Сволочь с иконы

Я ищу священника, который улыбается на все Оставшиеся зубы, говоря мне о Христе, Без формы общепринятой для вдохновения масс. «А рясу вы носили?» - я спрошу. «Да было раз», - Ответит - и поправит неуклюжий балахон И выскажет что думает понятным языком О жизни, о сомнениях, о рэпе, о стихах, И лучше бы Толстовца, а не просто толстяка. Ищу его по улице, ведущей из сети, Неисправимо грешного для праведных святых, Без бороды, без ладана, кальяна и свечей, Невыносимо пьяного от солнечных лучей, Забывшего молитвы спеть иконам, образам, Но передавшего случайно все моим глазам. И снять ужасный крест, который я взвалил на горб... Ищу его по переулкам тридцать первый год. Я ищу священника, танцующего в пост. Он так необъяснимо сложен - потому что прост. С безжалостной улыбкой и поступками без слов Воспитывает тихо невоспитанное зло. Он так далек от суеты, хотя стоит вблизи И слушает внимательно цитаты Лао-цзы, Которые я говорю с короной знатока, А он легко осаживает эго сопляка. Одной нелепой репликой и, проще говоря, Срезает у короны бумажные края И говорит, что все они сказали об одном, И просит посмотреть не в фолианты, а в окно: Там жизнь, она проходит, своим платьем шелестя. Немного поживи, твои учителя простят. Юродивый священник, ты как рифма на аккорд. Ищу тебя по переулкам тридцать первый год. Артем Лоик "Священник" *** Печь в доме я видел только у своего деда, да и то потом поверил, что мне это только приснилось. Там даже комната специальная была для печки, он называл ее темнушкой. Мелкого меня в этой темнушке в тазу купали, потому что в остальном доме было холодно. В остальное время я туда не заходил. Дед запрещал: говорил, измажешься, да и для маленького меня там ничего интересного не было. Печка только да точильные камни на ней. В доме Алексия печь была настоящая, русская, и стояла она прямо посреди дома, из-за чего изба казалось тесной. Не такая, как у моего деда дома - беленькая и бравая, а сверху задвинутая шторкой. Серьезно, как к Алексию прихожу - каждый раз будто в Древнюю Русь ныряю. - Вы прям на печи спите? - спрашиваю темненькую девочку, пока Алексий с женой чем-то шуршат в прихожей. Делаю глоток из жестяной банки. Спасибо, Ник, за зависимость. Педик, блять. Она была самой старшей дочерью Алексия, на вид ей лет девять-десять. Единственная перенявшая черты внешности матери: остальные девочки были светленькими, в отца. Весь вечер она проводила со мной и с удовольствием рассказывала о семейном быте. Средняя девочка меня стеснялась и сторонилась, а самая младшая, Наденька, еще не научилась толком говорить.  - Нет, - прыскает девчушка, взмахнув длинными косичками. - Мы все втроем на диване спим, он раскладывается. А папа с мамой - в комнате. На печи мы белье грязное храним. Там же пыльно спать. А еще мы на ней варим. - Тань, а вот... - Я Тала, - мягко поправляет девочка. - О. Извини. Тал, а вы в школу ходите? Тала всплескивает руками, как строгая учительница, любимый ученик которой сказал какую-нибудь глупость. Мне становится стыдно, но я смущенно улыбаюсь. Конечно, ходят, не дикари же они. Но ответить она не успевает: ее перебивает строгий голос жены Алексия: - Светлана, что за новости? Ты зачем с хлебом играешься? Заглядываю Тале за плечо и улыбаюсь шире. Света, средняя дочка, положила кусок хлеба на пол у печки и теперь возвышалась над ним с банкой варенья. - Я не играюсь, - воинственно отвечает Света. Варенье крупными черными бусинами капает с ложки на пол. - Я домового кормлю. - Какого домового? - Домашнего. Он есть! Он ночью кастрюлями гремел. Он есть, мне о нем папа рассказывал! - Чему ребенка учишь, - вздыхает женщина, сжимая в руках пакет. - Грех это - в домовых верить. Нечисть это, злой дух. А ты эту нечисть еще и подкармливаешь. - Пусть нечисть. Что ей, не кушать теперь? Он, может, поэтому и злой, потому что не кормит его никто!  Жена Алексия - кажется, ее зовут Мария - грустно качает головой и переводит взгляд на меня. - Вениамин, как вам пироги? Вышли? - Я давно так вкусно не ел, - выдыхаю чистую правду. - Так я вам с собой тогда заверну, вы хоть покушаете дома. Курник будете? - Курник? - по ощущениям это что-то связанное с сигаретами. - Пирог с курицей, - улыбается Мария. - А. Конечно. - Чаю? - Не надо. Я энергетик никак допить не могу, - потряхиваю жестяной банкой. - Сонный в последнее время. Друг запрещал их выливать, вот я теперь до конца и допиваю... И как она успевает столько всего вкусного готовить, за тремя детьми следить и работу по дому делать? Да и сама такая опрятная, пахнущая пирожками, неотделимая часть этой светлой тесной кухоньки. Даже ее фартук и платок из той же ткани, что и шторы на окнах. Она сама - кухня. Она - физическое воплощение этого дома. - Тогда, смотрите, я вам в одну газету курник заверну, а в другую пирожки. А то скоро Великий пост, нельзя будет мясо... Вы христианин?  