Сволочь с иконы

Мы с Виталиком и Ником уже два часа ехали на похороны. За рулем был Виталик: на улице хлестал дождь, и в такую погоду я сесть за руль новой машины побоялся. А Ник на права никогда не сдавал, поэтому сейчас примостился на заднем сидении и пытался поймать сеть.  - Даже е-шка не ловит, - вздыхает Ник и кутается в плед. В сегодняшний дождь он до последнего не верил, поэтому вырядился в черную майку и шорты. А сейчас размотал сложенный плед, который Виталик вез отцу. - Педики. Кругом дома, нет бы интернет сделать. - Зачем тебе интернет в машине? - интересуюсь. - Музыку слушаю. На самом охуенном моменте оборвалась. - Я могу свой к машине подсоединить, у меня скачанная, - предлагает Виталик. - Ой, нет. Твои треки про еблю мамок в саундтрек дороги на похороны не впишутся. Виталик смеется, качнув головой, и останавливается перед опустившимся шлагбаумом. Где-то впереди, в беспросветной дождевой гуще, мелькают мутные красные огни. Вдали слышен сигнал поезда. Дворники колотят по стеклу как сдуревшие. - Виталь... - вздыхаю, вдруг в секунду словив странную смелость. - Я спросить тебя кое о чем хотел. - М-м? Что говоришь? - Виталик выключает жужжащий обогреватель. - Я говорю... что, если... - Секунду, Вень, - он отвлекается на взорвавшийся мелодией телефон и берет трубку. Я прикрываю глаза. Впереди с громыханием проносится поезд. Как вспыхнула смелость - так и погасла. Теперь мне снова страшно. Снова передергивает от одной лишь мысли о возможных последствиях, поэтому я не думаю. Слушаю поезд и мягкий голос Виталика. - Да-да, я звонил вам вчера - спасибо, что перезвонили. Напомните, пожалуйста, свое имя. А, Диана Алексеевна? Чудесно. Вы извините, я за рулем, как насчет созвониться завтра в пять? Скорее срочное, чем нет. Ну послушайте, давайте я завтра вам и объясню, по какому поводу, хорошо? Отлично. Большое спасибо за понимание, до связи. Так что ты хотел спросить, Вень? - Ты всегда обзваниваешь клиентов со своего номера? Есть же глушилки всякие. Даже у курьеров сейчас номер скрыт. - А это не клиент, - отмахивается Виталик и наконец трогается. - Это по поводу дома. Ты хотел что-то спросить? - Перехотел. - Все нормально? Ты напряженный последние дни. Это из-за той рыжей девочки? То ли из-за стараний Мальцевой, то ли из-за той перебранки с Евой у подъезда - но менты приехали ко мне в первую же очередь. Начали выяснять, по какому поводу меня тогда задерживали, принялись все ворошить и поднимать. Телефон просили показать, но разломанный телефон мой остался где-то в районе московских мусорок. Я в трансе был, с полицией общался Виталик. Не помню, что он наговорил им, но они уехали и больше не появлялись.  - Из-за нее, - выдыхаю честно. - Тебе пора перестать переживать о преступлениях, которые ты не совершал. Они тебя даже не подозревают, а ты весь уже изнервничался. Пусть тормошат кого хотят. Главное, помни, что это точно не ты. И дыши спокойно. А дети всегда пропадали и будут пропадать, тем более в переходном возрасте. Сбежала куда-нибудь к парню и все. Виталик не знал, что Ева приходила в тот день к нам. И полиция не знала. А вот Ник знал. Если б не наушники, он бы и сейчас мрачно нас слушал. Несколько раз после прихода ментов переспросил меня, точно ли она уехала тогда. Я подтвердил. А он тогда стал переживать, что зря мы ее ночью домой отпустили. Нужно было родителям позвонить, чтоб забрали - не случилось бы ничего. О том, что она вообще к нам приходила, я убедил его молчать. Во благо нас обоих. - Я вот что спросить хотел... - снова решаюсь и перевожу взгляд на Виталика. - Смотри, а... Теоретически. Просто интересно. Если бы убийства были законны, ты бы как к ним относился? Виталик аж руль выпускает, чтобы развести руками. Вздергивает брови: - А кур рубить на мясо законно? Ты как к ним относишься? - Мне похуй. - Совершенно с тобой солидарен. - Но что было бы, если бы убийства узаконили, это же... хаос? Все бы стали друг друга резать. - До первого государства и первого закона все так и делали. И все животные сейчас так делают. - Так никого не останется. - О нет, останутся сильнейшие. Кто будет заниматься спортом. Они выживут. А те, кто на диванах день ото дня валяется... Отбраковка слабых, общество сильнейших. А с чем связаны такие теоретические вопросы? В тебе снова зашевелилась потребность поговорить о Господе своем милосердном и порассуждать о грехе и добродетели?  