Апория

Глупец пытается подчинить хищника страхом, не замечая, как тот точит на него зубы. Тот же, кто накормит голодного пса, заберёт его силу и подчинит себе его клыки.

Ветер усиливался с каждой минутой, поднимая в воздух клубы песка и водные брызги, что хлестали по обнажённым ногам. Маслянистые волны Эгейского моря с грохотом разбивались о скалы, демонстрируя власть над греческими берегами. Море, будто чудовище древних мифов, рвалось к суше, выбрасывая пену клочьями и оставляя за собой шлейф. Но на самом берегу стояла тишина, вчерашний шторм распугал всех, и дикий пляж был абсолютно пуст. На песке качалась старая лодка. Борта были покрыты плесенью, древесина скрипела под напористыми порывами западного ветра. Казалось, судно давно исчерпало свой срок, но всё ещё упрямо держалось на плаву, наследуя характер тех, кто ходил под его днищем. Из лодки вышел молодой мужчина, высокий и крепкий. Он уверенно шагнул на песок, стряхнул с плеч капли воды и откинул назад длинные волосы смоляного цвета, что являлись редкостью среди эллинских воинов и сразу выделяли его среди толпы. Мужчина внимательно осмотрел берег, стараясь разглядеть своего друга — критянина Неарха. Неарх считался выдающимся моряком: мог часами оставаться в воде, и ходили слухи, что само море признаёт его своим, не забирая ни в одном шторме. Но Неарх был не только выдающимся воином: его происхождение из знатного рода и верность короне делали его ценным союзником. Критянин должен был причалить к берегу несколькими часами ранее, однако мужчина не обнаружил ни его лодку, ни каких-либо следов недавней высадки: ни борозд на песке, ни обломков в прибрежных волнах. Отсутствие друга настораживало, слишком хорошо мужчина знал его привычки, чтобы списывать его задержку на случайность. Неарх никогда не опаздывал без веской причины, особенно в местах, где море могло в любой момент обратиться врагом. Чонгук был сыном династии Агиадов, прямым наследником спартанского царя Павсания, которого ещё мальчиком выслали из столицы для прохождения агоге. Имя ему даровал родственник по материнской линии и первый воспитатель, Леонид. Он был далёк от наук и не слыл ни ритором, ни воином, но взял на себя бремя воспитания будущего царя. Старик искоренял изнеженность и приучал к дисциплине. Не раз обыскивал вещи девятилетнего мальчика, отбирая угощения, тайно переданные матерью и кормилицей. На Кифере старцы воспитывали Чонгука в истинно спартанском духе, подготавливая престолонаследника к управлению государством. Их обучение не знало снисхождения: каждый день был испытанием на прочность, где слабость не прощалась. В Спарте существовал один закон, который не нуждался в письменах — сила и честь. Чонгук был до безумия хорош в боевых искусствах, рано освоил владение копьём, щитом и мечом, учился терпеть боль и сохранять разум даже тогда, когда тело требовало пощады. Ещё юношей он постигал философию, основы медицины, географию известных земель и литературу — всё то, что должно было сделать из него не воина, а правителя, способного мыслить гораздо шире. На Кифере он познакомился со своей будущей свитой: Неархом, Клеоном и Птолемеем, ровесниками Чонгука, которым было суждено разделить его судьбу. Именно там они и скрепили свои жизни мечами. Совместные тренировки, раны, которые они перематывали друг другу, постоянные ночные караулы и помощь в бою сделали их для наследника не просто приближёнными, а братьями по оружию. Это были годы, предвещавшие Пелопоннесские войны — долгий конфликт между двумя царствами, что господствовали на континенте Эллады и давно смотрели друг на друга сквозь призму недоверия. Всё это время Афины и Спарта формально придерживались нейтральных отношений, однако этот хрупкий мир больше напоминал затянувшуюся «холодную войну», где каждый шаг взвешивался, а главный вопрос звучал одинаково по обе стороны Эгейского моря: кто же решится напасть первым. Чонгук полагал, что до возобновления походов и осады побережья Аттики, на богатствах которого нажились афиняне, отец не призовёт его обратно в столицу. Пока сохранялся этот шаткий баланс, присутствие наследника вдали от дворца было безопасным решением для действующего царя. Однако ситуацию усугубляли варварские племена, всё чаще нападавшие на корабли и сухопутные караваны торговцев обоих царств. Их налёты сеяли страх и смуту, подтачивая недоверие и заставляя Афины и Спарту подозревать друг друга в тайных провокациях. Но если царь отправился в поход, задержался на границе