Апория

13 лет назад…

Ночь опускалась на Афины медленно, прижимая к себе каждый дом, каждый двор, каждую улочку. Луна пробивалась сквозь облака, бросая серебристый свет на колонны дворца. Ветер шелестел в деревьях садов, но даже он казался приглушённым, будто боялся нарушить эту идиллию. И каждый звук, будь-то шорох мыши, скрип пола или тихие шаги прислуги, казался предвестником беды. В маленькой комнате восточного крыла дворца мать тихо, почти беззвучно обвязывала пятилетнего сына в ткань, оберегая его от лишних движений. Женщина несла полусонного сына на руках. Её дочь шла рядом, не отставая от матери и брата, прижимая к груди деревянную игрушку, некогда подаренную отцом на день рождения. Зелёные глаза девочки были широко раскрыты, отражая лунный свет, а мрамор под босыми ногами леденил кожу, и холод поднимался выше, сковывая дыхание. — Мама… — шёпотом позвал мальчик. Женщина шла иногда спотыкаясь о собственные шаги. — Куда мы идём? В место ответа она крепче сжала его маленькую ладонь. Так сильно, что хрупкие костяшки отозвались болью. Дети были напуганы, но послушно шли следом. Мать ворвалась в их спальню посреди ночи и увлекла за собой, не произнеся ни слова. Это какая-то новая игра? — Мамочка, что случилось? Где папа? — Тише, — взмолилась она и судорожно поцеловала маленькие пальчики сына, пытаясь его успокоить. — Нет времени. Просто идём, дети, не оборачивайтесь. Голос вероломно дрожал, как бы она ни пыталась это скрыть. Наложница знала дворец наизусть, каждый поворот, любую потайную нишу или укромный угол. Они свернули в узкий коридор за тронным залом, где почти не бывало слуг, и замерли у портьеры из тёмной ткани с золотой вышивкой. — Сюда. Женщина рванула плотную ткань в сторону и подтолкнула детей. — Быстро! Зачем мама играет в прятки? Она втолкнула детей в узкую щель за портьерой. Там пахло пылью, старым деревом и сыростью. Мальчик тихо шмыгнул носом. Хотелось к папе. Где папа? Места почти не было. Девочка вжалась спиной в холодную стену, и по её коже пробежали колючие мурашки. Братику пришлось протиснуться так близко, что ей пришлось крепко обнять его. Внезапный женский крик разорвал дворцовую тишину где-то вдалеке. Невыносимый и полный отчаяния женский крик больно полоснул по ушам. Мальчик вздрогнул, съёжился и испуганно обхватил руками коленки, пытаясь стать как можно меньше. — Мама… — прошептал он, заметив её затравленный, мечущийся по сторонам взгляд. — Мне страшно… Снаружи грохнуло так, что заложило уши. Женщина резко упала перед ними на колени, больно ободрав голые колени о шершавый пол. Она нежно обхватила лица детей, и те ощутили тепло её дрожащих рук. В полумраке её глаза безумно блестели. Лишь спустя мгновение девочка разглядела багровые пятна, стремительно расплывающиеся по светлой ткани, пропитанной кровью. Девочка ужаснулась, судорожно заглядывая матери в глаза. — Мамочка… — Слушайте меня внимательно, — выдохнула женщина, переходя на шёпот. — Что бы ни случилось… не выходите. Не смейте шевелиться, какие бы звуки ни услышали. Вы меня слышите? Девочка послушно кивнула, до боли прикусывая губу. Малыш повторил за ней, ещё не понимая, что происходит. Оба они привыкли слушаться беспрекословно. — Ариадна, — мать всмотрелась в лицо дочери, пытаясь навек выжечь его в памяти. — Будь сильной. И защищай брата. — А ты?.. Куда ты? В горле встал колючий ком. — Я скоро вернусь, — ложь отозвалась вымученной улыбкой. Одинокая слеза предательски сорвалась с её щеки. — Мама, не плачь, — мальчик испуганно потянул её за край платья. — Я не плачу, Тэхён... — Горько. Она припала губами к их лбам. Поцелуи были быстрыми, лихорадочными, жадными. Ей хотелось навсегда запомнить это тепло, прежде чем шагнуть в неизвестность. Дети жалобно, в один голос позвали её, но женщина, превозмогая вспышку острой боли, резко поднялась. Повернувшись к детям, мама прижала тонкий указательный палец к своим дрожащим губам, стараясь успокоить хнычущих детей. — Мама, не уходи! Не оборачиваясь на их плач, слово не замечая их, она задернула портьеру, скрывая от мира самое ценное, что у неё есть. Шаги погони были уже совсем близко. Коридор заполнил скрежет мечей, царапающих мрамор. Кто-то приближался. Спрятать детей в тронном зале, в самом эпицентре кровавой бойни, было безумием. Но бегство им отрезали. Факелы мятежников уже полыхали в залах, выхватывая из темноты доспехи павшей стражи, до последнего защищавшей своего царя. Предатели ворвались внутрь. И там, впереди вооружённого отряда, стоял тот, чьё появление она предчувствовала с самого начала. Кекропс. Человек, которого она ненавидела всей душой. Каждой каплей своей крови. Они столкнулись взглядами, и женское сердце бросилось в пятки. Мужчина напротив вовсе не спешил. Но угрожающе подбирался к ней ближе. Опасно. Наложница ощущала угрозу нутром. Женщина впилась в него глазами, запретив себе даже дрогнуть — ни от страха за детей, ни от ужаса за любимого. Кекропс, измазанный в чужой крови, разглядывал её как вещь. Игрушку, оставленную без хозяина. — Ты всё-таки решила выйти? Он растягивал слова, смакуя их, точно осевший на языке яд. Позади него тянулся вязкий кровавый след: Кекропс волочил меч, к зазубренному лезвию которого прикипела чужая плоть. Удушливый запах крови и нечистот ударил женщине в нос, вызвав судорожный спазм в желудке. Заметив её дрожь, мужчина остановился и медленно облизал сухие губы, слизывая ещё тёплые красные капли. — Я думал, ты будешь умнее. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Она дёрнулась на месте, готовая сорваться в безумный бег, выхватить из его рук оружие и... Но голос за спиной отсёк последнюю надежду. — Мой повелитель, восточное крыло и гарем зачищены. Живых нет. Ждём дальнейшего приказа. Она не обернулась. В этом не было смысла. Смерть караулила с обеих сторон. — Кекропс, — женщина выпрямилась, обжигая его презрительным взглядом сквозь пелену слёз. — Это переворот, да как ты… Оглушительная пощёчина оборвала её на полуслове. Удар был такой силы, что наложница отлетела в сторону и рухнула на пол. Щёка вспыхнула огнём от руки человека, которого она когда-то звала братом своего любимого. Он бил сильно, больно, грубо. За портьерой Ариадна застыла, содрогаясь всем телом. Сквозь щель портьеры она увидела, как мама упала и что она плачет. Она испуганно уткнулась носом в макушку брата, отчаянно пытаясь спрятать его и себя от кошмара снаружи. Мальчик резко дёрнулся и всхлипнул, но сестра сжала его ещё крепче. Ладонь девочки намокла. Детские слёзы Тэхёна обжигали кожу, а сердце Ариадны бешено колотилось у самого горла. — Тише… — беззвучно, одними губами взмолилась она, накрывая рот брата ладонью и заглушая его сбитое дыхание. — Право, — отчеканил Кекропс, приближаясь к поверженной женщине, — определяется силой. А силы у тебя больше нет. Наложница медленно, превозмогая слабость, приподнялась на