Виталик любил спорить со мной о Боге и всякий раз, когда заходил диалог, обожал спровоцировать меня на словесную дуэль. Мы не ругались, а аргументированно отстаивали свои точки зрения. В конце каждой такой дуэли я неуверенно мычал, что Виталик прав - на том и расходились. Но сейчас - не одна из них. Сейчас я запутался. И мне нужно увидеть правду. Мне нужно услышать самое авторитетное мнение от самого авторитетного человека. - Тогда убийство не грех? - спрашиваю я с надеждой, а сердце сжимается. - Не грех. - Почему? - Потому что греха нет. Если есть Бог, то почему он не карает волка, который загрыз овцу? Почему не карает мясников? Человека, прихлопнувшего муху? Чем убийство мухи от убийства человека отличается? У кого мозгов больше, за того и кара страшнее? Так, что ли? Или тут играет роль эта мифическая "душа"? Так докажи мне, Вень, что у мухи нет души. У человека - да, у мухи - нет. Ну и что, что говорить не умеет, живое же существо. Или у немых тоже нет души? Дискриминация, Вень. А если всех одинаково, то все мы - грешники, и все в аду окажемся. Кто за муху, кто за ребенка. Тогда и смысла нет заповеди блюсти. Бог покарает всех. Да и кто он, твой Бог?  - Иисус?  - А почему Иисус, потому что ты в России родился? А если бы в Греции - ты молился бы Зевсу или Аиду? Религия - это культура народа, и уважать ее нужно исключительно как культуру. Каждый народ придумал себе своего бога и свои грехи. Почему у нас женщины не носят хиджаб? А вдруг они все навлекают на себя страшнейшую кару божью? А почему мы не сжигаем вдов вместе с их мужьями, ведь так принято в Индии - неужели в загробном царстве они теперь поодиночке будут? Почему у каких-то народов до сих пор каннибализм - норма? Почему, Вень, ты молишься Иисусу, а не Ра? И что там все-таки после смерти: перерождение, чистилище, ад и рай или существование призраком на месте своей гибели? Почему у всех разные боги? Или они как министерства у нас? Министерство образования, министерство культуры. Так и тут: за русскими следит Иисус, за индийцами Ганеша, а за японцами Идзанаги. А то работы-то на одного дохрена, нужно делить. Сидят у себя на небе и мертвых от живых сортируют да санкции в виде кары шлют. Явление, состоящее только из субъективного, объективным быть не может. Границы религии размыты и неточны. В каждом священном писании - свое. И все - разное. А законы прописаны в одной книжечке, и сформулированы они однозначно и четко. И наказание за их нарушение все-таки реальнее, чем божья кара. Убил - тебя посадят. Поэтому не убивай. - Я не верю в ад. Я не верю в землю на третий день, и в Бога я не верю. Я не верю в религию и церковь. Я верю в мораль и совесть. Мне... страшно, Виталь. С каждым днем страшнее. Я боюсь человека, которым я стал, мне от себя противно. Я хотел бы так много тебе рассказать. И понимаю, что никогда никому это не расскажу. Я всегда пытался все делать правильно и как-то по совести, но... Блять... - Сходи в церковь, - предлагает Виталик и заезжает на узкую улочку с низкими домами. Вздрагиваю. - Шутишь? - Нет, правда. Тебе нужен совет, но я советом точно не помогу. Сам знаешь мое отношение к Библиям. Тебе священник нужен, он в этом вопросе компетентен. Но смотри, чтоб тебе там голову не задурили. Они любят выдумывать волшебные свойства картинкам богов в рамке и продавать их за миллион. Виталик останавливается у дома - единственного дома с сайдингом среди свиты серых от потемневшего дерева избушек. От вида сгрудившихся в одну кучу, как тараканы, машин, становится неуютно. Так много всегда либо на свадьбу, либо на похороны. Ни то, ни другое я не любил. На всех свадьбах отец за неимением других сыновей желал поскорее погулять на моей, а на похоронах - даже незнакомого пятиюродного дядьки - всегда веет смертью. И все рыдают. И тебе некомфортно, потому что не рыдается.  Только выхожу из машины - как в морду килограммами хлещет дождь. Ссутуливаюсь, натягиваю капюшон, который за пару секунд успевает насквозь промокнуть. Начинаю слепо брести, ориентируясь на тротуар с разломанными досками под ногами, пока Виталик не цепляется за рукав и не тянет в правильном направлении. Чуть погодя сзади хлопает дверцей машины Ник. Видимо, упаковал и наушники, и обратно плед. На нас начинает рваться грязная сырая собачонка, натягивает цепь, но до меня не достает. А во дворе под навесом нас встречают люди. Все в модных плащах, ухоженные - на круглых бабок из фильмов о русских деревнях не тянет ни одна. Правда, один из мужчин выделяется, уж больно похож на Виталика. Только лет на тридцать старше и в квадратных очках с