретку. Между коленей у него открытая банка энергетика, которую он не может допить уже неделю. Я придвигаюсь ближе. - Так и шел бы к психологу, - надламываю зубочистку ногтем. -  Мои советы не имеют смысла. - У тебя, педик, даже существование не имеет смысла. Просто... не приебывайся ко мне, ок? Это не сложно. Мне реально плохо последние дни. У меня нет настроения даже стебать тебя. - Тебе тринадцать, чтобы депрессии ловить? Че дурью маешься?  - Ах, блять, ну вот когда ты ныл через слово о своей нищете и судимости - ты совершенно точно занимался полезным делом и тебе было все сорок! Теперь тебе хорошо, у тебя работа, ты трахаешь парня, которого при том еще и любишь, а через срадужные очки не видишь, что у других не все так вырвиглазно красиво.  - Хотел у тебя совета спросить, кстати. Насчет Виталика. Я... - Уходи в пизду по-братски? - Ник встает и махом выплескивает энергетик в раковину. - И пульс себе заодно пощупай, а то превращаешься в телеграмм-бота. Вечера. Уходит. Морщусь. Встаю, заливаю чайник водой из пятилитровки и ставлю кипеть, подперев кнопку ложкой. Кошке меняю воду, в которой она уже успела прополоскать куриную ножку. Особо долго стараясь не думать, отсылаю свой адрес и номер карты Еве. Оказывается, она действительно писала, и последние две недели - особенно часто. В самый последний момент в голове мысль: а вдруг обманет? И насрать. Я вообще ничем не рискую. Зато шанс получить деньги есть. А выпереть ее будет недолго. Откладываю телефон в ожидании ответа. И заглядываю в комнату к Нику. - Педик, ты че, в собственном доме заблудился?  Он по-турецки сидит на кровати с наушником в одном ухе. На коленях ноутбук, клавиатуру которого покрывает россыпь мелких цветных бумажек. - Дверь закрой. Кошку запустишь - она провода все за секунду перегрызет. Чего тебе? - Поговорить. - Искренне поздравляю, что ты наконец этому научился. Но по моему предыдущему ответу вроде было заметно, что я немножко не хочу сейчас этим заниматься. Сажусь на пол перед его кроватью. Ник картинно морщится. Бумажки убирает на ладонь, ноутбук захлопывает. После моего духовного воскрешения, подпитываемого перфекционизмом Виталика, в нашем доме была относительная чистота, и лишь комната Ника оставалась прежней. Здесь царил такой бардак, что любая вещь, оставленная здесь, через секунду после отведения от нее руки рисковала потеряться навсегда. Бумажки и банки энергетиков он выкидывал только когда приспичит, а приспичивало ему крайне редко. В апатии - никогда. Кроме энергетиков, на столе громоздились пустые бутылки воды, коробки из-под печения, пачки чипсов, километровый слой пыли, сломанные телефоны, ручки с карандашами, кружки с плесенью в невылитом кофе и клубок проводов. - Окей. Если дам совет насчет Виталика - отъебешься? - Хочу знать, что у тебя случилось. Ник кривится так, что краешек его верхней губы приподнимается и обнажает зубы. - Что это у тебя? - киваю на бумажки. - Марки. - А серьезно? - Я серьезно. Смотри. Он сыплет мне в ладонь несколько бумажек. Красивые, яркие, с кадрами из старых американских мультиков. - Где-то видел такие, - кручу квадратик в пальцах. - ЛСД. Их пропитывают психоактивами и потом рассасывают. Промаргиваюсь. Прочищаю горло. - Ты не рассказывал. - Конечно. Я их только вчера купил. - В "Пятерочке"? - Да. Знакомый барыгу посоветовал. Прикольный мужик. Подарки дает тем, кто в первый раз. - Хочешь в книге достоверно наркоманов описать? - Слушай, давай ты не будешь о книгах, а? - Ник внезапно раздражается. - Я, может... Может, я наоборот так от писательства отойти