подкашивающихся руках. С трудом сглотнув подступившую кровь, она вскинула голову. Тёмные локоны тяжёлым шёлком рассыпались по хрупким плечам, но даже сквозь эту завесу было видно, что отчаяние не способно стереть её красоту. Она встретила его торжествующий взгляд снизу вверх, и её бледное лицо окаменело. — Не трогай детей, — сорвалось с её губ вместе с рваным выдохом. Она мотнула головой, посылая свою последнюю мольбу богам Олимпа. — Молю тебя… Забери мою жизнь, но их не смей! Кекропс откинул голову назад, смакуя триумф с видом пресыщенного божества. Женщина преодолела разделявшее их расстояние на коленях. Плевать на гордость. Плевать на стёртую в кровь кожу. В голове стучала одна-единственная мысль. Спасти детей. Любой ценой. — Умоляю, — сорванным шёпотом, хватая его за подол одежды. — Они всего лишь дети, Кекропс... — Замолчи. Женские пальцы судорожно сомкнулись на золотом шитье его туники. Камни полоснули по ладони острыми гранями, но она ближе прижалась к его ногам. Кекропс лениво закатил глаза, и его губы искривились в сытой ухмылке. — Они ни в чём не виноваты… Молю тебя! Мужчина брезгливо вырвал подол из её рук. — Убей меня. Сделай со мной всё, что хочешь. Только… только оставь их в живых. Тиран молчал. Внезапным движением он наклонился и грубо, по-варварски вцепился ей в лицо. Пальцы стальными тисками сдавили мокрые от слёз щёки, впиваясь в кожу и заставляя женщину вскрикнуть. Он рывком закинул её голову назад, вынуждая смотреть на себя. Наложница забилась в его хватке, пытаясь оттолкнуть, но только беспомощно ловила губами воздух. Настоящий ужас накатил, когда он склонился к самому уху. — Ты правда думаешь, — медленно, с расстановкой произнёс он, сжимая её челюсть до хруста, точно Цербер, прижимающий добычу к земле, — что ты всё ещё в том положении, чтобы о чём-то просить? Он ударил снова. Сильнее. Тэхён зажмурил глаза. Женщина упала не сразу. На мгновение она замерла, и покачнувшись, обессилено рухнула на камни. Из-под ладоней вырвался тихий плач. Перед глазами стояли испуганные лица детей, они были там, совсем рядом, вынужденные слушать, как прямо за тонкой тканью портьеры рушится их мир. — Думаю, достаточно, — бросил Кекропс, гордо расправляя широкие плечи. — Приведите ко мне нашего царя. Слова дяди упали в пустоту зала. Девочка почувствовала, как тело младшего брата наливается тяжестью: Тэхён замер, боясь сделать даже вдох. Её собственные ноги онемели, а по коже поползли липкие мурашки. Инстинкт самосохранения требовал бежать, но тело приросло к полу, пригвождённое к этому кошмару. — Пожалуйста… — мать подняла голову, её голос иссох до хрипа. — Не при детях. Умоляю тебя. Не при них… — Они должны слышать, — отозвался Кекропс. Он знал. Его губы растянулись в издевательской улыбке. — Для них это полезный урок. Мужчина завыл от смеха. — Тише, Тэхён… тише… Дети мгновенно дёрнулись, когда медленные шаги начали приближаться к ним. С каждым ударом сапог о мрамор они становились всё громче и тяжелее. Все участники переворота чётко знали, что сопротивления больше не будет, ведь каждый из них верил в своего предводителя. Затем появился другой звук, более глухой, уязвимо тянущийся по полу, словно тащили не человека, а сломанное тело или мешок. Ариадна прислушалась и сквозь щель, которую освещала луна, попыталась посмотреть на того, кого должны были привести по приказу дяди. Её охватила волна ненависти и собственной бесполезности, заливающая лицо. Царя Ксанфия, её отца, в тронный зал втащили двое стражников. Девочка мгновенно накрыла глаза младшего брата ладонью. Папа? Царь едва держался на ногах; голова безвольно склонилась на грудь, светлые волосы спутались и прилипли ко лбу, залитому кровью. Лицо было изуродовано многочисленными побоями: один глаз почти не открывался, губы сильно разбиты, по подбородку тянулась тонкая струйка крови, капающая на мрамор и оставляющая за ним неровный след. Его туника была разорвана, пропитана кровавыми пятнами, а плечи неестественно опущены, словно в них больше не осталось силы. От былого вида могущества не осталось и следа. Он дышал тяжело. Каждый вдох давался с усилием, будто воздух резал лёгкие изнутри. Было видно, его били долго и методично. Били не для смерти, нет. Для унижения. — Быстрее! Один из стражников толкнул Ксанфия вперёд. Тот не удержался и с тихим стоном рухнул на колени. Мать закричала не своим голосом. — Нет! — она рванулась вперёд, но её тут же удержали. Её хрупкие плечи сильно прижали, а руки заломили назад, не давая ей вырваться. — Ксанфий! Он поднял голову с особым усилием. Его взгляд сначала был рассеянным, будто он искал опору в пространстве. Он не понимал, где находится и сплюнул кровь прямо себе на грудь. А потом он увидел её. — Ты… Ты жива… Губы дрогнули. Он попытался улыбнуться. Вышло неловко, криво, словно царь забыл как это делается. Её присутствие рядом придавало ему сил, несмотря на осознание проигрыша. — Как дети? Я не успел… — Как трогательно, — перебил Кекропс семейную идиллию и даже медленно похлопал в ладони, демонстрируя театральное удивление, — Царь, не сумевший защитить ни трон, ни семью. Лидер переворота остановился рядом и наклонился к брату, схватив его за окровавленные волосы. Мужчина грубо дёрнул голову царя назад, заставляя смотреть вверх и заплывшим взглядом взглянуть прямо ему в глаза. Тэхён дёрнулся, когда услышал голос своего отца и поспешил вырваться, обнять папу и защитить. Но сестра схватила его сильнее, подавляя собственный крик ужаса. — Посмотри на него, — обратился Кекропс к женщине. — Вот твой царь! Вот твоя защита. — Хватит! — она, словно загнанный зверь, билась в руках стражи. — Убей меня! Возьми меня! Только не его! Кекропс не ответил. Даже не посмотрел на неё. Вместо этого его кинжал вынырнул из ножен, словно инструмент для заученного ритуала. Факел дрогнул, и полоса света хищно скользнула по лезвию, обнажая его истинную суть, а тонкая, почти прозрачная кромка замерцала в потёртых руках Кекропса. Женщина закричала. Не молила — выла. Голос сорвался в животный крик и отчаянные «нет». Она дёргалась, билась, царапалась, оставляя на ногтях кровавые следы. Худое тело выгибалось в судорогах, цеплялось за воздух, за жизнь, за ничто. Её держали крепко. Слишком крепко. Женское сопротивление было жалким, бесполезным, как трепыхание пойманной птицы. Каждый её рывок приближал лезвие к горлу любимого, что даже не осознавал происходящего. Кекропс не колебался. — Ты не посмеешь, Кекропс! Кекропс посмотрел на неё в упор. — Правда так думаешь? За ширмой Тэхён застыл. Он не понимал слов, но понял всё по истошным крикам матери. По тому, как сестра внезапно сбилась с дыхания. Ариадну начало трясти. Она сжала губы до боли, прикусив их, будто пыталась удержать звук внутри себя. Грудь поднималась рваными толчками, пальцы дрожали, но она не отпускала брата ни на мгновение. Она закрыла Тэхёну глаза ладонью