и незамедлительно созвал наследника в столицу, значит, это равновесие было нарушено. Это означало одно: мужчине предстояло взять на себя роль регента гегемонии на время отсутствия царя. Ответственность была почти непосильной: управлять государством, удерживать порядок и лавировать между интригами старейшин и военной угрозой извне. Такая ноша могла быть вручена тому, кому доверяли безоговорочно. Это было доверие гегемона к наследнику. Доверие отца к сыну, которому предстояло доказать, что он достоин не только крови Агиадов, но и власти, идущей с ней рука об руку. Оставшись один на один с бушующей стихией, Чонгук залез под плащ и вытащил смятый кусок пергамента — тайное послание, переданное матерью с голубем. Ветер тут же попытался вырвать записку из пальцев. Строчки, написанные властной рукой матери, жгли глаза. Царица предлагала поднять восстание и свергнуть царя Павсания, пока тот занят походом на варваров. Старейшины куплены, народ любит Чонгука, престол Спарты должен быть его. Ведь это удобный момент. Нужно было лишь предать отца. Чонгук крепче сжал челюсти и скомкал пергамент, пряча его обратно под доспех. Отец доверился ему, вызвав в столицу в качестве регента. И Чонгук ответит верностью, даже если цена власти — отцеубийство. Мужчина поднимался по мягкому песку, вновь и вновь прокручивая в памяти слова матери. Он понимал, что её тревога была не просто материнской заботой или боязнью за жизнь сына, а яростным желанием видеть своего сына на троне, если понадобится, любой ценой. Помимо него существовал и другой претендент на престол — его сводный брат, рождённый от другой женщины и старше на пару лет. Формально он принадлежал к царскому дому и носил ту же кровь, но происхождение от наложницы делало его положение шатким и уязвимым при дворе. В Спарте помнили родословные и не забывали, от чьего чрева был рождён наследник. Многие члены герусии и апеллы, чья воля направлялась старейшинами, не считались с ним не только из-за происхождения, но и по причине его недуга, слабости ума и тела, несовместимой с представлениями Спарты о власти. В государстве, где правитель обязан был быть символом силы, слабость и безвластие считались пожизненным приговором ещё при жизни. Чонгук никогда не тратил времени на сводного брата. Он не видел в нём ни соперника, ни даже объекта для жалости. Подойдя к грузным воротам главного города, мужчина погрузился в собственные мысли, замедлив шаг. Он провёл ладонью по виску, потирая гудевшую от бесконечных размышлений голову. И даже здесь, вдали от морской стихии, волны Эгейского моря продолжали биться об его череп, словно буря поселилась внутри него самого, не находя выхода. Чонгук был сосредоточен и шёл достаточно медленно, но внезапно остановился. Странное ощущение чужого взгляда змеёй скользнуло по спине и замерло между лопаток. За ним наблюдали. Наблюдали не таясь. Приблизившись к столичным стенам, он сквозь шум прибоя уловил чьё-то присутствие. Оно было слишком ровным, слишком близким, чтобы оказаться случайностью. Он насторожился. Неужели налёт? Как дерзко. Этот кто-то был сзади. Чонгук это учуял. Резко обернувшись, он приготовился встретить удар, но столкнулся с незнакомцем. Чужак в странном для Спарты одеянии стоял уверенно, не делая ни шага вперёд, ни попытки отступить, словно давно ожидал этого момента. Между ними оставалось всего три шага — расстояние одного стремительного выпада. Невысокого роста и явно худощавого телосложения, чужак скрывал лицо под глубоким капюшоном тёмного плаща. От него исходил пряный аромат редких масел и чужеземных трав, непривычный и даже вызывающий для жителей Спарты. И глаза этого чужака скользили по Чонгуку нагло. Какой наглец. Незнакомец не тянулся к оружию и не проявлял агрессию, что настораживало ещё сильнее, пробуждая в Чонгуке невольный интерес. В Спарте так не вели себя без веской причины. Чужак казался воплощением загадки: слишком спокойный для простого путника и слишком уверенный для того, кто оказался лицом к лицу с вооружённым спартанцем. Кто же он такой? Перс? Чонгук был наслышан об их хитрой природе. Несколько долгих секунд они молчаливо изучали друг друга. Чонгук расправил плечи, замечая, что парень напротив не сделал ни малейшего движения. Его спокойствие раздражало. Устав от бесполезного молчания, Чонгук одним движением выхватил из-под своего красного гиматия копис. Тяжёлое изогнутое лезвие ярко блеснуло на солнце. Приблизившись к незнакомцу почти вплотную, мужчина направил острие точно