толстой черной оправой. Когда этот мужчина делает шаг прямо в дождь и безвольно вешается Виталику на шею - мысленно усмехаюсь, что ДНК-тест иногда не нужен. Виталий-старший плачет. Так киношно, под дождем, без опоры сына рискуя упасть в лужу. И вот мне снова некомфортно. Здесь горе у людей, собрались только родственники. На кой я, хер с горы, тут сдался? И пускай мне не так стремно оттого, что не рыдается - потому что Виталик гладил отца по спине с совершенно умиротворенным выражением. Все равно не готов к вопросам родни, кто же я такой и зачем же я приехал. - А Валера стал! - слышу позади низкий женский голос. - Валера - погляди, какой стал! - Он Виталя, - отвечает мужской. - А это он разве? Тот вроде дцпшник был. - Ой, уйди. Ты при Виталь Егорыче не ляпни, дцпшник. Здоровый он был, мозгом здоровый, умненький.  - Страшненький. Этот парень как парень. - Уйди! Глаза совсем зазыркал! У тебя очки там есть? - Где - "там"? - В машине! - Очки у меня "там" есть. - Так иди надень! Вон, ближе подходит, смотри! Да куда смотришь, на лицо смотри!  - Смотрю. И не он нифига. Тот инвалид был, я лет шесть назад приезжал. Лица нет, одна черепушка, весь в шрамах и болячках. Виталик ныряет под навес, и голоса деликатно затыкаются, но всего на пару секунд. Затем женский - уже слаще и любезнее - восклицает: - Валерочка, ты, что ли? Виталик останавливается, чтобы улыбнуться. Отца аккуратно сажает на скамейку. Со всеми гостями обменивается коротким рукопожатием и отвечает: - Я Виталя, теть Зой. Как и папа. Вы меня еще в детстве путали. - Ты! Да как же ты таким крепким стал, а? Я ж тебя худющим помню! Скакал с мячиком и цвета радуги заучивал. До сих пор эти цвета радуги в ушах стоят... Ой, Виталечка, ради бога, извини и прими мои соболезнования. Тебя как увидела - и совсем забылась, ты же жених совсем. Может, и не для города, но в деревне точно был бы первый парень.  - Немного, - усмехается Виталик. - И правильно, Виталечка, что держишься. Умничка, надо держаться. Мертвым больно, когда по ним плачут. Ты с Коленькой приехал, да? Колю-то тоже не узнать! Чувствую, что говорит это она мне в спину, и медленно оборачиваюсь. Встречаюсь с черными глазами под черной пластиной пластмассовых ресниц - и хриплю: - Я Вениамин. - Ой, уйди! Да что ты будешь делать, совсем в именах запуталась. Венечка, миленький, а ты-то какой стал, глаз не оторвать! Я ж помню, как маленьким бегал и все книжками хвалился. Нас с Петей в кресла садил и романы свои зачитывал, не помнишь? Я до сих пор, Венечка, помню, про мальчика историю, который людей сжигал. А мы с Петей, значит, уснем, а ты будил нас... не помнишь? Говорят, ты знаменитость теперь, печатаешься, да? А я всегда знала, что Донцову переплюнешь! Венечка, а ты же вроде кучерявенький был? - Николай... - чувствуя, как в горле першит все сильнее, выдавливаю я и указываю на Ника, который под навесом бани разговаривал со своей матерью, - там. - Уйди! Не врешь?! Вот тетя Зоя дура старая. А ты тогда, Венечка, кем будешь? - Он со мной, - Виталик берет меня под руку, и я напрягаюсь. - Он друг мой близкий. Лицо тети Зои само теперь поочередно загорается всеми цветами радуги, а в глазах со скоростью света сменяются эмоции от непонимания до отвращения. Всем видом продемонстрировав, что радуга в любом виде ей противна, она накидывает капюшон и перебегает из-под нашего навеса под навес к Нику. А Петя, кажется, ничего не понял. И угрюмо продолжал стоять на своем месте. В дом я так и не зашел. Виталик уже успел несколько раз прошмыгнуть в дверь и обратно. Ник все не отрывался от разговора с матерью и не реагировал на других. Причем по жестикуляции было видно, что он словесно расписывает ей гениальные сюжеты своих книг, вот настолько хорошо я его выучил. А я умостился на лавочке - настолько низкой, что колени мои в сидячем положении были чуть ли не выше головы. Сидел и курил. Больше разговаривать ни с кем не хотелось. Не то что разговаривать, даже на глаза попадаться. Обязательно спросят, кто я такой есть. И все как-то вокруг правильно и по-семейному. Такой семейный двор и такие семейные разговоры. Я это будто украл. Я втягиваю это все вместе с дымом и не могу перестать думать, что скоро все это оборвется. Почему-то не мог отделаться от мысли, что все-таки сяду. А тюрьма для меня теперь аналогична смерти. Я боюсь умирать. Я видел, как выносили гроб, и даже помог ритуальщикам его загрузить. Один из мужиков спросил меня, приняв, видимо, за родственника, смогу ли я ветки кидать.  - А че, до сих пор кидают? - охреневаю. - Семья попросила.  - А зачем? - Мужик, я не ебу, мое дело гробы перевозить. Вроде как чтобы покойник дорогу домой не нашел. Суеверие такое. Так сможешь или нет? Ветки заготовлены. В машину просто сядешь сзади и кидай потихоньку. - Я не родственник. - А родственникам и не положено. Знакомые должны, соседи. - Смогу. Как-то это меня успокаивает. Вроде... дело полезное делаю? Виталик мне по крови чужой, а мать его - тем более. Но словно это я ставлю точку в ее жизни. И сразу ощущение, что не такая уж у меня жизнь и бессмысленная. Жаль, священник отпевать не приезжал. Может, действительно бы легче стало. Остро я сейчас в этом нуждаюсь. Мне говорят сесть в чью-то машину. Там и вправду заготовлена кучка еловых ветвей. Пока кидаю их - легонько, по одной - словно и сам потихоньку очищаюсь. Словно с ветками выбрасываю всю хуйню, которую я совершил. И хуйня эта падает в грязь, и растаптывает ее похоронная процессия, и вот уже не видно веток в коричневой каше. На самом кладбище стараюсь держаться ближе к Виталику. Ник все равно с матерью, а кроме них двоих я здесь никого не знаю. И похуй, что там обо мне подумают. Среди них всех только от Виталика сочится спокойствие. Он не против. Даже делает попытку взять меня под руку, но я решаю, что это слишком, и с виноватым взглядом делаю шаг назад. Виталик понимающе улыбается. Весь процесс мы стоим рядом. Лишь два раза он отлучается, чтобы аккуратно коснуться губами лба усопшей и чтобы бросить в могилу три горстки земли. Дождь прекращается окончательно, наверху даже вылупляется из туч солнце. Трава вокруг начинает блестеть, а осенние деревья становятся рыжими и даже красивыми. - Надо оградку поставить, - рассуждает кто-то из мужиков у могилы. - И скамеечку. Чтоб родня приезжала и сидела. - А кто у нее родня-то? Муж да сын. - А че столько людей тогда? - Да разве ж это люди? Это так, выпить на халяву да от города на природе отдохнуть. - А сын? Как с армии вернулся - говорят, тоже городской теперь. - Вот сын у нее, говорят, золотой. Она при жизни сколько им хвалилась, батя сколько хвалился. Пить - не пьет, курить - не курит, слова злого не скажет, матом не ругается, драк и дебошей никогда не устраивал, с законом проблем не было, спортом занимается. Кто знает его - все в пример ставят. Сейчас куда-то в банк устроился. Правильная профессия, знает человек, где деньги, туда и пристроился. Мой-то дурак как в город вырвался - стал блядей снимать да по барам шарахаться. По профессии не пошел - художником, говорит, буду. Сидит сейчас, рисует что-то, а как деньги надо - так к папе на коврик. У самого-то нет нихера, кто сейчас на картинках подымется? Жаль, не приехал. Я б парня Веркиного ему показал, чтоб пример взял. Может, задумался бы человек. А меня почему-то пробивает на слезы. Вот так, внезапно, посреди бела дня. Смотрю на небо - и глаза слезятся, и слезятся они не от солнца. Просто вскрываются какие-то детские воспоминания. И мне больно от слов, потому я, оказывается, всю жизнь мечтал, чтобы обо мне так сказали. Чтобы в пример хоть раз поставили. В пример ставили, но только "Не воруй, а то сядешь в восемнадцать, как Лазарев" или "Учись, ты же не хочешь быть безработным, как Лазарев?". Я впервые увидел Виталика и сразу захотел быть на него похожим только потому, что тогда с меня, может, тоже бы брали пример. "Отсидел человек восемь лет, образования нет, но смотрите: спортом занимается, фигурой хорош, за собой следит и при работе прибыльной!". Я же правда пытался к этому идти, я... Я правда пытался быть хорошим. Кто меня назовет хорошим теперь? Теперь, после случившегося? Я трус, но боюсь я, оказывается, не тюрьмы. Боюсь пасть в глазах людей ниже, чем было. И отец - единственный человек, который с самого начала был за меня и защищал перед другими - от меня отвернется. Ира отвернется. И Виталик отвернется. Может, проводит до отделения, поможет грамотно составить чистосердечное и упакует вещи на зону, но после этого навсегда из моей жизни исчезнет. Мне так страшно. Я не хочу быть одиноким. Я всю жизнь испытывал такой животный страх перед людьми и с такой животной жадностью к ним же тянулся. Я бешеной псиной защищал племянника: он был единственным, кто регулярно ко мне приезжал и кому до меня было дело. Я Даньке позволил у себя остаться, потому что в его компании чувствовал себя нужным. И вот теперь, когда меня снова вроде любят, я не могу опять стать для них законченной сволочью. Я так хочу очиститься. Так