Сволочь с иконы

Она сидит на бортике ванны. У нее длинные волосы: такие длинные, что первое, о чем я думаю - как она вообще с ними ходит? Как они не тащатся по пыли каждый раз, как не попадают в лужи, как не цепляются за коряги? Ведь сейчас они покрывают весь пол в ванной и даже вытекают из нее. Кровавые заросли. Болото внутренностей. Она сидит, болтает ножками и улыбается мне. У нее почему-то нет бровей. - Дяденька Вениамин, я вам помочь хочу! - заливается она сладким голосом. - Я же лучше всех понимаю смысл ваших книг! Не бойтесь, я же всего два слова скажу и уйду! Вот только прогоните - я сразу уйду! Только выслушайте мой план, у меня же целая операция по вашему спасению! Сам не понимаю, как уже сижу на краю бортика, а она - на моих коленях. Кровавый водопад ее волос течет по мне. Она обнимает меня: жарко, ревниво. Детской ладошкой лезет мне меж ног, а я и оттолкнуть не могу. Тело не слушается. - Ой, дядь Вень, а вы лучше Давида! Я же и не любила Давида совсем! Он просто первый, кто дал. Он сесть не побоялся. Не надо бояться сесть, это всего лишь тюрьма, это нестрашно. А все трусливые такие, все о морали какой-то думают, зачем эту мораль придумали вообще? Ой, давайте мы с вами в ванну ляжем! Там кровь тепленькая, я мерзну. Она в ванну меня начинает тянуть, я сопротивляюсь. В голове проносится, что видел уже такое. Русалки так моряков тащили. И Ева еще - как Ариэль. Тянет, но не голодно и не злобно. Со своей вежливой улыбкой школьницы, которая стесняется разговаривать со взрослыми дядями. - Дядь Вень, а вы в Питере были? Мне мама на следующий год обещала, что я туда поеду, мне так интересно познакомиться с музеем Достоевского!  И только сейчас вдруг в голове рождается парадокс: как ты поедешь туда, если ты уже мертва? Потом - облегчение. Да как она мертва, если вот она, и я с ней разговариваю? Значит, не было убийства. И можно жить как раньше. - А вы Николая Ильича зря убили. Он все равно про меня расскажет, он любит меня. И за мою смерть отомстит. Только тогда - просыпаюсь. День. После стольких бессонных ночей вырубился посредь дня. У Виталика выходной - он сидит за компьютером. Первые секунды я паникую и ищу темноту, хватаюсь за стены, царапаю обои. Свист изо рта, на лбу испарина. Виталик подлетает ко мне нежно, по-матерински, как к птенцу в гнездо. Мое брыкающееся тело укрывает мягкими крыльями и клюет носом в макушку. Он знал, куда обнять и где уложить ладони. Он понимал, как обращаться со мной, когда я в бешенстве - с той же совершенной искусностью заядлый автолюбитель ремонтирует машину. Безошибочно, точно и без эмоций. - Я здесь, - получается услышать его голос. - Я здесь. Я вырываюсь и смотрю ему в глаза. В черных зрачках блестит острая жалость. Руки он не расцепляет, как все тот же заядлый автолюбитель никогда и не при каких обстоятельствах не выпустит руль. Губы сочувствующе сжаты. Он чуть не плачет, глядя на мои мучения - и при том великолепно это контролирует. Он словно актер - до того исключительный и профессиональный, что показанное на экране не воспринимаешь за чистую монету только потому, что знаешь - это фильм. Я не хочу видеть в нем актера, но с каждым днем он все явственнее просачивается в каждой его улыбке и каждой слезе. После случая с Ником я больше не могу боготворить Виталика. Он помогает мне с врачами, он помогает мне с Ником, он помогает бороться со своими загонами... но почему меня так тошнит и хочется свободы? - Я всегда рядом, Вень. Что тебе снилось? - Неважно. - Ты мучаешь себя, - цепкие паучьи пальчики скользят по моим щекам. - Сутками у Коли сидишь, вот организм и протестует. Тебе передохнуть надо, нормально передохнуть. О нем заботятся врачи, это их работа. Он в безопасности.  - Не врачи его довели. И не их он рядом видеть хочет. - Люди почему-то постоянно испытывают чувство вины. Постоянно. То не поговорили с близкими перед их уходом. То говорили слишком много и их утомили. То поссорились с ними перед смертью. То недостаточно часто повторяли, как их любят. То не выполнили их последнюю просьбу. Мы всегда обвиняем себя вместо принятия неизбежного. Коля жив, Вень. И дружбу доказать еще сто раз ему сможешь. Виталик быстро понимает, что я не хочу никаких прикосновений. Поэтому верно укладывается по вертикали кровати, а вместо подушки собирает под головой одеяло. У него специально задирается широкая зеленая футболка и специально сползают ниже поясницы широкие штаны. Он хочет радовать меня даже не касаясь, одним лишь визуальным комплиментом. Он прекрасно знает, как сильно мне нравится его тело. Он прекрасно знает, как сильно я начинаю его любить при виде тигриных полос шрамов. - Я понимаю твои чувства, Вень. Понимаю прекрасно. Но поверь мне, как человеку со стороны. Самый жестокий для тебя враг - ты сам. Только ты себя наказываешь, и от этих самоистязаний сам же и мучаешься.  - Угу. Да. - Просто поверь и все. Я хоть раз обманывал тебя? - Не знаю. - Ты веришь мне? - Не знаю. - Ты. Мне. Веришь? - Нет. Зрачки Виталика сужаются. Змеей он ползет по кровати, садится. Выпрямляется. Кажется теперь выше меня. Как звери, которые для устрашения жертвы стараются выглядеть крупнее. Острая жалость в глазах меняется на острую внимательность. Чего-то зловещего или жестокого не было. Совсем. Виталик просто вдруг стал чересчур заинтересованным. - Все потому, что я обманываю клиентов? - спокойно спрашивает. - Я понимаю. Но к клиентам я не чувствую ничего. Они мне абсолютно чужие люди. Поэтому повторю вопрос: я хоть раз обманывал тебя? - Я не знаю. Я уже ничему не верю. - И ты имеешь право. Ты настрадался, и мне очень тебя жаль. Просто помни, пожалуйста: как бы ты ни был запутан и болен, как бы глубоко ни потонул - я единственный, кто всегда тебя поймет, примет, выслушает и будет на твоей стороне. Ты перевернул во мне все постулаты, ты заставил всколыхнуться те мои чувства, о которых я даже не подозревал. И я благодарен тебе за это. И всегда, всю свою жизнь буду благодарить. Он невесомо, любяще проезжает ладонью по моему колену. Но меня вдруг передергивает. Я сцапываю его запястье и отшвыриваю руку прочь, процедив: - Не трогай меня, блять. Пожалуйста. Не хочу. - Вень? - Про Ника говоришь. Ну-ну. Я ж из-за тебя его довел. Я бы в полицию уже пошел и сдался, но ты... Как можешь говорить, что заботишься и делаешь жизнь лучше, если Ник при смерти по твоей вине? - Я ослышался? То есть, это я сказал тебе, чтобы ты довел Колю до суицида?  - Отъебись. - Ответь на вопрос. Это я сказал тебе, чтобы ты довел Колю до суицида? Я предложил свалить всю вину на него?  - Я сказал: отъебись, блять! - дернувшись, взмахиваю рукой в его сторону. А он - не реагирует. Не дергается, не жмурится, не пытается инстинктивно защититься. Коленями встает на кровати, разводит руки в стороны, открывает грудь и ровно кивает: - Ударь. А я рукой двинуть не могу. Я смотрю в его глаза - эти карие глаза с длинными ресницами, как у ребенка. Наивные и чистые в этот момент, недоумевающие. Так и замираю в дурацкой позе, замахнувшись, и взгляда отвести не могу. - Ударь, - повторяет Виталик жестче. - Видишь во мне врага? Ударь. Ударь, если видишь. Сжимаю челюсть. Жмурюсь, опускаю голову. Но голос его продолжаю слышать в висках. - Как легко перекинуть свою вину на ближнего, Вень. Я понимаю. Стыдно себе признаваться, любому стыдно, это человеческое. Так почему я твой враг, а? Когда конкретно я навредил тебе? Когда любезно передал тебе справку о вызове на допрос? Не я ее оформил. Когда дал советы насчет допроса и помог к нему подготовиться? Извини, не стоило - ты имел право готовиться сам. Когда вытащил тебя из КПЗ? Не знал, что тебе там нравится. Когда переспал с тобой в первый раз? Теперь буду иметь в виду, что демонстрация лубрикантов приравнивается к изнасилованию. Когда устроил на работу? Понимаю, никто не любит работать. Когда помог продать машину? А она была раритетная