Внезапно и подло. - Да я... - Веня агностик, - появляется из прихожей Алексий. Я все еще никак не привыкну, что он вообще-то не круглосуточно ходит в рясе. И если Мария была воплощением кухни, то Алексий максимально выбился и одет был почти по-современному: в красную клетчатую рубашку и трико.  - У Вениамина своя вера, личная, для него - самая истинная, - продолжает Алексий. - Вень, пошли птиц покормим? - Птиц! - восхищается Света. Подставляет табуретку и наполовину исчезает в шкафчике, а к нам с Алексием бежит уже с сухим куском хлеба, который крошится на бегу. - У вас есть птицы? - удивляюсь. - У нас есть кормушка, - снова спешит разъяснить Тала. - Папа сделал ее из... из железа? - Из жести, - смеется Алексий. - Из жестяных банок. - А почему вдвоем надо? - не понимаю. - Кормить. - Папа один всегда кормит, но сейчас хочет кормушку вам показать, - отвечает за Алексея Тала. Алексий почему-то подмигивает мне. Накидывает куртку, бережно берет кусок хлеба и выходит из дома. Осушив энергетик тремя глотками, я спешу за ним. За избой растет то ли яблоня, то ли черемуха. Среди веток блестит на солнце маленький жестяной домик. К двум углам его дна привязаны ниточки, а них качаются кусочки сала. Внутри - крошки и крупы. - Не подъели сегодня что-то угощения, - сокрушается Алексий. Через ветки пробирается осторожно, хлеб с хрустом разламывает и кладет в самый центр. - Вам большой кусок нужен, да? Вы мелочь не признаете? - Красивая. Только я здесь зачем? Алексий отряхивает руки. Кутается теплее, отходит от избы дальше. Я - за ним. Идем до низкой постройки. Баня, что ли? Или сарай? - Не хочу, чтоб дочки меня видели, - он достает из кармана пачку "Беломора" и зажигалку. - Будешь? - Давай. Затягиваемся одновременно. Алексий умещается на посеревшем крыльце, я сажусь рядом. Гляжу на избу, затем смотрю под ноги. Удобно, с этой стороны у дома не выходят окна. Видимо, Алексий здесь всегда и курил, но вот бычков под ногами не видно. С собой, что ли, забирает? - Решил уже, как дальше будешь? - спрашивает он меня. Видно, что давно хотел этот разговор поднять. Я отвечаю честно: - В душе не ебу. Алексий грустно вздыхает. Обращаю внимание, как интересно он держит сигарету: большим и указательным пальцем. - Спасибо, Вениамин, - вдруг выдает Алексий. - За что? - Что в гости зашел. Я ждал тебя. - Ждал? Почему? Алексий только улыбается. На меня не смотрит: следит за кормушкой, вокруг которой начали кучковаться птицы. - Опасался, что ты не справился, - наконец признается он, и со словами изо рта тонкой струей вылетает дым. - Я с самого первого дня увидал, что ты точно такой же, как я когда-то. Потому у меня за тебя, - вздыхает, - всегда особенно сердце болело. - Любимчик в церкви? - пытаюсь пошутить. - Отчего же? Для меня все - любимчики. Даже Виталий твой... - он мнется. Взгляд застывает на сигарете, но Алексий решается перевести его на меня. - И как без него? Легче? - Нет. Он был прав, когда говорил, что без него я не справлюсь. Я до сих пор здесь сижу только потому, что в больнице меня никто особо не трогал. Сейчас заметят его исчезновение, начнут звонить и спрашивать... Но теперь я не боюсь этого. Я так спокоен, Лех. Всю жизнь был зажат только потому, что себя ненавидел. - И только сейчас ты начал прощать себя. Я киваю. Докурив, вдавливаю сигарету в крыльцо. Бросить не успеваю - Алексий мягко у меня ее забирает и прячет в карман. - Скорее всего, все закончится тюрьмой, - продолжаю. - И я, наверное... даже хочу этого. Тогда все встанет на свои места. Я больше не буду неприкасаем. И Мальцева наконец успокоится. Она заслужила. - Но если не сядешь? - В церковь не уйду, - сразу предупреждаю. - Батюшкой не стану. Хуевый из меня получится батюшка. Буду... Сестре буду помогать. Может, жить с ней, с племяшкой водиться. Если простит меня, конечно, после всего, что натворил... Бате на могилку заеду, извинюсь. Маму Ника навещу. - А фанаты и журналисты? - Я не знаю, - прикладываю руку к груди. - Скажу, что без Виталика писать не могу, затихну, залягу на дно - они обо мне и забудут. - У тебя есть возможность научить их чему-то доброму. Они пойдут