и прижала к себе так крепко, словно хотела вдавить его в собственную грудь, спрятать под кожей, в костях, в самом сердце. Чтобы он не видел. Чтобы не запомнил. — Смотри внимательно, — сказал Кекропс, приближая лезвие к горлу царя, — Ещё как посмею, Антэя. Ксанфий успел выдохнуть её имя, почти беззвучно, на последнем остатке воздуха. Металл вошёл в плоть без сопротивления. Кекропс перерезал ему горло одним движением. Кровь хлынула сразу, густая и горячая, заливая белый мрамор. Тело дёрнулось, выгнулось в предсмертной судороге, пальцы бессильно скребнули по полу, а затем всё оборвалось. Глаза Ксанфия остались открытыми. Царь Афин был мёртв. Мать закричала. Этот крик был почти не человеческим, с самой глубины груди, будто её разорвали изнутри. Ариадна захлебнулась ужасом. Она все поняла. Девочка вжала младшего брата в себя ещё сильнее и закрыла ему уши второй ладонью, будто могла заглушить не только звук, но и саму реальность. Его маленькое тело дрожало у неё под руками, и эта дрожь отдавалась в её собственных костях. Каждое мгновение растягивалось, как струна, доведённая до предела. Внутри горело чувство, которому не было имени, сплав ужаса, бессилия и отчаяния, от которого ломались изнутри. Она знала: любое движение выдаст их, погубит обоих. Но неподвижность была самой жестокой пыткой, она убивала медленно, изнутри, сильнее любого животного страха. Страшно. Ариадна всё слышала. Каждый звук. Каждый глухой удар сердца. Каждый вдох и понимание, что следующего уже не будет. Папочка, папа! — Нет… нет… Воздуха не хватало. Слёзы больно обожгли лицо. Грудь болезненно сжималась, лёгкие горели, и она задыхалась, не смея сделать вдох громче, чем позволял ей страх. Остались только надломленные всхлипы матери. — Уведите её в темницу. Она нужна мне живой. Стражники не ответили. Женщина вскрикнула и инстинктивно рванулась вперёд, туда, где ещё мгновение назад стоял живой Ксанфий. Туда, где, казалось, всё ещё держался его голос, тепло его присутствия, тень его дыхания. Она не хотела смотреть на тело. Смотреть значило признать. А признание было хуже смерти. Хотелось лечь рядом. Хотелось исчезнуть вместе с ним. Казалось, сами боги отвернулись от них. Её тащили, не поднимая. Она пыталась сопротивляться, но сил больше не было. Крик иссяк. Осталось только отчаяние. Только пустота, разорвавшая грудь изнутри. И острая, всепоглощающая боль по любимому. На миг ей стало всё равно, что будет с детьми. Хотелось лишь одного — умереть. — Кекропс! — она вдруг нашла в себе силы закричать. Слова вырывались наружу вместе с желчью, как плевок в лицо палачу. — Да будь ты проклят! Слышишь меня?! Боги проклинают тебя, предатель! Братоубийца! Ты захлебнёшься этой властью, Кекропс! На разрушение и вечный позор обрекаю твой трон! На гибель всё, к чему ты прикоснёшься! Он даже не обернулся. — Боги воздадут тебе наказание! Я убью тебя… убью… — Боги любят победителей. — Больно. — А не плачущих женщин. Факелы дрогнули. Их свет закачался, разбрасывая по стенам пляшущие тени. В этих тенях всё было искажено: вытянутые руки, переломанные силуэты, кровь, похожая на чёрную воду. За ширмой Ариадна не шевелилась. Мальчик в её руках дрожал мелко, беззвучно. Озноб бил его тело, будто холод проник прямо в кости. Зелёные глаза были широко раскрыты, но он ничего не видел. Только тьму. Только звук падения тела. Только крики матери, которые становились всё дальше. — Ари… Папа… Что с папой? Ариадна обняла его ещё крепче, будто могла удержать этим объятием весь мир от окончательного распада. — Я здесь, Тэхён, — прошептала она, прижимая его голову к груди. — Я с тобой. Я не отпущу. Клятва. Она даёт себе клятву. Когда первые лучи рассвета просочились сквозь окна, Ариадна наконец позволила себе заплакать — молча. Так, как когда-то учила мать.

***

Утро растекалось по Афинам золотым светом. Лёгкий туман, играя на крышах мраморных храмов, окутывал город прозрачной вуалью, словно сами боги осторожно заглядывали в его стены. Город пробуждался медленно, стараясь сохранить минуту покоя перед очередным шумом дня. Дворец, венчающий холм Акрополя, выглядел величественно: его белоснежные колонны отражали первые лучи солнца, а крыши, покрытые изумрудной черепицей, переливались, как зелёное море среди золотого песка. Вдоль террас дворца располагались сады, где благоухали жасмин и розы, а фонтаны из чистейшего мрамора тихо пели свою песнь. Птицы кружили над зеленью, а редкие статуи богов, расставленные по дорожкам, казались живыми наблюдателями. Сады восточного крыла напоминали о далёких землях: пальмы с зелёными веерами листьев, цветущие магнолии, кедры и оливковые рощи. Служанки в лёгких одеждах из тонкой ткани двигались бесшумно, поднося на серебряных подносах свежие фрукты и ароматные травяные отвары. Слуги в глубоких синих туниках расставляли канделябры, смазывали маслом бронзовые двери и открывали окна, впуская свежий воздух в холодные коридоры. Всё вокруг жило, но в то же время застыло в неподвижности, точно дворец наблюдал за этим миром, скрывая в своих стенах историю, что была сильнее времени. По мраморной галерее, украшенной искусными портретами прошлых правителей, красиво проживших свой век, медленно расхаживал Таис. Он замер перед огромным полотном, семейный портрет его отца и дяди. Отец. Человек, который пал жертвой собственного брата. Тэхён до боли сжал челюсти. В память почему-то врезались воспоминания об имени, которое он отчаянно старался забыть — Тэхён. Имя, данное ему отцом. Сейчас казавшееся чужим и отзывающееся на нём шрамом. Им ненавистное. После смерти родителей царь Кекропс сменил ему имя, бросив лишь: «не хочу вспоминать прошлое». Сглотнув и быстро проморгав, Таис двинулся дальше. О той ночи он не хотел вспоминать. Он шёл не спеша, задерживая взгляд на каждой фреске, на каждом витиеватом узоре, созданном руками лучших художников Аттики. Таис был образован, начитан и в совете считался вторым стратегическим советником. Все в Афинах знали об этом, несмотря на трагическую судьбу его родителей, которых в народе признали «падшими правителями, что добровольно передали трон». Они с сестрой живы только благодаря милости царя Кекропса и способностям Таиса. Раздражает. Тень недовольства мелькнула на его лице. Оно было необычайно красивым даже для искушённых афинян: строгие скулы и решительный подбородок выдавали благородное происхождение, а мягкие, восточные черты глаз и формы губ напоминали о матери. Когда-то давно её, рабыню из дальних земель, привезли в подарок Ксанфию, который тогда только взошёл на престол. Тёмные волнистые волосы струились по точёным плечам, подчёркивая грацию и силу юношеского тела. Глубокие глаза с зеленоватыми искрами отражали живой ум, страсть и готовность видеть и понимать гораздо больше, чем ему дозволялось. Таис шёл по галерее неторопливо, как человек, которому некуда спешить и который слишком