хочу. Усаживаюсь к нему на кровать. - Вдохновения нет? - начинаю осторожно. - Оно есть! Просто, сука... Ты видел, че на улицах происходит? - Уровень жизни поднялся, правительство... - Я запрещаю тебе смотреть ТВ с Виталиком. Книгу я недавно выпустил, "Термитник". - Помню. - Там, короче, про политический режим и группу подростков, которая этот режим хотела свергнуть. - Классика. - Но свергнуть хотели не классическими методами, - Ник подкладывает под спину блин-подушку и кладет бумажку на язык. - Без фаер-шоу и масок Гая Фокса. Не, они просто открыли охоту за всеми, кто у власти. "Дети кукурузы" читал? Типа того. Головы олигархам отрезали, кишки выпускали и жрать заставляли... ну, стандартный трэш Николая Чацкого. Там мотив еще через все строки идет: "Закону похер на тебя. Чтобы была справедливость - нужен самосуд". - И тебе оттуда постучали? - Сначала нет, всем до лампочки было. Это ж Николай Чацкий, у него вечно какая-то срань. Но малолетки прочитали и тащиться стали, всюду эту книгу пропагандировать. Потом начали наряжаться, как мои главные герои, и на улицы с топорами выходить. Ну и дошло до того, что шайка подростков... лет... тринадцать-пятнадцать им вроде было. Сами как спички, но их целая куча, и они с оружием. Так вот, банда малявок какому-то политику на камеру башку отрезала.  - Ебануться. - И теперь мои книги не то что со всех продаж сняли, а мне запретили печататься. Не, мне теперь чуть ли не тюрьма грозит. Пока в суд не звали, но мамки малявок петиции пишут, чтоб меня посадить. Мол, это я им в голову насрал. Это из-за моих книг в них жестокость появилась. А знаешь, что самое обидное?! - он резко выпрямляется, а глаза начинают блестеть. - То, что я вкладывал совсем другой смысл! Я другое хотел сказать! Я как всегда на отрицательном примере хотел продемонстрировать, как делать не стоит, и писал я совершенно для другой возрастной аудитории! Разве тринадцатилетние подростки смогут весь смысл меж строк увидеть?! - Это абсурд. Жестокость - она либо есть, либо нет. Другую книгу бы прочитали и тоже всех резать пошли. - А я о чем! А о чем я, педик! - Ник наваливается на меня и вешает руку на плечо. Кажется, наркотик понемногу стал действовать. - У них же нет примера, понимаешь?! Ну кто им пример? Мамки, раскабаневшие после родов с кастрюлей в одной руке и шваброй в другой? Папки в дырявых семейниках на засаленном в рыбной чешуе диване? С химозными завивками училки, что старше мира сего? Они пример берут с кумиров, Вень. С людей, на которых сами хотели бы быть похожи. Находят такого и за ним идут. И все, что он говорит, готовы глотать не пережевывая. Скажет резать - пойдут резать. Скажет молиться по воскресеньям - так в церквях будет не протолкнуться. Потому что сами-то они не знают, как правильно. Как жить эту жизнь, чтобы быть крутым и чтоб тебя любили. Поэтому и ищут того, кто их за ручку по этому пути и проведет. Ник роняет голову мне на плечо, тихо смеется. Промаргивает блеск в глазах. Потный и вонючий - не помню, ходил ли он вообще в душ за эти две недели. - Виталик не даст тебе сесть. - Я б десять раз сел, мне фиолетово. Даже радовался бы - смогу тюрьму правдоподобно подать. Просто... Я, во-первых, не могу без писательства. А писать и не делиться ни с кем - еще паршивее. Как-то слишком привык к рецензиям и тиктокам с моими героями. Во-вторых... все-таки обидно за молодежь. Не хочу верить.  - Насрать. Насрать, Ник! Это они ебанутые, не ты! И режут из-за своей тупости, а не из-за книг. После "Преступления и наказания" же никто не пошел старух изводить. Так что не будь таким чувствительным. Я тебя правда не узнаю. Кому как не тебе всегда и на все было похуй? - Мне никогда не было похуй на действительно животрепещущие темы. У меня был шанс с такой популярностью у подростков все изменить к лучшему, но я умудрился обосраться и сделать наоборот. И снова за последние пару дней мне захотелось закурить. Я сидел минуту, приобнимал Ника и серьезно размышлял над этим желанием, пока не осознал. Курить мне не хотелось. Было бы правильнее в этой ситуации закурить. Что мне какой-то Игорь и какие-то следователи? Тут пока докопаются, пока все сопоставят. Я могу деньги Даньке кинуть, и он замолчит, а у Ника так не получится. У него ситуация хлеще. О его проебе чуть ли не вся страна знает. Я думаю об этом и чувствую неожиданное облегчение. Пока вдруг не вспоминаю. - А Еву ты помнишь? - начинаю аккуратно и на всякий случай отодвигаюсь. Ник перебирается с моего плеча на подушку. - Какую? - Мелкая рыжая девчонка, на тебя вешалась, когда меня... - А. Еще один отросток неокрепшего детского мозга. - Слушай, она каким-то чудом узнала твой... - Блять. Только не о ней. Веня. Пожалуйста. Только не об этих всех идиотах. - Она вроде адекватная. Книжки твои читает, но резать никого не бежит. - Ты свечку над ней держал? - злится Ник. - А кто нахрен Давида, думаешь, пырнул? Почему никак найти не могут? Не она - так дружки ее наверняка. Они же творили уже самосуд, когда за педофилию его наказывали. Где законом прописано, что педофилов нужно прилюдно избивать? Ева сама сказала, что они все мои книжки читали. Вот и возомнили себя чистильщиками, там как раз об этом. И сцена избиения педофила там тоже есть. А раз до полусмерти отхерачить смелости хватило, то, думаешь, разок пырнуть не хватит? Они раз объяснили - он не понял, все по тому же адресу поехал. Вот и вся, Вень, разгадка. Все они одинаковые. Максималисты сучьи.  - Ты под наркотой рассуждаешь круче Пуаро. - От тебя услышать такое слаще любой песни. Вы с Виталиком не думали как-нибудь устроить тройничок? - Третий точно будет лишним. - Без вопросов, тогда без Виталика, - он лениво тянется и ерошит мне волосы. Хрипло, нарочито сексуально смеется. - Хочешь, в душ схожу? - Давно пора. - Хочешь, вместе сходим? - его большой палец очерчивает мне линию челюсти. - Сходишь ты сейчас только с ума. - Это не я, это марки, - Ник хихикает, но руку убирает. - От них без шуток возбуждение повышается. Я с одной телкой списался пару недель назад. На секс намекает, а я дурачком прикидываюсь, надо б объявиться. Съезжу к ней, развеюсь. - Так зачем были марки? - Ну догадайся, ты же умный. Хочу хотя бы на одну ночь забыть обо всей этой ебучей ситуации. - Помогает? - Пока, как видишь, только бабу охота, - неуклюже встает. - Как говорится... приголубил бы любую, лишь бы все нужное на месте было. Ник закрывается в ванной. Задумчиво я беру пару марок с его ноутбука, кручу в руках и кладу обратно. Кажется, Ник собирался забыть об этой ситуации далеко не на одну ночь. Запретить я ничего ему не мог. Я и Косте ничего запретить не мог - слишком слабохарактерный. А о последствиях с Ником говорить бесполезно. О том, что я на опыте знаю, какой это яд - тем более. Ник всегда начинал злиться, когда с ним кто-то спорил. Уж взрослый мужик. Считает, что так ему легче - пускай. - Ну какого хуя?! - вдруг раздается из ванной, а чуть погодя гремит стеклянный флакон с жидким мылом. Я спешно покидаю его комнату и останавливаюсь перед дверью в ванную. Не успеваю понять, что он сломал - как вопль продолжается: - Какого хуя на меня это все навалилось, а?! Хотел же людям добра, хотел правду показать... Суки малолетние! Книжки начали читать! Все мозги играми растворили, а теперь книжки взялись читать! Лучше б в "Геншин" продолжали задротить! Сво-о-олочи!  