хочу, чтобы ничего этого не было. Так хочу в очередной раз начать жизнь с чистого, правильного листа. Но кто, блять, ручается, что и этот чистый лист я не заляпаю кровью? - Вы не таитесь, милый, - вдруг приобнимает меня сухая женщина - серая и древняя, как сама старость. - Плакать мужчинам нормально. Когда душа умирает, по душе все плачут, но горше всех - сама душа. Покойной, милый, еще тоскливее. Видит всех, кого любила, но вернуться уже не может. Не может мертвый с живыми по одной земле ходить, хоть и страшно хочет. Я вздрагиваю. Слезы быстрым движением смахиваю и начинаю искать взглядом Виталика. Он стоит поодаль, отвернувшись ото всех и облокотившись на чужую оградку. У его ног вьется маленькая бездомная собачка. - Люди разъезжаются, - подхожу к нему и трогаю за плечо. - Не замерз? Может, поедем? Сейчас поминки будут. Виталик молчит. Собачка от моего появления совсем разыгрывается и наскакивает мне на ногу, пачкая джинсы грязными лапами. Легким пинком пытаюсь ее отогнать, но Виталик вдруг оборачивается и спешно выдыхает: - Нет, стой! Не надо. Пусть крутится. Я смотрю в его глаза и впервые вижу их... воспаленными?  - Все хорошо? - осторожно спрашиваю. - Да, прости, я... Просто... - он утирает слезы с ресниц и пытается улыбнуться. - Просто вдруг вспомнил, как мама маленьких собачек очень любила. Больших боялась, а мелких... Говорила, что умрет - и маленькой собачкой станет. Я не верю в перерождение и слова ее забыл, а сейчас увидел этого щенка... Что она на кладбище делает? Чья она? - Мама умерла три дня назад, а собаке минимум месяцев шесть. - Я знаю, знаю! Я ничего не хочу сказать, просто... Знаешь, когда долго получается держаться, однажды все равно накрывает. От самой незначительной мелочи. От воспоминания. До этого было ощущение, что она уехала просто, и я его подпитывал. Я очень не люблю проявлять эмоции, как ты заметил. Не на людях. - Почти все уехали. Если я... - Тебе я верю, - обрывает. - Прости меня. - За что? За эмоции? - За то, что знал меня непроницаемым, олицетворением невозмутимости, но на самом деле я совсем ведь не такой. Я хорошо научился держать маску на людях, только иногда она все равно может дать трещину. Мне стыдно за себя. Вместо слов я его обнимаю. Он тут же прижимается влажным лицом к груди. Больше не плачет, только тяжело дышит и дрожит, от моего тепла пытаясь согреться. Скидываю с себя куртку и оборачиваю в нее плечи Виталика. А потом большими пальцами утираю слезы с его щек, чтобы никто больше его таким не увидел. И похуй, что о нас там подумают.  - Поехали? - спрашиваю. - Поехали, - улыбается. Ни с отцом Виталика, ни с матерью Ника пообщаться мне так и не удалось. И если с матерью Ника пересекались мы и раньше, то отец моего парня до сих пор был для меня загадкой. Я думал познакомиться с ним, но не при таких обстоятельствах. Снова стыдно. Он вряд ли со мной заговорит - слишком погружен в свое горе - но стыдно все равно. Даже в глаза ему смотреть. Не знаю за что. Словно за свое существование. На поминках еды совсем немного, вдвое больше - водки. И водкой этой с удовольствием баловались все. Не пил только Виталик - потому что за рулем. Ник - потому что предпочитал энергетики, а алкоголь и тем более водку с пренебрежением звал тошнотворной мерзостью. И я - чтобы хоть где-то выглядеть непьющим и правильным. - Ой, Виталь Егорыч, я сегодня сына вашего увидела! - прорезается где-то с противоположного конца стола голос тети Зои. - Каким красавцем вырос, я поражена! Сильный, крепкий, с мужским очарованием... есть у него подруга-то? - Нет, - сипит отец Виталика. - Уйдите, Виталь Егорыч, а почему?  - Сын кого попало не выберет. И отношения ради отношений не начнет. Если найдет кого - то только правильную и порядочную. Таких сейчас мало. - А друг его, с кем он приехал, это кто? - Это его арендодатель. Виталя как с армии вернулся, сразу знал, что в городе жить будет. В ипотеку влезать не хотел, снимать решил, Коля ему Вениамина и посоветовал. Сильно сдружились. Вроде никто на меня не смотрит, но говорят обо мне, будто меня и нет здесь. Ну и я тогда на них смотреть не буду. Ковыряюсь вилкой в картофельном пюре и рассматриваю котлету. - А матушка, царствие ей небесное, как отнеслась, что он в город перебрался? - Как могла отнестись? Вера его обожала. Он был светом для нее, смыслом в жизни. Все его решения всегда поддерживала. - Ну надо же, а, и ведь выходила. Помню, каким слабеньким был в детстве. И выходила ведь! - Он сам себя