хорошо знает цену каждому своему действию. Под ногами блестел холодный камень, отполированный тысячами сандалий. По обе стороны тянулись колонны, застывшие подобно стражам, а между ними открывался вид на залитый солнцем внутренний двор. Как жаль, что это всего лишь маскарад. Солнце уже поднялось высоко, но под навесом галереи всё ещё держалась прохладная тень. Таис всегда предпочитал её солнцу. В тени легче думать. И легче помнить. Он заложил руки за спину — привычка, которой его научило время. Так ходят те, кто привык молча наблюдать и не выдавать себя. Его взгляд скользил по мрамору, по резьбе на колоннах и мелким трещинам. Дворец явно старел, как и всё, что когда-то построили на крови. Таис всегда подмечал такие детали, и этот день не стал бы исключением, если бы тишину не оборвал чужой голос: — Эй. Знакомый голос ударил в спину неожиданно. Омерзительный настолько, что на мгновение захотелось не оборачиваться вовсе, будто молчание могло стереть его существование. Таис не повернулся сразу. Не хотелось. — Ты слышишь? — голос раздался ближе, в нём уже звучало раздражение, самоуверенное, нетерпеливое. — Я к тебе обращаюсь. Он всё-таки повернул голову. Перед ним стоял парень на несколько лет старше. От него за версту веяло той особой уверенностью, которую дают не ум, не сила и не заслуги, а исключительно кровь и статус. Сын Кекропса. Кассандр. Это читалось во всём: в прямой осанке, в дорогой ткани хитона, мягко ложащейся на плечи, и в подбородке, приподнятом выше дозволенного. Словно весь мир был обязан уступать ему дорогу. Даже его взгляд привык к тому, что на него смотрят исключительно снизу вверх. Они были похожи ровно настолько, что это бесило. В чертах лица, в линиях губ, в той жестокости, которую Кассандр носил как фамильное украшение. И именно поэтому Таису хотелось убить его — тихо, без свидетелей, навсегда стерев это живое отражение Кекропса с лица земли. — Я слышу. Кассандр прищурился. Его явно не устраивало подобное самообладание. — И где твоё почтение? — усмехнулся он, делая шаг вперёд. В этом движении было что-то ребяческое. Так задира дразнит сверстника, зная, что за его спиной стоит сила. — Или забыл, кто перед тобой? Таис посмотрел на него в упор. В его глазах не было ни дерзости, ни открытого вызова. Только усталость человека, вынужденного с детства отбиваться от назойливой мухи. Кассандра это и бесило. Какое право имеет этот приживала, этот нищий сирота, смотреть на него как на равного? Или, что ещё хуже, как на пустое место? Без страха. Без подобострастия. — Я помню, — ровно ответил Таис. — Но ты, насколько мне известно, ещё не царь. Лицо Кассандра мгновенно изменилось. Он был значительно крупнее и шире Таиса в плечах, и сейчас его улыбка дёрнулась, обнажив злой, хищный оскал. — Ты слишком много себе позволяешь, — процедил он, переходя на угрожающий шёпот. — Тебя и твою сестру здесь держат лишь по милости моего отца. Таис едва заметно склонил голову. Это не было поклоном, скорее, жестом скучающего человека, который мечтает поскорее закончить утомительный разговор. — По его расчёту, — спокойно поправил он. — Это разные вещи, Кассандр. Благодарность не означает слепое подчинение. Кассандр вспыхнул. Он резко сократил дистанцию и мёртвой хваткой вцепился Таису в плечо. Очередная слепая уверенность в собственной безнаказанности. Таис почти отстранённо перевёл взгляд на чужие пальцы, сминающие ткань его хитона. Он глубоко вдохнул. — Убери руку. Голос не дрогнул. Кассандр шире осклабился, чувствуя под пальцами чужое напряжение. — А если нет? Что ты сделаешь, Таис? Таис вскинул голову. Его взгляд мгновенно изменился, превратившись в прицел ястреба, заприметившего добычу. Из вежливой маски не осталось и следа, только ненависть, выношенная годами. — Тогда ты наконец поймёшь, — произнёс он тихо, полностью лишив голос эмоций, — почему твой отец до сих пор не решился меня убить. Таис уже собирался уйти, но Кассандр снова шагнул ближе, грубо ломая дистанцию. Это не было попыткой продолжить разговор, а наглое вторжение карателя, привыкшего брать без спроса. Внутри Таиса шевельнулось тёмное желание просто прекратить существование этого человека. Прямо здесь. Приставить кинжал к его глотке и перерезать ему горло. Но нет. Нельзя. Не сейчас. Между ними почти не осталось воздуха. Таис ощутил жар чужого тела, резкий запах оливкового масла и пота, который тщетно пытались заглушить дорогими благовониями. К горлу подкатила тошнота. Мерзко. — Ты смотришь на меня так, — протянул Кассандр, понизив голос до интимного шёпота, — будто хочешь сказать гораздо больше, чем смеешь. Ну же, Таис. — Его голос сорвался, а серые глаза загорелись лихорадочным вожделением. — Выплесни это. Таис медленно повернул голову. Теперь они стояли лицом к лицу, почти соприкасаясь лбами. Его дыхание оставалось ровным, вопреки буре внутри, и лишь на скулах едва заметно перекатывались желваки. — Ты слишком много себе придумываешь, Кассандр. Сын царя усмехнулся и намеренно медленно повёл пальцами по предплечью Таиса. Наглая, ленивая ласка, больше похожая на проверку на прочность. Кассандр упивался безнаказанностью: он знал, что Таис не посмеет оскорбить единственного наследника. — А ты неплохо держишься, — прошептал он, подавшись вперёд, пытаясь потянуть юношу на себя, но Таис стоял как вкопанный, не поддавшись ни на дюйм. — Не устал унижаться? На твоём месте я бы... — Кассандр ядовито ухмыльнулся, в этот миг становясь пугающе похожим на отца. — Я бы лучше сдох. А ты... Его взгляд медленно, бесстыдно скользнул по чужому лицу и задержался на искусанных, напряжённых губах. Таис почувствовал холодок отвращения: он слишком хорошо понял подтекст этого жеста. Таис посмотрел на него в упор. Его глаза, обычно спокойные, теперь напоминали бездну. Холод этой бездны должен был обжечь Кассандра сильнее любого огня — Ты будто всем своим видом ждёшь от меня удара. В груди Таиса что-то оборвалось. Это не был страх. И уж тем более не ответное влечение. Отвращение. Чистейшее отвращение. Одним резким, выверенным движением он перехватил запястье Кассандра и сжал его — ровно настолько, чтобы кости хрустнули, а острая боль обожгла нервы, но не оставила следов. Кассандр вздрогнул, но хватку не ослабил, ещё сильнее впиваясь пальцами в мышцы. — Не прикасайся ко мне. Никогда. Кассандр замер. Боль не испугала его — напротив, в серых глазах вспыхнул хищный огонь. Он не попытался вырвать руку, а подался вперёд, сокращая последнее расстояние, пока его губы не оказались у самого уха Таиса. Горячее дыхание обожгло кожу. — Ты думаешь, что ты выше меня? — Кассандр отстранился и снова поймал его взгляд. — Или считаешь, что сильнее? Таис на мгновение закрыл глаза. От Кассандра буквально исходила удушающая аура вседозволенности, то самое невыносимое «я могу», которое не знало преград. — Я знаю, что ты сильнее, — Таис снова открыл глаза, и