ему в сердце. С лёгкой усмешкой пренебрежения Чонгук произнёс: — Кто ты такой? Ветер с новой силой рванул побережье, подхватив складки плаща и едва не срывая капюшон. Мужчине отчаянно хотелось увидеть лицо наглеца и понять, с кем именно его свела судьба. — Ты здесь командуешь, видимо? — раздалось в ответ на чистом, безупречном греческом. Бархатный голос скользнул по ушам, точно мёд. — Какой тёплый приём. Солнце нещадно жгло голову, и пот струился по смуглой коже будущего гегемона, скользя по рельефным мышцам и очерчивая свежие шрамы — следы тренировок и недавних столкновений с варварами. На Кифере Чонгук воевал, и воевал он каждый день. Смоляные волосы прилипли ко лбу, придавая его облику почти звериное обаяние. Мужчина теперь нацелил ему лезвие точно в горло. Весь континент знал: спартанец суров, варварски суров, и вести себя подобным образом перед жаждущим крови воином означало добровольно подписать себе смертный приговор. А этот парень заигрывал со смертью. Чонгук сжал рукоять сильнее, оставив между сталью и его шеей всего пару сантиметров. — Я задал тебе вопрос, — голос его упал до глухого рыка. — Повторяться я не буду. Вальяжно усмехнувшись в ответ на приказ, незнакомец даже не думал склонять голову или оправдываться. — Какие мы злые. Не произнося больше ни слова, он медленно, под прицелом кописа, поднял тонкие руки к голове. Пальцы зацепили край капюшона. Один неторопливый жест, и пропитанная морской солью ткань мягко скользнула вниз, открывая лицо. Плащ спал с плеч. И картина, открывшаяся перед глазами, заставила сердце на мгновение пропустить удар. Чонгук не сразу поверил увиденному. Тонкий светлый хитон насквозь промок от брызг и облепил стройное тело, выдавая каждый изгиб. Чонгук невольно скользнул взглядом по очерченным плечам и хрупким ключицам, сжал кулаки, пытаясь подавить голод. Жаль, что скользнул ниже. Тонкая талия, просвечивающая сквозь влажную ткань, мраморная кожа на руках, не тронутая спартанским солнцем. Вода всё еще стекала по прядям его длинных, иссиня-чёрных волос, что мягкими волнами обрамляли его аккуратное лицо, выглядя слишком живыми и свободными для здешних мест. Хотелось сделать шаг вперёд, коснуться этой нежности, подчинить её себе или, что гораздо жаднее, скрыть её. Но сильнее всего поражали эти глаза. Насыщенного зелёного цвета, напоминающие дикие джунгли, они пристально следили за каждым движением спартанца, затягивая в свои первозданные бездны. Незнакомец стоял прямо напротив него, гордо приподняв подбородок и не спуская взгляда с Чонгука. Даже когда мужчина сильнее прижал лезвие к его шее, юноша не решился убежать. Хотя Чонгук бы позволил. Опустил бы оружие, сделал шаг назад, дал бы скрыться. Всё что угодно, лишь бы не прекращать этот момент. — Я не здешний. Купец, если тебе так угодно, — голос юноши оставался мягким. Он говорил так спокойно, что Чонгук невольно замер, поражённый этой противоестественной для пленника невозмутимостью. — Я заблудился. Неужели в Спарте гостей всегда встречают сталью? — Если гость будет вести себя послушно, — усмехнулся Чонгук, продолжая удерживать юношу на мушке своего взгляда, — кровь я не пролью. Впервые вижу купцов с Востока. Где твоя лодка? — Вам бы следовало поскорее убрать это от моей шеи, — чуть ли не закатывая глаза, произнёс юноша, а затем медленно опустил руки. — Убьёте ненароком. Он посмотрел прямо в глаза спартанцу. Пристально, без капли страха. — Если я умру, на ваши вопросы отвечать будет некому. Юноша склонил голову набок, моментально расслабляясь. Тонкие пальцы небрежно пропускали сквозь себя вьющиеся пряди мокрых тёмных волос. Это была естественная, врождённая грация, которой у спартанцев просто не существовало. Перед ним стоял человек совершенно иной природы. Кровью не пахло. Не воин. И до безумия красив. — Тэхён! Глупый, во имя Зевса! Чонгук не успел закончить мысль, как из-за городских ворот выскочила высокая девушка в красном хитоне. Лицо незнакомки было скрыто под прозрачной тканью, но даже сквозь неё угадывалась её красота. Тоже чужестранка, Чонгук мгновенно уловил тот же аромат восточных трав, что исходил от юноши. Они даже были очень похожи между собой. Девушка схватила парня за руку, точно пытаясь защитить беззащитного детёныша от опасности в лице спартанца. Но, потянув его на себя, она внезапно столкнулась прямым взглядом с мужчиной и тут же осеклась, замирая на месте. Чонгук опустил взгляд на их сцепленные руки, а в его мыслях забилась единственная чёткая фраза.