выходил. - Уйдите! - Он родился когда, мы в другом доме жили. Я, дурак, кредит взял, захотел ребенку побольше - въехали в кирпичный, двухэтажный, чтоб места было много. Не знал я тогда, что сын слабенький совсем родится. Дом холодный был, кочегарка не отапливала совсем. И зима, Зоя Тимофеевна, вы представляете - и выстывший дом! Как холодильник. Вера Витальку в свою шубу укутывала и качала, чтоб согреть. Сама в сорочке сидит, а его в шубе качает. Не помогла шуба, все равно застыл. - Сколько ж ему было?! - Года не было. Весь красный лежит, температурит, жаром пышет, дышать не может. Вера слезами обливается, в скорую звонит, врачи не едут - машин, говорят, у них нету. А свою я продал, чтоб на дом этот чертов наскрести.  Пошли по соседям, кто с машиной, просим довезти - нас нахуй шлют. Кое-как сама температуру сбивает ему, а он... такой спокойный-спокойный лежит на руках, не плачет. Задыхается, глазами не видит ничего, а плакать - нет, никогда он не плакал. Ни маленьким, ни потом. Врачей дождались все-таки, а они с порога и говорят: "Вы чего звонили-то, он у вас мертвый уже". Представляете, каково нам с Верой было такое услышать? Виталя не дышал уже, не кашлял, но горячий еще был. Вера давай их молить: увезите, откачайте, дайте что-нибудь, спасите... Кое-как уговорила, а это врач! Сейчас бы врача за такое сразу посадили, а этой закон был не писан. Но увезла, откачала. Живой он оказался, ошиблась. В себя потихоньку пришел. Болеть потом, правда, стал. Что ни неделя - болеет. Нет бы одним чем, всегда всем разным. Во второй раз такую серьезную заразу схватил лет в пять. Даже я, греха не скрою, думал, помрет. Верка над ним ревет и молитвы читает, а Виталя сам ее и успокаивает. По голове гладит, голоса нет совсем - охрип - а шепчет: "Не плачь, я не умру". Снова чудом спасли. Как клещ в жизнь вцепился. Не умру, говорит, и все. Как Вера в больницу к нему приехала, он, весь в шлангах, первым делом серьезно так в глаза ей посмотрел и: "Я же обещал, что не умру".  Виталик, кажется, и вовсе разговоров о себе не слушает, просматривает что-то в телефоне. А вот я слушал, и скрыть любопытство мне было нечем. - Дальше сам за себя боролся. Лучше Веры запоминал, что врачи на приемах говорят, рецепты их хранил и все до буковки соблюдал. В аптеку она только с ним ходила: он всегда помнил, какие лекарства ему нужны. Так мало того, что лечился, он успевал и Вере помогать. Болеет, а все равно посуду помоет и полы подметет, пока она не видит. Увидела б - отговорила бы сразу. Учился прилежно, учителя его обожали, в пример ставили. Ровесники не любили, конечно, они отличников и не хулиганов всегда обижают. Вера его научила внимания на них не обращать, страха и ненависти не показывать. Дети же как звери: им страх покажешь - они сожрут, а спокойным останешься - и отцепятся. Какой интерес им робота мутузить? В музыкалку ходил, пока та не закрылась - единственная на селе. Не было больше кружков, а Виталя-то был любознательный, всему хотел научиться! Единственная его радость тогда - факультативы в школе, да что там за факультативы? Только оригами да кулинария на трудах у девочек. Спортом потом увлекся, а физрук у них ленивый был. Сам Витальку дразнил, никакие секции не проводил - Виталя, может, смысл бы себе в этом нашел? Не проводил ничего. Я тогда ему в своем старом сарае спортзал организовал. Сам тренажеры из дерева выстругал. Скамеечку сделал, чтоб штангу можно было тягать. Мешок с песком на цепь повесил вместо груши, перчатки боксерские ему купил. Он до кровавых кулаков занимался. С мальчишками потом дворовыми познакомился. Пацаны помладше, Виталя у них был за тренера, они во всем его слушались. Где ж, Зоя Тимофеевна, еще такого ребенка золотого найти можно? Нигде не найдете. Все последнее ему отдавали, а он возвращал нам вдвойне. - Уйдите! А что сейчас? - И сейчас таким остался. Единственная моя опора. Ничего для него не жалко. Смотрю на него и... не поверите, никогда верующим не был - но хочется Бога благодарить, что подарил такого сына. Я ж далеко не пример, да и Вера не без грехов за душой была - и как тогда Виталька таким вырос? Вера вот померла, один он у меня остался. - Вы не горюйте, Виталь Егорыч! Мертвым больно, когда по ним горюют. Вы мужик хозяйственный и работящий, да за вас любая вдова замуж не пойдет, а побежит! - Вот похороны Веры еще не закончились, а вы меня уже жените. Не стыдно? - Да что стыдного-то, Виталь Егорыч, мы о вас ведь переживаем! Правда, Петя? Виталечка в город уедет к