его голос зазвучал ровно, как удары метронома. — Но твоя сила не даёт тебе прав на чужую волю. Как и на тело. Между ними повисло молчание. В ответ Кассандр растянул губы в улыбке. В ней не было ни капли веселья, только оскал, предвещающий первый удар или каплю крови. Наконец он отступил. — Ты интересный, Таис. Теперь я вижу, что отец был прав, сохранив тебе жизнь. Ты забавная игрушка. Юноша промолчал. Он стоял неподвижно, провожая взглядом широкую спину кузена, пока тот не исчез в конце галереи. Затем он посмотрел на свои руки. Он ощущал себя грязным. На предплечьях отчётливо проступили вены, а пальцы дрожали. Таис осознал, как близко он подошёл к пропасти. Как легко ему было в этот миг перебить Кассандру гортань, забыв о последствиях, о сестре, о будущем. Грань была тонкой, и осознание собственной готовности убивать настораживало его куда сильнее, чем все угрозы Кассандра. Дворец сиял под утренним солнцем, но не все его чертоги были созданы для блеска. Сегодня созывался Верховный совет, и Таис, занимавший пост второго стратегического советника, обязан был явиться. Зал заседаний располагался в западном крыле. Высокие колонны подпирали кессонированный потолок, в глубине которого мерцали золотые медальоны. Тяжёлые бронзовые канделябры источали слабый аромат ладана и кедровой смолы. Пламя свечей отражалось в гладком мраморе пола, создавая иллюзию текучей воды, а массивные кипарисовые двери, окованные резной бронзой, восхищали своим величием. Таис медленно поднимался по высоким ступеням. Мрамор холодил ступни сквозь подошвы сандалий, а косые лучи света, пробивавшиеся из арочных окон, чертили на полу золотые полосы. Двери Проконсульского зала тяжело отворились, и Таис переступил порог. Юноша замер на мгновение у самого порога. Секунда промедления здесь приравнивалась к слабости, а один шаг назад к бегству. Он почувствовал, как десятки взглядов вонзились в него, как наконечники стрел. Таис шёл ровно, держа спину так, будто за ним стояла армия, а не статус паразита. Старейшины уже заняли свои места. Их лица напоминали каменные маски, а взгляды, полные застарелого подозрения, буравили вошедшего. Кассандр стоял у самого возвышения, небрежно облокотившись на колонну. Высоко над ними, на массивном сиденье с золочёными львиными головами на подлокотниках, замер Кекропс. — Приветствую Солнце Империи. — Ты опоздал. Царь не поднял глаз от свитка, что-то внимательно изучая. — Время — это тоже оружие, Таис. Не забывай об этом. Властелин резко вскинул руку, обрывая любые попытки оправдаться ещё до того, как советник успел открыть рот. Тяжёлый перстень с рубином на его пальце блеснул в полумраке. — Совет объявляю открытым. Старейшины синхронно склонили головы так, что пышные перья колыхнулись на их головных уборах. Это слаженное движение больше напоминало ритуальный танец, где каждый шаг продиктован волей царя. — Мой повелитель, восточные рубежи вновь терзают набеги варваров. Первым тишину нарушил старейшина Леандрос. Его голос тёк обманчиво мягко, словно шёлк, под которым прятали кинжал, уже приставленный к горлу правителя. Леандрос был высок, сух и поджар. Годы сгорбили его спину, но не смогли потушить блеск проницательных глаз, а серебристо-белые волосы, стянутые в тугой узел, придавали ему сходство со старым коршуном. Таис невольно выпрямил спину под этим пристальным взглядом. Именно Леандрос втайне выковал из него того, кем он являлся сейчас. Этот старик открыл ему изнанку власти: от циничной логистики снабжения до невидимых нитей дипломатии, на которых, как на виселице, держались жизни тысяч людей. — Потери растут, — продолжал Леандрос. — Я предлагаю удвоить число разъездов и укрепить пограничные гарнизоны. Без надёжного заслона наши земли станут лёгкой добычей для варваров. — Укрепление гарнизонов? — скривился старейшина Херон, чьё лицо всегда выражало смесь заносчивости. — Дороги в том крае разбиты, снабжение разграбят ещё по пути. Если войска завязнут в обозах, мы потеряем деревни ещё до того, как доберёмся до поста. Леандрос даже не повернул головы в сторону Херона. Для него, мастера логистики, это замечание было дилетантским. Совет раскалывался на глазах у Таиса, и каждый из старейшин тянул одеяло на себя, прикрывая собственные интересы. А Таис в этот момент был далеко от тронного зала. В ушах настойчиво шумел спартанский прибой, а перед глазами стояло лицо того чужака. Интересно, мог ли тот человек быть связан с надвигающейся угрозой? — Дороги можно починить, Херон, если заставить провинции работать, а не ныть, — отрезал Леандрос, возвращая Таиса в реальность. — Или ты предлагаешь сидеть и ждать, пока пограничные столбы начнут жечь прямо под нашими носами? — Я предлагаю не тратить золото казны на обозы, которые разграбят в первый же день. — огрызнулся Херон. Пышные перья на его уборе возмущённо качнулись. — Нужно учитывать логистику, — вставил Кассандр, перебивая назревающую брань. Он не спеша подошёл к карте и ткнул пальцем в район крупного восточного поселения. Недавно там подавили мятеж. — Иначе скопление голодных солдат в нищем регионе спровоцирует новый бунт. Не стоит повторять ошибки прошлого, господа. Таиса это позабавило. Кассандр ничего толкового и не сказал, а ему уже заглядывают в рот. В их глазах читалось раболепие перед потенциальным наследником. Безмолвный альянс. Смешно. Таис сделал шаг вперёд, демонстрируя готовность высказать своё мнение. Боковым зрением он уловил одобряющий кивок Леандроса. Жесты наставника всегда были скупы. Юноша перехватил костяную указку. — Варварские налёты успешны не из-за слабости наших мечей, и не из-за разбитых дорог, — Таис прочертил острием указки круг на карте, очерчивая спорные земли. — Нас бьют из-за отсутствия информации. Армия без знания — это слепой великан. А слепые проигрывают битву ещё до её начала. Он опустил указку. Старейшины растерянно переглянулись. Старый Кекропс, до этого безразлично сидевший в стороне, медленно отложил в сторону свиток. Как бы Совет ни пытался закрывать глаза на таланты Таиса, как бы ни хотел умалить его права — не признать его талант было невозможно. Мальчик вырос. И он видел доску насквозь. — И что же ты предлагаешь? — перебил Херон с плохо скрываемым раздражением, пытаясь сбить с юноши спесь. — Расставить дозорных на каждом холме и молиться богам о чуде? — Нет. Молитвы оставьте жрецам, Херон. Нам нужны не просто стражники. Нам нужна сеть укреплённых аванпостов. Система сигнальных огней, способная передать весть в столицу за считанные минуты, и летучие отряды конной связи. Таис сделал шаг от карты. — Нам нужно присутствие на чужой территории. И не случайные лазутчики, готовые продаться за горсть монет, а преданные лично короне люди. Мы должны знать о каждом шаге врага раньше, чем он сам решит его сделать. Кекропс опустил взгляд, взвешивая, какой вес придадут слова этого юноши, столь похожего