и передалась тебе от прапрадеда? Когда не пошел в полицию, узнав об убийстве Евы? А почему же за все это время не пошел в нее ты, если тебе так хотелось? Когда к Коле посоветовал поехать и уговорить никому ни о чем не говорить? Так повторюсь: я действительно имел в виду довести его до суицида? Или ты додумал? А теперь главный вопрос. Во всех этих ситуациях у тебя была своя голова на плечах? Ты мог сам принимать решения? Или я тебя на цепи держал и заставлял под дулом пистолета? Где я тебе навредил, Вень? Я даже не прошу какой-то благодарности, мне нужен лишь ответ на вопрос. Я искренне не понимаю. Я с силой растираю глаза, корчусь и взвываю. Хочу броситься на Виталика, но бросаюсь от него. Будто может обжечь. Не двигается - продолжает сидеть на коленях, распластав руки, как на распятии. - Даже здесь я тебе даю выбор, - чеканит Виталик, и каждое слово режет меня по горлу. - Чтобы потом не говорил, что я сволочь и выбора тебе не оставил. Ударь меня - и будем врагами. Если действительно его во мне видишь - ударь. Если считаешь, что заслужил. Обещаю, не увернусь. - Оставь меня, пожалуйста. Он складывает руки и невозмутимо встает с постели. Подходит ко мне, мягко целует в щеку, а на ухо шепчет: - Я правда люблю тебя, Вень. И прошу одного: позволь о тебе заботиться. Придет время, и ты поймешь, что я ни разу тебе не солгал, ни разу не предал и ни разу не соступил с твоей стороны. Надеюсь, не ошибешься. И тебе не придется осознать, что понял ошибку слишком поздно. Только после этого он выходит из комнаты. Я больше не сплю. Барахтаюсь в постели, шмыгаю, несколько раз пытаюсь закурить. Болит голова, разрывается телефон, снаружи тявкает собака. Слова Виталика настолько полоснули по совести, что единственная пришедшая в голову мысль: нужно полоснуть по кому-нибудь в ответ. Виталик не заслужил. Но заслужил ли я? Надрывается телефон. Где-то на границе со сном я беру трубку. Сообщают о смерти Ника. *** Похоронили его две недели назад. У него было много цветов. Вся могила завалена цветами. К нему приходила куча людей: настолько много, что приходилось убирать венки каждый день, а на следующий здесь опять возвышалось цветочное ложе.  Я приходил сюда по ночам. Через забор перелазил, к могиле Ника пробирался и сидел до самого рассвета. Курил. Так тихо было, спокойно. Без лишних людей. Будто мы снова наедине. Будто снова сидим с ним в холодной квартире, дышим дымом и болтаем о хуйне. Он пьет энергетики и рассуждает, как лучше поступить: убить невесту главного героя в семнадцатой главе или в двадцать первой. А я его консультирую по поводу тюрьмы и гейского секса. Он всегда брал своей тауриновой дряни с запасом. Выбрасывать пришлось аж в двух пакетах. Он бы увидел - скорее меня бы выбросил. А что сделаешь? Холодильник надо было освободить, квартира ж теперь пустая. Сегодня впервые снег выпал. Ночью пошел. Могилу стал покрывать, а мне так неуютно: будто навсегда от меня Ника отрезает, будто теперь точно никогда его не увижу. Я сначала стряхивал, цветами сметал. А когда сильно повалило - венки отодвинул и сам на могилу улегся. Чтоб снег мне на спину падал, а не на Ника. И так сразу хорошо. Тепло, безмятежно и мирно. Все белое вокруг. Снег светится под фонарями, луны не видно. Лежу на свежевскопанной земле, курю и ему в глаза смотрю. Портрет хороший подобрали. Не вылизанный из журнала - а такой, каким он в жизни был. Сразу верю, что рядом сидим. Я ему в морду курю, а ему и насрать. Улыбается.  