Замираю. Начинаю медленно отходить на кухню. - Фанаты ебаные! - восклицает Ник - и наконец замолкает. Я наливаю себе чай и проверяю телефон. А через секунду - давлюсь кипятком. Во-первых, Ева перевела деньги. Во-вторых, по высланному адресу она уже ехала. Охеренно. Нет, без иронии - охеренно! Ник свалит к бабе. Я скажу, что его нет дома. Без него ей у меня торчать не будет смысла, даже выгонять не надо. А деньги у меня! Я и представить не мог, что молодежь нынче такая честная и правильная. Даже неприязнь к ней как-то поугасла. Она ж не виновата не в чем. Просто ребенок, влюбившийся в кумира. Любой на ее месте возможностью воспользуется. Но платить деньги, чтобы разок к нему съездить... А если она мой адрес всем фанатам начнет продавать? И оккупируют мою квартиру миллионы подростков! Адрес менять придется! Да и к лучшему, наверное. Квартиру продам, съеду к папе, на деньги с продажи ему лекарств куплю или в больницу дорогую положу. Буду при нем, стану ухаживать. А Ник... Нику вообще легко. Ему какая разница, у кого снимать? Станет у другого. Виталика я с собой заберу, заодно и с отцом познакомлю, а там и... "Тебе 16 тысяч хватит?" - пишу я Даньке.  На столе лежит арбуз. Зря не накрыл его и не убрал. Теперь по нему мухи ползают и копошатся в мякоти, от семечек не отличишь. Смахиваю их политическим журналом, ножом ныряю в красное чрево, отпиливаю кусок и бухаю в тарелку. Захватываю остывающий чай, иду в зал. Данила отвечает быстро. Он всегда отвечал быстро. Молодец. Так хорошо учится, что из телефона не вылазит. А я его еще адвокатом нанимать хотел. "Здравствуй. На что?". "Ты просил за молчание". "Я ничего у тебя не просил". "Память отшибло?" "У одного из нас - определенно. А еще, вероятно, совесть. Если она позволяет тебе думать, что я готов продать Игоря за шестнадцать тысяч". "Ебать. А сколько тебе надо, 600? Мне машину продать?" "Хоть миллиард, Лазарь. Продавай хоть себя в рабство туркам. Я все сказал. Не заставляй тебя блокировать". Кружка с чаем подпирала колено еще минут двадцать. В тарелку с арбузом снова залетели мухи и закопались в мякоть. В телевизоре сами собой возникли музыкальные клипы, которые так любит смотреть Виталик. Оформил какую-то подписку и настроил так, чтобы в этих клипах играли песни только в его вкусе. В его вкусе был либо жесткий металл, либо полурэп настолько без цензуры, что таких изворотов я не слышал даже на зоне. Я даже не волнуюсь, просто вдруг осознаю. Говорил ли мне Данька хоть раз прямо, чтобы я дал ему взятку? Нет же. Я сам все надумал. И выход теперь только один - Виталику все рассказать. Может, даже не про себя, а теоретически спросить, что делать в такой ситуации. Для друга.  Даже если он все поймет, доказать не сможет и соучастником не будет. А с Евой что делать?! Мне эти шестнадцать тысяч теперь зачем? Я в такси за две недели смогу спокойно столько заработать, не было бы так срочно. А теперь вот еще одна проблема. Пиздец крепчал, деревья гнулись. И хер знает, как от этой проблемы избавляться. Надо было сразу у Данилы все уточнять, так кто ж знал... Кружку с чаем я оставляю на подлокотнике, а кишащий мухами арбуз бросаю в мусорное ведро, которое сегодня вдруг стало смердеть чем-то скисшим. Ник уже лежит в своей комнате. Я заглядываю к нему и спрашиваю: - Во сколько поедешь? - Ни во сколько! У нее, видите ли, друзья. - Какие? - Гости