на мать. — Ты предлагаешь нам идти на риск? — Я предлагаю победу, мой царь, — ответил Таис, не отводя взгляда. — Силой меча можно выиграть схватку, но без информации мы проиграем войну, даже не обнажив клинков. Леандрос гордо улыбнулся. Его ученик превзошёл все ожидания. Остальные советники заёрзали на своих местах, обмениваясь растерянными взглядами. Дерзкий план Таиса ломал вековые устои их стратегии. Реформа? Безумие. Но в этой логике была точность, бившая на дальнюю перспективу. Проигнорировать её теперь означало расписаться в собственной глупости. — И на кого же ты предлагаешь возложить эту задачу? — спросил Кассандр, скрестив руки на груди. — На того, кто является тенью и волей царя. На доверенное лицо, чья верность выше званий. Царь хотел что-то сказать, но внезапно зашёлся в сухом кашле. Он потянулся к кубку, дрожащей рукой сделав глоток воды. Было видно, что в последнее время великий правитель угасает; бесконечные подавления бунтов, вспыхивавших по всей стране, словно лесные пожары, высасывали из него последние силы. Трон под ним всё еще стоял твёрдо, но человек на троне уже не казался бессмертным. — До нашего сведения донесли, что в Спарте началось движение. Но мы не слепы. Мало кто знает, но у нас есть своё доверенное лицо прямо в герусии, высшем совете Спарты. По залу пролетели вздохи изумления. Иметь своего человека в самом закрытом, элитарном совете спартанских старцев — это был прорыв, о котором советники даже не догадывались. — И этот человек докладывает, — продолжил царь, наслаждаясь произведённым эффектом, — что в городе набирает силу некий афинянин. Чужак, который умудрился втереться в доверие к спартанской верхушке. Он имеет огромный вес в их народном собрании, и вовсю пользуется расположением местных. Кекропс перевёл взгляд на племянника, и Таис почувствовал, как внутри всё заледенело. Афинянин в Спарте. Влиятельный, опасный и хитрый. Перед глазами снова вспыхнул образ того мужчины, с которым он совсем недавно столкнулся на спартанском берегу. Чёрт. — Нашего эфора чуть не раскрыли, но всё обошлось. — Кекропс задумчиво почесал пальцами подбородок. — Этот афинянин начисто выжег все угрозы раскрытия наших лазутчиков, а теперь умоляет об убежище для своей семьи здесь, в Афинах. Взамен он клянется в абсолютной верности. Советники беспокойно зашевелились, задевая друг друга локтями и испуганно переглядываясь. — Это ловушка, мой царь! — резко выкрикнул Херон, едва не срываясь на яростный крик. — Нам подсунут змею под видом союзника! Кекропс слегка шевельнул пальцами, обрывая протесты. — Верно, риск велик. Но шанс получить информатора выпадает нечасто, как мы знаем. — Контроль через заложников? — подал голос Кассандр. На его губах заиграла натянутая улыбка. — Если его семья окажется в наших стенах, мы получим вполне надёжный поводок. — Его близкие наш козырь, — подтвердил Таис. — Имея своего человека внутри чужого народа, мы сможем не просто предсказывать их удары, но и направлять их руку. Если и верхушка, и толпа станут нашими марионетками, то клинком управлять будем уже мы. Кекропс медленно повернул голову к Таису. Он прощупывал границы воли своего племянника. — И ты готов стать тем, кто вонзит этот клинок? — Если потребуется. Голос не дрогнул. Царь коротко хмыкнул. — Даже если этот перебежчик предоставит сведения, — подал голос один из старейшин, хмуря седые брови, — как мы проверим их подлинность? Они ведь мастера скармливать нам ложь. Этот человек вполне может оказаться двойным шпионом, засланным Спартой, чтобы пустить нас по ложному следу. Кекропс медленно застучал пальцами по золоченому подлокотнику. — Именно, — сухо бросил он. — Поэтому таких лазутчиков, прячущихся по углам, мне недостаточно. Царь поднялся с трона, и члены Верховного Совета выпрямились следом. — Мы больше не можем строить стратегию на обрывках перехваченных писем и тайных знаках, которые так легко подделать, — продолжал Кекропс, чеканя каждое слово и заставляя его камнем падать в толпу. — Нам нужен свой человек внутри спартанского полиса. Тот, чьё присутствие там будет официальным и неоспоримым. Не очередной призрак, трусливо скрывающий лицо, а прямой представитель моей воли. Он медленно перевёл взгляд на Таиса. Пытливый взор царя замер на племяннике, пригвождая его к месту. — Нам нужен дипломат. Таис почувствовал, как по позвоночнику скользнул холод, будто к спине прижали льдину. Старейшины затаили дыхание. Кассандр до белизны в костяшках сжал кулаки, выдавая своё особое отношение к Таису. — Ты отправишься в Спарту, Таис, — отчеканил Кекропс. Ради всего святого. — Ты умён, владеешь словом и, что важнее всего, в твоих жилах течёт кровь правящего дома. Ты поедешь туда в качестве официального посла. Поживёшь в логове волков пару месяцев... Кто знает, быть может, твоё красноречие усмирит их лучше, чем целый легион. Да он издевается. Сердце сжалось остро и болезненно, будто его коснулись калёным железом. Это не было дипломатическим поручением. И даже не разведкой. По всем законам войны и дворцовых интриг это был смертный приговор, облечённый в изящную форму указа. Юноша ощутил на себе плотоядный интерес зала. Тени старейшин на стенах казались чудовищами, готовыми поглотить его. Шёпот, покачивания голов, шорох одежд — всё слилось в гул, в котором Таис слышал только биение собственного сердца. Откажешься — умрёшь. Повинуешься — умрёшь. Прямо безвыходная ситуация. — Мой царь, смею высказать своё мнение. — Вмешался Леандрос. — Отправлять Таиса в Спарту сейчас — это чистое безумие! Спартанцы не чтят законы дипломатии так, как мы. Для них он будет не послом, а идеальной мишенью. Его могут убить. Царь на это и рассчитывал. Кажется, это понимали все. Но Кассандр, не разделявший мнение отца, стиснул зубы, раздосадованный этим решением. — Моё решение принято, Леандрос, — в голосе проступила твёрдость, не терпящая возражений. — Буря уже на пороге, и мне на передовой нужен тот, кто умеет думать, а не просто махать мечом. Таис едет. Впервые в жизни Таис не мог найти слов. Спарта. Место, где милосердие считалось пороком, а разум звался обузой для воина. Земля кровожадных теней, готовых убить за тень сомнения в глазах. Таис направится туда в виде жертвенного ягнёнка. Не более. Юноша опустил взгляд на мрамор. Выхода не было. Путь вперед вёл на верную смерть, путь назад — на плаху за измену. Адреналин обжигал внутренности, но Таис заставил себя замереть. Ни один мускул на лице не должен был выдать его слабости перед этим собранием стервятников. — Я… — он запнулся, чувствуя, как слова комом застряли в пересохшем горле. Сглотнув, он заговорил снова, вкладывая в голос всю оставшуюся волю: — Я принимаю ваш указ, мой царь. А Таис раньше никогда и не замечал, что белый мрамор может быть таким холодным. Сейчас он больше походил на лезвие клинка Аида, на котором Мойры уже начали ткать его последнюю нить.