своему арендодателю, вы тоже уезжать хотите, дом пустой будет стоять. Напрягаюсь. Пустой дом в деревне? Да еще и наверняка в собственности Виталика? Смотрю на него. Он продолжает сидеть в телефоне. А что, если предложить переехать? Подальше от суеты, подальше от родителей Евы и Мальцевой, подальше от ментов? Квартиру оставить Нику... Но Виталя о городе мечтал. У него там работа. Просить бросить ее и сорваться ради меня даже не эгоистично, а мразотно. Я рассуждаю уже как Эмиль, который просил меня бросить учебу, лишь бы я уделял ему больше времени. - Вам какое дело до моего дома? - Виталий Егорович начинает злиться. - Так дом же хороший! Вы его либо продайте... - И речи нет. - ...либо возродите! Такой хороший палисадничек, такой огромный огород. В одиночку сложно, конечно, а Виталечка в город уезжает, так я вам и предлагаю... - Что вы мне предлагаете? - Женщину, конечно! У моей знакомой два года назад умер муж... - А у меня три дня назад - жена. Я с ней всю жизнь вместе прожил, зачем мне другая? - Уйдите! Вы серьезно собираетесь верность мертвому человеку хранить? Это его добивает. Он не кричит и не психует. Медленно возвышается над столом - и со строгостью выносит: - Поели, попили? Помянули? - Виталь Егорыч... - На выход. - Не будьте вы как ребенок! - Ночевать тут собрались? Пусть родня остается, остальным здесь делать нечего. До утра вас привечать и ждать, пока всю водку выжрете, я не буду. А я кто? Я же тоже не родня, хоть водку не выжирал и до утра оставаться не собирался. Смотрю на Виталика в поисках поддержки, и тот мне кивает. Все нормально, мол, успокойся, решим. Все, хоть и спорят, но потихоньку встают и начинают собираться, а мне сидится все волнительней.  - Дарья, поднимаемся! Поднимаемся, уезжаем! Роман Борисович, живо, живо! Мне тоже отдохнуть надо. Вениамин, а вы что сидите? Сказано всем было! Я не успеваю ответить. За меня отвечает Виталик: - Веня останется. - Я понимаю, что он твой друг, - Виталий Егорович раздражается даже в адрес любимого сына. - Но я устал. Морально устал, физически устал. И хотел бы в своем доме видеть только тебя, Колю и Надю. - Это и мой дом тоже. И в своем доме я бы хотел видеть еще и Веню. Если он тебя так напрягает, то и я уеду вместе с ним. Хотя странно: он не ребенок, кормить и мыть его не надо, сам помоется и поест. А доставать разговорами и вмешиваться в твою жизнь он не станет. Если не заметил, он и слова за столом не сказал. Виталий Егорович аж речи на какое-то время лишается. Создается ощущение, что Виталик в принципе впервые в жизни решил поспорить с отцом. И хоть делал он это как всегда без лишних эмоций - позицию свою обозначил четко и уступать не собирался. - Виталь... - наконец находит силы ответить мужчина. - Дружба дружбой, но у меня умерла жена. - А у меня мама. - Да поеду я, - тихо возражаю. - Нормально. Не пил, за руль сяду. Ты оставайся. - Тогда поехали вместе. Здесь мне без тебя делать нечего.  - Виталий, - его отец выходит из себя. - Сейчас создается ощущение, что ты... - У тебя создается правильное ощущение. Присутствующие замолкают. Кто уже оделся - стояли на пороге навострив уши. Кто собирался - собирались в три раза медленнее. А кто еще не вышел из-за стола - доливали себе водки. Лишь Ник торопливо утягивал мать на улицу, а тетя Зоя что-то агрессивно шептала на ухо Пете, поглядывая в нашу сторону. - Ты меня не понял, - Виталий Егорович мотает головой. - Не соглашайся с тем, чего еще не услышал. - Ну ты же хотел сказать, что со своей дружбой я похож на гомика, да? Я тебе и подтвердил: я гомик. И Вениамин - мужчина, с которым я встречаюсь. И просто так выгнать его, как собаку безродную, не позволю. Он часть моей семьи. Все словно умирают на какое-то время. Говорит Виталик, а со стыда готов провалиться я. Теперь ни вставать, ни сидеть, ни вообще подавать какие-то признаки жизни не могу - неловко. Упираюсь взглядом в скатерть настолько, что готов проглотить ее глазами. И кажется мне почему-то в этот момент, что меня сейчас убьют. Или хотя бы изобьют. Здесь полно пьяных и подчеркнуто традиционных мужиков, и мне пизда. Нам пизда. - Поехали, пожалуйста, - пользуясь моментом всеобщего шока, шепчу я. Виталик покорно начинает выходить из-за стола, и я подрываюсь за ним. Забываю даже куртку - хер с ней, с курткой, лишь бы живым остаться. - Ну и дали вы концерта, педики, - на улице натыкаемся на Ника, который сидел на той самой низенькой скамеечке вместе с матерью. Похожи они сейчас на двух бабок у подъезда. - Едешь