из Краснодара, кровавый прилив, эти дела... Успокойся, мы не поймем. Бабы любят в метафоры. Еще, прикинь, выделываться стала, что я две недели ее игнорировал, а как приспичило... Куда там ей подумать, что я в это время не на Кипрах валялся. Все они, бабы, сволочи, Вень. Везет тебе. Я тоже хотел бы педиком быть. Ему явно хорошо. На лице ни тени былого раздражения, глаза блестят, щеки зарумянившиеся от горячего душа. Он качает закинутой на колено ногой и рассматривает меня со своего места. - Ты точно к ней не поедешь? - присаживаюсь на край кровати. - Оральным ласкам менструация не помеха. - Не-а, Вень, все, меня послали в то место, откуда солнце не светит. Я теперь типичный мужлан со спермотоксикозом. - Страшно представить, как ты настаивал. - А! К хренам собачьим этих телок, - Ник вдруг подскакивает, захватывает меня рукой и обрушивается вместе со мной на кровать. - Ты со мной согласен, педик? - Тебе все-таки лучше? - Да знаешь, что я подумал, - он с удовольствием садится удобнее и снова подпирает спину подушкой. - Ведь я же охереть какой популярный! Вень, а ты представь! Да писатели! Да миллионы писателей мечтают о такой славе, а у меня она есть! Пускай среди школоты, пуска-а-ай! Я же... я же вместо отца им, ты понимаешь? Я второй отец им всем. Святой отец. Николай чудотворец. Я чудо-творец, я творю чудо, я этими, блять, руками - машет перед моим лицом длинными пальцами, - на этой клавиатуре творю настоящее чудо, которое управляет целым поколением! Я лежу на боку и наблюдаю, как раскрасневшийся Ник размахивает руками и вращает глазами. Говорил он раза в три громче обычного и временами срывался на нечленораздельные звуки, но в целом был, кажется, в адеквате. - Ник... - Да, любовь моя? - Насчет Евы. Я сказать все хотел, ты сбивал. - Ну? - Она мой адрес как-то узнала. Я и сам не понял. Нашла меня в интернете; пишет, мол... - Как-то? Вень, как-то? Ник смотрит на меня, сощурясь и даже перестав жестикулировать. Я быстро сдаюсь: - Ну я его ей дал. Мне... - Лучше б батя твоей мамке тридцать два года назад не дал!  - Мне нужны были эти деньги. Срочно. Ты можешь в любой момент жилье сменить. - И как? Выгодно ты продал меня за свое душевное благополучие? - Кому продал, Ник? Херни не неси. Она тебя что, изнасилует?  - Да и правда, - он комкает подушку и яростным индюком умещается в ней, как в гнезде. - Я съеду, и мозги она будет трахать только тебе. Это ты будешь каждый день гнать из дома ее и других фанатов. Это ты будешь объяснять всем им, что предоставить любимого кумира не сможешь. Ну а че? Заодно и навыки отказывать подтянешь. Только я тебе, Вень, следующий свой адрес не скажу, а то мало ли. - Блять. Войди в мое положение. Я... - А ты в мое войти не хочешь?! - Ник швыряет подушку в меня. - Только в твое положение все должны входить! Только тебе должны все сочувствовать! Только у тебя бывает говно, а у других не бывает! Не, другие просто херней страдают от нечего делать, какие ж у них там проблемы, а вот у меня! Я разных эгоистов видал, Веня, но таких... - Не ной. Заебал. Правда. Я журналистам адрес твой продал, не пойму? Это тринадцатилетка всего лишь. Раз ее шуганешь - и не явится больше. - Так шугани! Шугани, Вень! Шугани ты! Ты кашу заварил - сам ее и кушай.  - Шуганул однажды. Чуть не посадили. - А, ну так это не мои проблемы. С людьми ты умеешь общаться, видимо, только когда адреса им за деньги кидаешь. Не стану спрашивать, есть ли у тебя совесть - вопрос риторический. Одно интересно: как я раньше в тебе эту гниль не замечал? Или ЛСД так глаза открывает? Или ты только недавно таким стал? Ник сползает с кровати и направляется в сторону кухни, но останавливается в проеме комнаты и опирается рукой о косяк. - Ляг, - предлагаю тихо и встаю, чтобы дать ему о себя опереться. - Что тебе в кухне надо? Я принесу. - Отмотать мне время надо, чтобы я книгу не писал и фанатов не плодил... принесешь? - он все еще злится, но наваливается на меня, и я снова укладываю его в кровать. - Пидорас, блять. Какой же ты пидорас. Ненавижу тебя. - Знаю. Так что с кухни принести? - Бутербродов принеси с колбасой. А... ты колбасы не купил. Ничего тогда не надо. Дай мне полежать, у меня пол под ногами светится. Я так и не понял, метафора это или пол действительно светился, но послушно встал и вырубил ему свет. Именно в эту секунду во входную дверь тихо постучали костяшками. - Иди! - торжественно восклицает Ник из темного угла. - Шугай ее.  - Ник, я не могу. Ты должен.  - А кому что еще я, интересно, должен?! Кредитов никогда не брал, и при этом - всем должен! - Я ее хоть тысячу раз буду прогонять - меня она не послушает. Ты должен. Она из-за тебя тут. Стук повторяется. Громче и настойчивее. Кошка в коридоре тревожно мяукает. Силуэт Ника садится в кровати.  - Нет, педик, она из-за тебя тут! У тебя с головой все нормально? Нигде не ударялся, не? Ты хочешь, чтобы я под ЛСД с ребенком общался? Соображаешь, что предлагаешь вообще? Она потом друзьям радостно раззвонит, так они, фанаты ебаные, пример начнут брать. Мой кумир марки сосет, это так круто, он такой крутой, давайте мы тоже будем! Я все сказал, Вень. Если в тебе хоть капля человеческого осталась - ты сам исправишь свой косяк. В дверь постучали в третий раз. Если бы я был Штирлицем из отцовских анекдотов - смог бы разобраться с Евой одной лишь проницательностью. Папа, кстати, часто звал меня Штирлицем. Это было его любимое и единственное ласковое слово. Мама умела в уменьшительно-ласкательные лучше и часто звала меня "дурачком", "подгнилышком" и "долбоебиком", но отцовского "Штирлица" я все-таки любил больше. Еву я не узнаю. Впервые она без макияжа, волосы туго заплетены в косу, а из одежды - красная промокшая толстовка и такого же цвета юбка до колен. - Дядя Вениамин, спасибо вам, - говорит она на выдохе, едва я высовываюсь. Слишком сложное отчество, видимо, забыла и выкрутилась "дядей". Обосраться. Уже дядя - и не племянникам. - Здоро́во. - Здравствуйте. На улице сколько жара стояла, а сейчас ливень такой, я с остановки пока до подъезда добежала - вся насквозь...  - Мы не договаривались о встрече. Я тебя не приглашал. А ты не спрашивала разрешения. Я боюсь даже шаг к ней сделать. Даже воздухом одним дышать с ней боюсь, и глядеть боюсь в ее сторону. Дорого мне обошлась прошлая встреча с Евой. Я тоже хорош: начал на нее орать, хватать и угрожать, но теперь умный. Теперь - дыхнуть в ее сторону не посмею. А она пусть что хочет делает. - Я спрашивала, вы не отвечали! А мне срочно нужно было приехать! - Срочно - это когда знаешь, что? Я выхожу из квартиры, льну спиной к стене и прикрываю дверь. Боюсь будто, что Ева сумеет юркнуть в дом - и хер выгонишь потом. Маленьких же трогать нельзя. А мне потом еще и скажут, чего это у вас девочка дома делает. Юркать она, кажется, никуда не собиралась. Только пыталась выжать сырую косу. - Так Николай Ильич у вас квартиру снимает, да? Он вам рассказывал, что произошло? - Как подростки депутату голову отрезали? - Это же ужас, дядь Вень, это такой трэш! Я вам честно признаюсь: мне все равно на политика, мне жалко Николая Ильича, ведь его теперь все ненавидят. В