***

— Я так соскучилась по тебе, мой царь... Слишком долго ждала тебя, — выдохнула Корнелия. Её голос сорвался на тихий смешок, когда она жадно прильнула к мужчине. Алое шёлковое одеяние, тонкое, как паутина, едва скрывало её тело. В неверном свете свечей ткань казалась жидким пламенем, бесстыдно облепляя её фигуру и подчеркивая крутой разворот бедер. Её пальцы, унизанные перстнями, бесцеремонно коснулись рельефных мышц его груди, лаская кожу в поисках остаточного жара их недавней близости. Не давая ему вставить ни слова, она порывисто подалась вперед. Её губы, горячие, со вкусом терпкого вина, накрыли его рот в требовательном поцелуе. Корнелия приоткрыла губы, увлекая его за собой, и её язык властно и жадно скользнул внутрь, сплетаясь с его языком. Мужчина глухо застонал, отвечая на её напор и сильнее прижимая женщину к себе. Ночь затопила Спарту мертвенно-бледным сиянием. Лунный свет лезвием резал темноту покоев, очерчивая силуэт Чонгука. В полумраке его тело казалось высеченным из мрамора — оживший бог-олимпиец, дышащий мускусом и дорогими благовониями. Корнелия скользнула выше, хищно разводя колени и седлая его крепкие бёдра. Тончайший алый шёлк стал почти прозрачным от пота. Она двинулась — томительно, дразняще медленно, — втираясь лоном в его естество. Трение тонкой ткани о кожу высекало искры под её ребрами, заставляя выгибаться в немом призыве. — Мой царь... — сорванный слон обжёг его шею. Её губы судорожно впивались в его ключицы, а ладони скользнули вниз, безжалостно сминая ткань в паху, очерчивая каждый дюйм его пульсирующей плоти. — Позволь мне... Чонгук приоткрыл глаза. В их антрацитовой тьме, не мигая, отражались фитили свечей. Взгляд трезвый, гипнотический, подавляющий. Его тяжёлая ладонь легла на её бедро, властно впиваясь пальцами в нежную кожу, но в этом прикосновении не было ответной лихорадки. Он глубже откинул голову на подушки, позволяя ей безумствовать. Мужчина не брал — он милостиво принимал подношение, наблюдая за её экстазом с превосходством истинного хищника. — Достаточно, — приказал он внезапно. — Закончим на этом. Корнелия застыла, затаив дыхание. Пальцы, мгновение назад сжимавшие его кожу, оцепенели, а колени бессильно скользнули по его бедрам. Натянутая между ними тетива лопнула. Малейший намек на неповиновение, один лишний вздох против его воли, и эта сила сотрет её в порошок. Он позволял ей быть его, но всегда определял границы. Сглатывая горькую обиду, Корнелия медленно, с кошачьей грацией сползла на постель. Алый шёлк бесстыдными складками опал вокруг её бедер, обнажая дрожащие от возбуждения и разочарования плечи. Дыхание всё еще рвало грудь, а пальцы мелко дрожали, когда она отстранилась на край ложа. — Как хочешь, мой царь… Она не опустила головы. В её голубых глазах, блестевших в полумраке, читалась преданность мужчине, который оставался недосягаемым, даже находясь на расстоянии вытянутой руки. Чонгук поднялся с ложа. Его атлетическое тело, омытое лунным светом, на секунду замерло, прежде чем он натянул на бёдра грубый хитон. Откинув назад тёмные пряди, он даже не взглянул на женщину, но Корнелия продолжала пожирать его глазами, ловя каждое движение. В воздухе спальни всё еще витал дурманящий аромат вина, спартанских трав и её собственного запаха, заполняя лёгкие сладко-горьким напоминанием о том, что произошло. И о том, что было прервано. Её взгляд скользил по его широкой спине и развороту плеч, точно сытая, но уязвлённая змея. Ещё минуту назад она ублажала самого желанного мужчину Спарты. Самого сильного. Самого влиятельного. Человека, чьё слово было законом для тысяч воинов, но который сейчас уходил, оставляя её один на один с её нерастраченной страстью. — Позовите ко мне Птолемея. Двери тут же распахнулись. Двое стражников на пороге синхронно ударили древками копий. Склонив головы перед наследником, они безмолвно исчезли в темноте, спеша исполнить приказ. Корнелия, оставшаяся сидеть на краю разворошенного ложа, натянуто улыбнулась. В полумраке её голубые глаза лихорадочно блестели от подступающих слёз и упрямства. Иллюзия её мимолётной власти над этим мужчиной испарилась так же быстро, как остывал воздух после его приказа. Чонгук никогда не знал мягкости. Его сердце оставалось выжженной пустыней, куда он не позволял пустить корни ни одному человеку. — Можешь идти. Я пришлю за тобой, когда понадобишься, — чеканя слова, произнёс он через плечо. Он даже не обернулся, чтобы удостоить её мимолётным прощальным взглядом. Чонгук шагнул к террасе, позволяя ночной прохладе принять себя. Корнелии ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Она поднялась и направилась к выходу; её алое шёлковое одеяние навязчиво шуршало по камню. Она уходила, оставляя после себя приятный шлейф цветочных масел и горькое послевкусие разбитых интриг Афродиты. Спустя десять минут тишину спальни нарушили шаги. В покои вошёл Птолемей. Он двигался бесшумно, как хищник в родных лесах. Свет умирающих свечей позолотил его пшеничные волосы — неоспоримый признак чистой эллинской крови. Его пронзительные голубые глаза, казалось, впитали в себя лунное сияние. Резкие черты лица, волевой подбородок и безупречно прямой нос выдавали в нем потомственного воина благородных кровей. Лёгкая бронзовая кираса, покрытая шрамами прошлых сражений, плотно облегала грудь, подчеркивая тело, выкованное годами тренировок. Он преклонил колено перед регентом. Чонгук, по-прежнему стоявший у перил террасы, даже не обернулся в его сторону. Наследник наконец обернулся и сделал шаг вперёд, крепко сжав плечо соратника. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки — единственной искренней эмоции за весь этот долгий вечер. — Еще не повелитель, Птолемей. Оставь эти церемонии для герусии. Дорога была тяжёлой? — Море не знает жалости, — кивнул Птолемей, поднимаясь с колена и переводя взгляд на далекую полосу горизонта. — Волны бушевали всю ночь. Кстати, о дорогах... Неарх, видимо, забыл, каково это, бывать в столице вовремя. Свет густым серебром заливал террасу, подчёркивая то спокойствие, присущее обоим мужчинам. Птолемей шагнул ближе и встал у края каменного парапета плечом к плечу с Чонгуком. Они на мгновение замерли, всматриваясь в расстилающийся внизу город: глухие провалы спартанских улиц и слабо мерцающие вдали огни военных лагерей, окружающих столицу, словно кольцо спящих сторожевых псов. — Он задержался. Взгляд регента хмуро проводил последнее погасшее окно в жилом квартале. — Так и есть, — отозвался Птолемей, лениво перенося вес тела на перила и скрещивая руки на груди. — Но Неарх уже в городе. Он передал, что явится к тебе на аудиенцию завтра, как только первые лучи солнца коснутся стен дворца. Он обещал принести полный отчёт, брат. Без купюр и утаек. Чонгук подошёл к столу и взял две золотые чаши, украшенные чеканкой. Он до краев наполнил их густым, как полночное небо, персидским вином. Спартанцы презирали роскошь, но даже они после десятилетий кровопролитных войн признавали, что никто не смыслит в винах и тканях лучше их заклятых врагов с Востока. Рубиновая влага плеснула в кубках, отражая блеск драгоценного металла. Он протянул чашу Птолемею. Чонгук доверял ему безоговорочно. Это была вера, которая рождается в суровости спартанской агоге и намертво закаляется пролитой кровью в первом совместном бою. Птолемей, сын потомственных мореходов, чьи суда веками бороздили Эгейское море, оставался истинным воином. В нём чудом сохранилась удивительная внутренняя чистота. Наперекор жестокой дисциплине столицы, он вырос ясноглазым, прямым и открытым мужчиной. Для царевича он всегда был единственным глотком свежего воздуха среди дворцовых интриг. Они были разными, как лёд и пламя, но привыкли считать себя братьями, связанными клятвой куда более крепкой, чем кровное родство. — Ладно. Отбросим формальности. Ночь длинная, город спит, а мы с тобой еще не цари, — на его обычно суровом лице промелькнула тень редкой, почти мальчишеской улыбки, принадлежавшей прежнему, еще не обремененному короной Чонгуку. — И пусть все тешут себя иллюзиями, будто могут управлять мной. Птолемей громко рассмеялся. Сделав глоток из чаши, смакуя персидское вино, он качнул головой: — Да брось. Ты никогда