с нами? - Не, здесь ночевать останусь, должен же кто-то Виталь Егорыча валерьянкой отпаивать. Дед ебанется: идеальный сюсенька-сыночка голубым оказался. - А что случилось? - мать Ника начинает озираться. - Пиздец, да? - Ой, мам, случилось то, что в нашем дурдоме случается стабильно каждый день. Как это ты так, Виталь? Неужто настолько сильна твоя любовь, что аж оболочка золотого мальчика треснула? Виталик посылает Нику на прощание свою привычную улыбку, с матерью прощается кивком, выходит за ограду и садится со мной в машину. Вовремя: когда из дома выходить начинают. И почему-то как я и предполагал: одни мужики. Трогаемся. Я молчу. Пластинкой раз за разом прокручиваю его слова. Страх и неловкость понемногу отступают. Дождь опять барабанит по стеклам машины, начинают долбить дворники. Где-то вдалеке слышно гром. - Лишь бы опять ливень не начался, - вздыхает Виталик, крутанув руль. - Сейчас вечер, машин много поедет навстречу. - Стой. Останови машину. - Вень? - Останови. Виталик съезжает с трассы и глушит двигатель. - Ты чего, Вень? Все нормально? Сглатываю, хрипло выдыхаю. Смотрю на него как в первый раз. Сегодня впервые я увидел на этих глазах слезы. Впервые услышал, что он дважды мог умереть. И снова внутри пробуждается тот первобытный страх за него. И снова вижу я его мертвым, с вырванной грудной клеткой... Тянусь, ловлю его подбородок двумя пальцами и целую. И так колотит меня от любви к нему, что умер бы с радостью, чтобы этого не чувствовать. Целую и целую, не вижу куда, просто всюду. Губы, соленые от слез щеки, пушистые ресницы, брови. Что за любовь это такая, от которой физически больно? От которой голова кружится и умереть хочется? Разве можно так человека любить, чтоб внутри все содрогалось, чтоб бешенство накрывало? Выть хочется оттого, что не заслуживаю я к себе такого отношения. Меня впервые защитили, за меня заступились, а я не заслуживаю. И рядом с ним находиться не заслуживаю, не то что мужчиной его быть. Смотреть на него не заслуживаю, воздухом одним с ним дышать. Но, сука, я слишком эгоист, чтобы от него отказаться. Перетаскиваю его к себе на колени, как кота. Утыкаюсь лицом в живот и начинаю плакать. Я слышал про слезы страха, слышал про слезы счастья, но чтобы плакать хотелось от любви? Он ничего не понимает, дурачок, ему неловко, он по голове меня гладить пытается, а я от этого только сильнее плачу. Теперь уже не от любви - от ненависти. К себе. К своему эгоизму. А потом плачу от страха. Не столько за то, что он узнает о моем преступлении. Сколько за то, что он может умереть, его могут обидеть. Вот я слышу, как у него сердце в груди бьется, но ему же секунда нужна, чтоб остановиться! Остановится - и все! "Не плачь, я не умру". Дождь барабанит по стеклам. Под дождем не слышно, что я вою и что я шепчу. Может, шептал я даже обо всех своих грехах, но кто уже это узнает? - Чего это тебя так накрыло, Вень? - его руки в моих волосах начинают дрожать. - Почему ты со мной? - Мы ведь уже говорили об этом. - Мы говорили об этом в начале отношений. Почему ты со мной сейчас?  - Ты мне важен. - Ты мне тоже, но я спрашивал о другом. Ты же не из любви начал со мной отношения, из симпатии. И сейчас? Тоже не из любви? То, что ты отцу сказал - не из любви? - Почему ты решил спросить об этом именно сейчас? - Потому что думал, что ты любить не умеешь. Тебе было это и не нужно. Ты и без любви относился ко всем с уважением. Но увидел, как ты плачешь. По матери. Ты умеешь любить, просто никогда это не показываешь. Боишься стать уязвимым. - Умею, конечно. - Ты любишь меня? Спрашиваю - и противно становится. Я ненавидел Эмиля за такие вопросы, меня от них тошнило. Ну казалось: зачем спрашивать, если мы встречаемся? Что за позыв выклянчить комплименты и добрые слова? Что за игра на эмоциях и попытка в драму? Теперь понимаю. Когда человек эмоционально недоступен, лучший способ - спросить все напрямую. Виталик молчит. Я не тороплю, но отрываюсь и смотрю ему в глаза. Снизу вверх. Он на моих коленях, но выше меня. - Ты не хочешь услышать честный ответ, - наконец тихо отвечает Виталик. - Тогда ответь нечестно, - вспоминаю нашу первую посиделку. - Тогда не люблю. - Почему... почему не хочу? - Потому что не хочешь знать, какая это любовь. Я никогда не врал тебе, не вру и сейчас. Поэтому давай просто поедем, хорошо? А то некоторые из моей родни вполне себе могут догнать и раздолбить машину нетрадиционным. Вытираю лицо. Помогаю Виталику сесть на свое место.  Трогаемся.