Засыпаю пару раз на несколько минут. Просыпаюсь от того, что продрог. Похожу, разогреюсь - и опять ложусь, чтоб снег не успел нападать. Чтобы он не мерз. В третий раз меня будит скрип снега позади. Удивительно: сколько уже тут ночевал, а с охранниками не воевал ни разу. И странно: погиб кумир молодежи, по ночам сюда должны стекаться подростки, но ни их, ни сторожей я не видел. Видимо, сейчас увижу. Поворачиваю голову. Кошусь на пришедшего и вижу замызганные серые "найки". - Вы бы хоть на снегу не лежали... - слышу тихий вздох отца Алексия. И понимаю, что либо опять уснул, либо окончательно рехнулся. - Я не лежу на снегу. Это снег лежит на мне. Тело затекло и отказывалось слушаться. Из последних сил я соскребаю растекшуюся замерзшую тушу в одно целое, карабкаюсь на лавочку и ссутуливаюсь на ней. Отец Алексий кладет на могилу два длинных цветка. Не слышал бы голос - и не понял бы, что это он. В куртке дутой и в джинсах вместо золотой рясы. - На кладбище через забор перелезли? - горько усмехаюсь. Понимаю, что остыл, и вместо голоса у меня теперь мотор мотоцикла. - Господь с вами! Я бы скорее проткнул бы себе чего-нибудь, уже не атлет. Попросил пропустить, меня охрана знает. Личность медийная, днем могила народом полнится, а хочется лично память почтить. - Так вы знакомы были? - А разве для того, чтобы возложить цветы на могилку хорошему человеку, нужно знать его лично? - Не ожидал опять вас увидеть. Отец... э... - Да Леха я, Вениамин. Без рясы я просто Леха. Он присаживается рядом и тоже закуривает. А у меня уже рефлекс на Ника смотреть, чуть дыхнув табак. Ник все равно улыбается. Ему нормально, он к дыму привык. - А откуда знаете, что хороший? - киваю на памятник. У Ника была самая обычная могилка. Не вычурная, не сверкающая о том, что лежит здесь знаменитый писатель. Даже поскромнее многих. Только цветов побольше. Все-таки Ника правда обожали. - Николай Ильич? Он любил ближнего. Книги его я, откровенно сказать, не читал. Но новости знаю. - Какие новости? - Как? Про мальчика, конечно. - Про какого? - А, вы не знаете. Да вот же, незадолго до смерти. Один мальчик очень книги его любил. И вышло так, что горе с ним случилось, раком заболел. Уже в больнице последним желанием его стало, чтобы кумир к нему пришел. Как родители признаются: не верили, что согласится, что вообще достучаться до Николая получится. А он пришел. Три дня, говорят, с мальчишкой сидел. Рассказывал, как книги придумывал, а парень в ответ своими сюжетами делился: тоже писатель маленький в нем рос. Просил Чацкого все его задумки в книги будущие добавить, чтобы частичка его после смерти осталась. За три дня Николай Ильич к ребенку сильно привязался. А как Господь мальчика забрал - сильно переживал, плакал вместе с родителями. Словно сам сына потерял. Поднимается ветер. Снег уже не тихо покрывает землю, а со свистом хлещет по щекам. А я смотрю на широкую улыбку Ника - и то ли от попавшего в глаза снега, то ли от непрерывного взгляда, но мерещится мне, что не улыбается он, а плачет. Что улыбку с трудом натянул, а что там за ней... - Это я его убил, - изрыгаю с кашлем признание и прячу лицо в ладонях. Прячу от Ника. - Простите? - Не прощу. Никогда себе этого не прощу, Лех. Я его убил. Он из-за меня с собой покончил. Я сказал ему такое... - закашливаюсь и выдерживаю этим паузу не потому, что стыдно признаваться перед Алексием. Стыдно признавать самому. - Я сказал, что он ребенка убил. И сумел сказать так, чтобы он поверил. Он так взвился, он в такую впал, блять, истерику... Я не мог понять - почему. Что его так впечатлило, это же просто ребенок, чужой ребенок. А теперь... Пережив смерть чужого мальчишки, как родного сына - он на секунду представил, как переживают смерть дочери настоящие родители. Если он впал в такое горе - то как тогда чувствуют себя родители Евы? Ведь их горе в двадцать раз сильнее. Только они не знают, умерла она или нет. Никто не знает. Я бы хотел сказать им правду. Даже не ментам, просто им. Только, боюсь, правды они не выдержат. Отец Алексий вздыхает. Я вижу его лицо под светом сигареты. Я вижу его под капюшоном. И вижу, блять, что он не злится. Меня рядом с Ником надо закопать, а у Алексия - хоть бы осуждение промелькнуло! Хоть бы сказал прямо, какая я сволота - не так бы нервничал. - Знаете, Вениамин, - Алексий задумчиво затягивается. - Нет на свете такого события, которое заставило бы