и не умел ходить по струнке, Чонгук. В тебе воина видно за версту, как бы ты ни натягивал этот парадный хитон. Твой старик всё прекрасно понимает, сколько бы ни строил из себя правителя. Да и, честно говоря, — Птолемей лукаво прищурился, толкнув друга плечом, — скрывать гордость за тебя у него получается чертовски паршиво. — И пусть, — Чонгук даже не улыбнулся, но в его глазах блеснул азарт. Он пригубил вино, глядя на город сверху вниз. — Старику давно пора уяснить, что перед ним не маменькин сынок, которого можно двигать по карте, как деревянную пешку. Захочет сыграть в политику? Чонгук перевернёт доску. Слабый порыв ветра крутанулся на террасе, принеся с равнины горький запах полыни. Птолемей перехватил кубок, сделал короткий глоток, причмокнув от терпкости вина, и со стуком опустил золото на перила. Его радости как не бывало, а голос упал до доверительного полушёпота. — Это всё так. И всё же… — он мазнул взглядом по лицу друга. — Царица Арахна после вчерашнего места себе не находит. Ты же знаешь свою мать. Твоя выходка задела её сильнее, чем ты думаешь. — Мать хочет, чтобы я пошёл войной на отца и устроил резню в собственном доме, — Чонгук даже не повернул головы, его взгляд был намертво прикован к полосе Эгейского моря на горизонте. — Какой позор. Герусия превратилась в базар, а старейшины в торгующих Спартой ублюдков. — Я пытался поговорить с ними вчера после Совета, хотел прощупать почву, — Птолемей презрительно сплюнул на камни террасы и хмыкнул. — Куда там... Разбежались по своим углам, как крысы. Чуют, что пахнет жареным. Наследник коротко усмехнулся, разочарованно качая головой. — Пусть обсуждают что хотят, Птолемей, — он сильнее сжал края золотой чаши. — Я не ищу вражды с отцом. Но и ломать хребет перед ним только потому, что так велит какой-то обычай, я не стану. Птолемей слегка наклонил голову, и на его губах вновь заиграла та самая улыбка, за которую его любили в войске: — Вот за это я и готов тащиться за тобой хоть в Тартар, брат. Махать копьем в Спарте умеет каждый дурак, нас этому с шести лет учат. А вот не прогибаться, когда на тебя давят со всех сторон сразу, — он выразительно вскинул бровь и сделал глоток, — тут у наших чистокровок яйца обычно оказываются маловаты. Смешок Птолемея растворился в рокоте прибоя. Ветер усилился, со свистом пролетая сквозь резную балюстраду террасы и бросая в лица брызги ночного бриза. — Вообще-то, я в столице уже три дня, — обронил Чонгук, задумчиво разглядывая отблески вина на дне чаши. — Так и знал! — Птолемей едва не поперхнулся вином и круто повернулся к нему, опёршись поясницей о перила. — А я-то, идиот, гадал, какого хрена мы торчим на рейде. Вы же с Неархом вышли с Киферы на день раньше нас, а пришвартовались последними. Где тебя носило, Чонгук? — Я решил пройтись по улицам. Сам, без свиты и доспехов, — ответил Чонгук, делая неспешный глоток. — Полезно иногда увидеть, как город живёт без нашего присмотра. Чонгук всегда отличался от остальной спартанской знати. Пока сверстники тупо зазубривали устав и хвалились шрамами, он вчитывался в законы Ликурга, выискивая скрытые механизмы управления государством, и заставлял пленных стратегов часами объяснять ему логику их побед и поражений. — Важно видеть людей за стенами фаланг, Птолемей. Чтобы понимать, за что именно мы завтра погоним парней на убой. Взгляд Птолемея мгновенно утратил остатки веселья. Он стал собраннее. Спартанец пододвинулся ближе, почти касаясь плеча Чонгука своим. — Знаешь... какие бы змеи ни шипели за этими стенами и какие бы козни ни строила твоя матушка, важно лишь одно. Мы вернулись с этой войны людьми, Чонгук. И мы всё ещё доверяем друг другу. А со старейшинами мы разберёмся. Нам не привыкать ломать чужие планы. — Именно, — согласился наследник, отпивая ещё глоток. — И потому я ценю твоё слово выше, чем весь этот змеюшник в герусии. Скоро нам придётся взяться за них всерьёз. Птолемей, довольный оценкой друга, расслабленно опёрся локтями о парапет. Воспользовавшись редким моментом тишины, он решил разрядить обстановку и перевёл тему на более фривольную: — Кстати, насчёт войны, дружище. Пока я поднимался к тебе, встретил в переходе Корнелию. Вид у неё был такой, будто она готова прямо сейчас ринуться в рукопашную… ну или, по меньшей мере, штурмом взять твой шатёр. Глаза Птолемея озорно блеснули, но Чонгук промолчал. Мужчина слегка нахмурился и циничная усмешка тронула уголок его губ. Этот жест говорил яснее слов: шутка принята, но развивать её он не намерен. Всё это было слишком предсказуемо. Слишком по-детски для того, кто мыслил масштабами целого государства. — А если серьёзно, — Птолемей подался вперёд и по-хозяйски запрыгнул на широкие перила террасы, покачивая ногой. — Пока ты пропадал на Кифере, она ведь никого к себе близко не подпускала. Ни советников, ни боевых офицеров. Поверь мне, брат, — он многозначительно ухмыльнулся, — эта кошка метит только на тебя. Она уже видит на своей голове венец царицы, не иначе. Чонгук издал короткий смешок, больше похожий на выдох, и снова поднёс кубок к губам. — У всего есть свой срок, Птолемей. Спешка удел тех, кто не уверен в своей победе, — он перевёл прямой, пронзительный взгляд на друга. — Хотя, насколько я помню, ты сам теряешь всякое терпение, едва завидев смазливое личико. — Твоя правда! — Птолемей хмыкнул и шутливо поднял чашу, принимая удар. — Куда мне до тебя. Ты же у нас скала, Чонгук. Непоколебим во всём, в интригах, в драке и уж тем более с женщинами. Иногда мне кажется, что у тебя и сердца нет. — Всему свой черёд. Сейчас нужно держать удар. — Разумеется. — Птолемей мгновенно посерьёзнел. Он спрыгнул с перил, глухо стукнув сапогами и замер в центре террасы, глядя на засыпающую долину. — Для простых людей и для армии ты уже царь, Чонгук. И я горд, что иду по этому пути рядом с тобой. Наследник откинулся спиной на перила. Его мощная фигура почти слилась с ночными тенями города, который никогда не спал по-настоящему — Спарта веками жила вполглаза, вслушиваясь в темноту в ожидании врага. — Павсаний оставил меня регентом не просто так. Он бросил мне власть, как кость голодному псу. Хочет посмотреть, обломаю ли я зубы или смогу ли удержать её. — Удержишь, — отрывисто, без тени сомнения бросил Птолемей. — Боги, я жду не дождусь дня, когда ты официально сядешь на этот трон. У нас слишком много планов на эту грёбаную Элладу, Чонгук. И слишком много великих дел, ради которых стоит пустить кровь нашим врагам. — Спартой мы не ограничимся, Птолемей, — Чонгук выпрямился, разворачивая широкие плечи. — Наши земли тесны, ресурсы не бесконечны. Я не собираюсь чахнуть над тем наследством, что оставили нам предки. Каждая гора, каждая река, каждый город до которого дотянется наш взор — всё это склонится под наше знамя. Птолемей замер. Они вели подобные беседы с самого детства, прячась от надзирателей агоге, но сейчас мальчишеские мечты обрели плоть, превратившись в чертёж будущей империи. Птолемей крепче сжал челюсти и медленно, весомо кивнул. В его взгляде не было страха перед безумием этих планов — только жажда великого похода. Перед ним стоял человек, который никогда в своей жизни не просил дозволения. Он просто приходил и брал своё. И если за ним без оглядки шёл он — Птолемей, презиравший закостенелые спартанские уставы, — значит, пойдёт и вся страна. Чонгук добьётся своего. Птолемей знал это так же чётко, как и то, что его собственное место, по правую руку от будущего владыки, прикрывать его спину от вражеских клинков. Луна окончательно скрылась за плотными тучами, точно испуганное дитя, прячущее лицо от надвигающейся бури. В этой тьме Птолемей окончательно осознал: рядом с ним больше нет того беззаботного мальчишки, с которым они когда-то наперегонки загоняли дичь в лесах Тайгета. Тот парень остался в прошлом. Сейчас перед ним стоял будущий царь, готовый кроить карту мира острием своего меча. Чонгук никогда не искал знамений в дымящейся печени жертвенных животных. Не нуждался в благословении жрецов и не ждал одобрения олимпийцев. Пусть его и заклеймят богохульцем, его это не тронет. В богов Чонгук не верил. Если небо захочет остановить его, ему придётся спуститься на землю и сразиться с ним на равных.