за тобой. - Я не умею. Не мое это, Лех. Ник пытался, но не справился. Тяжело это - быть ответственным за стольких детей. Алексий докуривает и встает, я поднимаюсь следом. Посмотрев мне в глаза, он сжимает мое плечо, улыбается и кивает. - Мир с тобой. - Спасибо, Лех. Правда. Вроде ничего грандиозного для меня не сделал. Пару раз побеседовали и все. Но... Сдох бы, если б не наши беседы. Клянусь. В знак согласия он даже не кивает, а медленно моргает. Кивает на дом: - Идем? Девчонки потеряют. - Идем. Мария уже упаковывает мне пироги и строго наказывает убрать их в холодильник, как только приеду домой. Света носится по дому с маленькой Наденькой. Алексий просит остаться еще ненадолго. Чтобы не искать отмазки, я просто улыбаюсь, а когда Мария с мужем уходят на улицу - спешу в прихожую. Тала почему-то увязывается за мной. - Ты куда? - вздергиваю брови. - Как "куда"? Проводить. Мама учила, что невежливо гостя отпускать, не проводив. Раз мама с папой на улице, провожать должна я как самая старшая. Мне уже девять лет. Тала говорит это так серьезно, что рядом с ней я чувствую себя маленьким. Она не просто провожает. Не просто старается быть послушной. Это имеет для нее особое значение, это целый для нее ритуал. И почему-то меня такой дрожью пробивает. Такое восхищение за нее... такая грусть... - Вы что! - она тут же реагирует на изменения, почуяв их зверьком. - Не печальтесь, вы еще кучу раз к нам в гости зайдете! Все будет хорошо, - Тала подходит ближе и осторожно меня обнимает. Я теряюсь. Неуверенно кладу ладонь ей на макушку. Обнимаю в ответ. Сажусь на колени. Голову медленно опускаю на тонкое плечо. И начинаю плакать. Прорывает. От неожиданности, от... теплоты. От всего, что так долго в себе запирал, и от всего, что пережил. Не было повода. А сейчас - такой маленький и слабый содрогаюсь на сильном детском плече. Я реву некрасиво, лаю прокуренным голосом - вот настолько уродлив плач взрослого. Тала растерянно гладит меня по спине, и мне стыдно. Но я не могу успокоиться. Слезы льются без перерыва - как в детстве, когда уже даже глаза высыхают, и ты уже не плачешь, а просто ревешь. Что-то тычется мне в плечо. Отстраняюсь от Талы. Воспаленными глазами смотрю на размытый силуэт возле нее. Промаргиваюсь. Передо мной стоит Наденька, младшая дочка Алексия. С серьезным лицом она протягивает мне плюшевый кусок чего-то белого. Я распрямляю игрушку на дрожащих ладонях. Она оказывается птицей. - Это ее любимая игрушка, - тихонько говорит Тала. Если смутилась от моей слабости, то ничем этого не выдавала. - Зачем? - улыбаюсь солеными губами. Наденька хмурит лоб. Долго думает над моими словами, пару раз раскрывает рот - и отвечает: - Тебе. - Мне? Навсегда? Наденька с сожалением смотрит на мятую птицу, колебается, гладит ее на прощание по тряпичному клюву и энергично кивает. - Ты точно уверена? - спрашивает сестру Тала. - Ты же ее любишь! - Я не плачу. Наденька коротко обнимает меня сбоку и убегает на кухню. Я улыбаюсь уже увереннее. Птица инвалидная: вся перекошенная, плоская, со свалявшимся внутри пухом. Сшитая, наверное, самостоятельно, и не Марией или Алексием, а еще их бабушками. Такие игрушки дети почему-то особенно ценили. - Спасибо, - киваю Тале, сжав птицу в кулаке. Оправдываться за слезы не хочется. Я вытираю лицо полотенцем у двери и спешу выйти, пока на меня не рухнула очередная порция сочувствия. Надеюсь, девочки попрощаются за меня с Алексием, потому что я стараюсь с ним не сталкиваться. И у меня получается. Птицу я распрямляю уже в машине, возле руля. Смотрю в заднее зеркало на блестящую жестяную кормушку. Отъезжаю. Глаза все еще щиплет, а нос все еще шмыгает. Значит, Ире придется позвонить позже. Возьмет ли она трубку? Выслушает ли? И самое главное: разрешит ли приехать? Вздыхаю, остановившись на повороте. Пропускаю машины. Выкручиваю музыку на полную громкость, и по салону раскатывается рев песни из плейлиста Виталика. Помню, летом с открытым окном мимо какой-то бабки проезжали, а она нас антихристами обозвала. Надо будет сменить флешку, но не сегодня. С грустной улыбкой поглаживаю пальцем руль. И пусть шрам на лице все еще саднит, а невыплаканное жжет глаза - наверное, только сейчас, заглянув в себя, я отчетливо вижу не пала ча и не жертву. Я вижу того, кто, пройдя через ад, стал наконец-то собой. Ты знал меня лучше всех, Виталь. Теперь придется самому решать, чего я хочу. А хотел я курить, поэтому завернул в ближайший магазин и вышел оттуда с отливающей золотом пачкой "Кэмэла".