человека наложить на себя руки. Нет его, не существует. Не может парень покончить с собой из-за смерти жены или ухода девушки. - Новости вообще смотрите? Постоянно такое. - Постоянно такое, - Алексий неожиданно мягко соглашается. - Я знаю даже мальчика одного, он в восемь лет совершил самоубийство. В восемь лет! Знаете, из-за чего? - Ну? - Из-за смерти своей кошки. Фыркаю. Отец Алексий погружает сигарету в снег, отряхивает и аккуратно кладет в карман. Продолжает: - Только ведь на самом деле не из-за смерти кошки он из жизни ушел. Просто это была последняя капля. Кошка была единственной близкой душой. Она удерживала его в нашем мире. И гибель ее - то, что окончательно его доломало. Не может веселый и счастливый человек уйти из жизни из-за одного тяжелого события. Таких событий всегда много, и они ломают личность. Слышали историю о парне, который совершил суицид, потому что ему родители на день рождения не "Мазерати" подарили, а "Ламборджини"? Над ним еще все смеялись: вот, мол, богатые разжирели. Думаете, он действительно из-за машины из жизни ушел? Думаете, нет в этой истории начинки о непонимании в семье и глухости родителей? О том, что никто не слышит человека, не слышат его просьбы и игнорируют желания? Всегда нужно слушать близких. Всегда. Вот самое верное лекарство от подобного. Ведь люди не хотят умирать. Никто не хочет умирать. Они просто не хотят больше жить так. В мире, где не могут выразить эмоции. В мире, где не могут быть услышанными. В мире, где некому сказать "помоги". - Ник просил меня. Он... сука, он столько раз просил меня выслушать. Даже про мальчика пытался рассказать в тот день, но я... блять, твою мать... Они же сказали: выживет! Он должен был выжить, тогда почему... Раньше я говорил мало, потому что нечего было сказать. Сейчас - куча всего, что я сказать бы хотел, но не могу из-за слез. Выдавлю больше двух предложений - и горло сдавливает. Я дышу в ладони, утираю слезы и смотрю теперь на собственные следы на снегу. В глаза Нику - стыдно. - А самое главное, что ему стало лучше! - задыхаюсь. - Да, последние месяцы он совсем за собой не следил, устраивал срач и огрызался на каждое слово, но в последний день совсем другой был! Веселый, чистый, в новой одежде, флиртовал и шутил! - Кардинальные перемены - обычно и есть первый признак того, что человек решился. Бывает такое, что кто-то, умирая, вдруг резко встает с кровати, идет варить борщ и просит включить любимую передачу. Это случается перед самой-самой смертью. - Откуда вы столько знаете? Вы вроде священник, а не психолог. - Психологи учатся чувствовать человека за деньги, а я учусь, чтобы уметь ему помочь. Я видел разных людей, самых разных. И каждого пытался понять. Так что Николай, скорее всего, тогда уже принял решение.  - Но зачем?! Что у него было не так, неужели только из-за мальчика?! Ну и из-за цензуры его книг и запрета писать. Из-за фанатов, которые хуйню под его книгами творили. А, из-за Евы еще, он же очень переживал, что она пропала. Теть Вера еще умерла, тетка его, он к ней привязан был. Плюс мы с Виталиком съехали и его в одиночестве оставили, а он - только сейчас вспоминаю - не слишком был рад. Да и до переезда я на него хуй забил. До Виталика как-то вместе на кухне сидели. Я курил, он - сюжеты рассказывал. Сейчас уже давным-давно такого не случалось, я ж с Виталей все свое время тискался.  Алексий молчит. Снег прекращается. Без него почему-то становится холодно, я даже надеваю перчатки. Смотрю на Алексия, который похож сейчас на уличного рокера, и серьезно спрашиваю: - Наверное, я заслужил рядом лежать, да? Или смерть - слишком гуманное для меня наказание? - Почему вы все время стремитесь наказать себя? Попробуйте искупить вину не наказанием, а добрым делом. Памятью о Николае. Может быть, он мечтал о чем-то? Исполните его мечту, если вам это по силам. Уделите время его осиротевшим близким. Допишите его роман - хоть как-то, даже если не умеете! Попробуйте облагородить могилку. Творческие люди обычно не живут в своем времени, они живут во всех временах сразу, и памятник себе хотят воздвичь нерукотворный. Так займитесь этим! Позаботьтесь о том, чтобы книги его жили в веках. Донесите до заблуждающихся людей истинный смысл.  - Я бы хотел... Но как смогу? Мне в магазине сигареты иной раз попросить стыдно, потому что надо рот открыть и с чужим человеком заговорить. А тут - истину доносить. - Но никто ведь не говорил, что искупление - это легко. Вот умереть - это действительно легко. Пойти и сдаться полиции легко. Только кому от этого станет лучше? Какое доброе дело вы этим совершите? Сядете в тюрьму, будете отбывать заслуженное и предписанное законом наказание, но очистится ли ваша совесть? Очиститесь ли вы? - Могу ли я сначала постараться и увековечить имя Ника, а потом уйти из жизни или сесть? - Я не знаю, - Алексий искренне разводит руками. - Не Бог я, чтобы судьбу вашу решать и говорить, что делать. Если вам так легче. А можете продолжать творить добро. Помогать не только Нику, но и всем осиротевшим без него детям. Родителям. Пенсионерам. Стать волонтером. - В монастырь уйти. Алексий смеется. Выдыхает: - Хотите верьте, хотите нет, но я именно так священником и стал. - Серьезно? - Да, грех страшный совершил. Если позволите, говорить не буду, но он до сих пор мне во снах является. Хотел с собой покончить - покарать так себя, потому что, как мне казалось, недостоин такой человек по земле ходить и людям в глаза смотреть. Грязно было от себя самого. Матушка моя, царствие ей небесное, сильно верующая была, дома иконок много стояло, Святого Алексея тоже была. Я на нее смотрю - а вижу себя, сволочь вижу. Сволочь - на иконе. Мне от нее мерзко, я ее - в печь. Потом - сижу и плачу. - Знакомо. Очень. Как справились? - Я на крыше стою, хочу прыгать. Вдруг вижу: внизу дети собачку мучают. До смерти мучают, камни какие-то, прости Господи, ей в пасть пихают, а она визжит, скулит вся. Я заругался, они не слышат. Я тогда давай быстро спускаться, детей разогнал, щенка себе забрал. Он еле живой был: лапы отдавили, в задний проход, извините, сигарету горящую засунули. Некому было выхаживать, кроме меня. Выходил, по сей день живая. И вот до сих пор думаю: а что, если бы я тогда прыгнул? Ведь убили бы ее. Да, себя бы наказал, но никого бы и не спас. И собачку, и тех людей, которые в церковь ко мне приходят. Сейчас знаю, что все правильно сделал. Грех мой все еще считаю тяжелым, но я каждый день пытаюсь его искупить. Не замолить. Искупить. - Я вот с вами говорю - и словно глаза открываются. Могу видеть, какую херь натворил. А почему натворил? Все как в тумане было. Сначала одно, потом другое, третье. Над Богом смеюсь. Грешу и сам себя оправдываю, что греха никакого нет. И Бога нет. Поэтому никто за грехи не накажет. - А что есть Бог? Может, это просто ваша совесть? Смотрю на него как в первый раз. Промаргиваюсь. Пальцем в перчатке смахиваю снежинки с ресниц. - Совесть наказывает, - тихо соглашаюсь. - Еще как. - Выходит, Бога нет только для бессовестного человека. И я совсем не о религии. - Я буду жить, - как клятву произношу. - Ради Ника. И ради всего, о чем он мечтал.  - Не обещайте. Просто живите. И думайте своей головой, а не головами чужих доброжелателей. То ли он намекает на Виталика, то ли на Виталика намекаю я себе сам. - Спасибо, Лех.  - Мир вам, Вениамин, - он поднимается и отряхивает джинсы от снега. - Заходите почаще. Я всегда у себя. Он уходит. Я остаюсь. Могилу уже покрыло снегом. Я больше его не счищаю - пусть остается белой. И все венки возвращаю назад. А два безымянных цветка от Алексия бросаю ближе всех. Ладонь кладу на краешек памятника, болезненно сжимаю. Смотрю на улыбчивого Ника в овале - и будто откуда-то сверху мне мерещится его задорное: "Все будет хорошо, педик". Глотаю слезы. Улыбаюсь. Памятник сжимаю сильнее. И соглашаюсь: - Все будет хорошо, Ник.