интернете паблик создали... вы же знаете, что такое паблик? Там его массово хейтят, пишут про него гадости, желают смерти... Даже выяснить адрес хотят, чтобы так же с ним поступить, как дети с политиком! - Зря, выходит, дал. Адрес. Как знал. - Ну вы же не кому-нибудь, а мне! - она подскакивает. - Я ему помочь хочу. Я единственная знаю, как. Потому что у меня такие же друзья, я лучше понимаю молодежь, я... Да я всех его фанатов хочу поднять на защиту! Я читала в новостях, в каком он сейчас состоянии. А вдруг что-нибудь с собой сделает? Ему никто не поможет так, как я. Ни вы, ни психологи. Потому что только я знаю, что там творится. - Не нужна ему твоя помощь. Он тебя видеть не хочет. Ни тебя, ни дружков твоих. - Дядь Вень, он просто думает, что я такая же! Но я же чуть ли не единственная, кто смысл "Термитника" понял правильно! Дети, которые издевались над политиками во имя справедливости, в конце становятся еще большим злом, и Николай Ильич это подчеркивает! Он даже описывает их так же, как политиков в начале. И говорят они теми же словами, но карикатурнее! Абсурднее! Он хотел сказать, что нельзя бороться со злом - злом еще большим, просто не писал об этом прямо. А дети... дети же привыкли, когда им все на ладони подносят. Не написано - значит нету! Я всерьез задумываюсь над ее словами. Она это замечает, и ее это радует, поэтому из уст начинает литься еще более подробный анализ книги Ника. Кошка за дверью, услышав наши голоса, начинает орать и скрестись о дверь. Такая она, долго без людей находиться не может, тоскует. А Ник в комнате закрылся. - Ладно, - я ее перебиваю. - Откуда ты знаешь, что он именно это хотел сказать? - Так давайте я у него и спрошу? - Уходи, я сказал. Сейчас же. - Понимаю, дядя Веня, я все понимаю! Визит фаната к кумиру выглядит странно, но и вы тоже поймите! На день рождения я хотела позвать его два месяца назад, и тогда я планировала действительно лишь похвастаться перед друзьями. Но сейчас мне нужно только помочь ему. Никто, кроме меня, его не сможет понять, я вам клянусь! - Не в том он состоянии, чтоб с ребенком болтать. До последнего не хотел говорить, но кончились аргументы. А Ева не смущается ни капли. Даже брови сдвигает. И голос становится старше лет на десять. - Дядь Вень, вы меня за сахарную не принимайте. Я с пьяными людьми общалась три года - и каждый день. Знаете, как мои родители квасили, когда мне шесть было? Вы таких, скорее всего, и не видели никогда, хоть и дяденька, и тоже пьете, наверное. Одна баба Алла меня спасти пыталась из этого трэша, к себе увозила, на папу с мамой ругалась... Вы бабу Аллу знаете же, да? Она говорила, вы грузчиком у нее в магазине работали. Ее усилиями папу с мамой лишением родительских прав припугнули, и они сразу пить бросили. Испугались меня потерять с Лизой. Баба Алла теперь вообще пьяниц не выносит, бомжей, зэков всяких. Я понимаю ее - такое увидеть! И я теперь тоже не выношу. Люблю ее больше всех, наверное, да и она нас с Лизой тоже. Это я к чему все - меня никаким состоянием не испугаешь, и с пьяными я разговаривать умею, а за пьянство Николая Ильича не осуждаю. Другие бы не просто пить, а колоться стали от такой жизни. Я только замечаю, что уже минуты три кусаю губу, пялясь в сдохшего таракана у моей ноги в шлепанце. Кошусь на лестничный проем. Уже скоро должен вернуться Виталик. - Дядь Вень! - торопит меня Ева и чуть не прыгает на месте. - Вы только пустите! Только дайте его увидеть! Он скажет уходить - и я сразу уйду, вот прямо в ту же секунду. - Он тебе с порога это и скажет. Можешь уходить уже сейчас. - Пожалуйста! Я вас очень прошу! Не ради себя прошу, ради Николая Ильича, он же друг вам? Вы будете жалеть, если с ним что-то случится? А она даже не напоминает про деньги. Другая бы сразу козырнула: мол, я бабки вам перевела, вы мне Ильича подавайте. А эта честная. То ли понимает: я сразу напомню, что договаривались мы только на адрес. То ли совесть есть о таком не заикаться.  - А родителям че скажешь? - хриплю. - Как объяснишь, зачем поздним вечером к мужику поперлась? Мне почему-то кажется, что им похуй, писатель он или хер собачий. - Дядь, вы не шарите, - Ева веселится. - У нас сейчас вообще не принято родителям правду говорить и чем-то личным делиться. Они думают, я к подружке пошла. - И зря. Случится че - хрен спасут. - Да все нормально, я даже такси вызывать не стала и на автобусе приехала, остановка в двух шагах. Ну пожалуйста! Ну как только он меня выгонит!.. - А скажи, - вдруг прищуриваюсь, - ты его как вообще воспринимаешь? Только как кумира? Ева заливается смехом. Искренним таким, припадочным. - У молодежи, - пытается она объяснить мне сквозь хохот, - сейчас модно писать о кумирах... ну... типа, он мой муж, я бы за него вышла, я бы с ним... Но на самом деле этого никто бы не хотел! Все просто так пишут, в шутку. Я тоже пишу, но всерьез об этом никогда не думала. Николай Ильич, кстати, и не против даже. Он фанфики про себя читает и лайкает комментарии, в которых говорят про его сексуальность. Я вспоминаю вонючего лохматого Ника с пустым энергетиком между рваных коленей, и единственным ответом на эту новость вертится лишь уместное всюду "Ебануться". Таким Ева его сейчас и увидит, сильно разочаруется? А если и разочаруется - быстрее уйдет. Почему-то эта мысль показалась мне здравой и даже дала надежду. Ничего, увидит своего любимца обдолбанным и уставшим - сразу таскаться к нам перехочет. Она ж за образ его полюбила. Бунтаря полюбила с черными кудрями и выразительным взглядом на студийных снимках. Ну как, останешься ты ему такой же преданной, когда настоящего Ильича увидишь? Захочешь спасать? А если не испугается... Нику сейчас правда помощь нужна. И кажется мне, что именно эта девчонка сможет его понять и дать надежду, что не все его фанаты тупые школьники, неспособные уловить истинный смысл "Термитника". - Иди, - приоткрываю дверь квартиры и киваю в сторону проема. Ева светится - то ли от счастья, то ли оттого, что луч света из квартиры заливает ее конопатое лицо. Протискивается аккуратно, разувается на коврике, кеды ставит у краешка, на линолеум наступает на цыпочках. Виталик как раз убирался вчера, хоть не стыдно. - Но как только он выгонит... - предупреждаю. - Да-да-да, я помню! Спасибо вам большое. - И это... Ты... Деньги можешь забрать, короче. Они мне все равно не понадобились. Стоящая у зеркала Ева удивленно оборачивается. Улыбается: - Да я все равно уже родителям сказала, что потратила их. Они мне не нужны. Пусть у вас будут, вы мне офигеть как помогли. - Ага. И еще - ты прости. Ну... за прошлый раз. Когда я схватил. Я зла не хотел тебе. - Все нормально, дядя Веня, я не обижаюсь, вы хороший человек. Не знаю, верно я поступил или нет. Мне остается только проследить за юркнувшей в комнату Ника Евой и опуститься в кресло в зале. Раскатистая музыка из телевизора бьет по ушам, на экране мелькают кровавые картинки. Клип снимали на скотобойне. Английский не понимаю, но уверен, что и текст там тоже про скотобойню. Одни танцующие коровы без голов чего стоят. У Виталика интересный вкус. Но даже через рев рока слышу, как кричит из комнаты Ник.