Значит, его зовут Тэхён.

— Простите моего друга, — произнесла она спокойно, и певучий акцент придал её словам неожиданную мягкость. — Он ещё не успел выучить законы здешних мест и, кажется, уже натворил глупостей. Прошу прощения за его дерзость, воин. Чонгук ощутил, как всё тело напряглось. Эти двое явно вели свою игру по неизвестным Спарте правилам. Он всё ещё сжимал рукоять своего оружия, но понимал, что сталь больше не нужна. Контраст завораживал. А точнее, завораживал этот дерзкий, ни на кого не похожий мальчишка. Девушке мужчина ничего не ответил. Недавняя борьба со стихией на берегу оставила на нём свой след: тело было разогрето, а дыхание всё ещё оставалось учащённым. Чонгук замер, позволяя изумрудному взгляду юноши открыто блуждать по своему телу. Порыв ветра растрепал смоляные волосы мужчины, а остывающие капли пота медленно скользили вниз по его крепкой загорелой груди. Нарушив затянувшееся молчание, Чонгук смерил их насмешливым прищуром: — И это вся твоя торговая группа? Незнакомка под прозрачной вуалью невольно улыбнулась, оценив, как быстро спартанец раскусил их нелепую ложь. — У вас, я смотрю, проблемы со зрением? — парировал Тэхён, без тени страха удерживая взгляд мужчины и ленивым жестом поправляя непослушные пряди волос, упавшие на его лицо. Защищается. В Чонгуке, что славился самообладанием, лавиной проснулся не поддающийся логике интерес. Тэхён сдержанно кивнул, едва заметно закатив глаза, и мягко отстранился от своей спутницы. Девушка пребывала в явном недоумении и отчаянно пыталась оттащить друга подальше от спартанца, безмолвно умоляя держать себя в руках и не пререкаться. Но взгляд юноши оставался прикован к мужчине. Тэхён откровенно изучал его фигуру, напоминавшую высеченную искусным скульптором статую Аполлона, и ловил каждый ответный отблеск в янтарно-карих глазах. — Возвращайтесь в город, — сухо приказал Чонгук, первым разрывая этот затянувшийся зрительный контакт. — И берегите себя. — Благодарю вас за милость, воин, — поспешила вмешаться девушка, крепко перехватив спутника за предплечье, пока тот не выдал ещё какую-нибудь колкость. — Да будут боги благоволить вам. Она почтительно склонила голову, увлекая Тэхёна за собой вглубь столичных улиц. Оба незнакомца быстро двинулись прочь, уходя в сторону, противоположную городским стенам, стремясь как можно скорее скрыться из виду. Пока Чонгука не было, в столице завелось очень много змей. Тем не менее, взгляд чужака всё ещё висел на нём. Тэхён периодически оборачивался через плечо, пока они и вовсе не исчезли среди стен города, растворившись в лабиринте прибрежных улиц. Чонгук стоял неподвижно, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры, пока они окончательно не растворились. Ложь чужака теперь стала очевидной, оставив после себя слишком много вопросов и приятный шлейф, который ветер ещё долго не мог выветрить с спартанского берега. Чонгук был безбожно красив. В нём сошлись все лучшие природные данные матери — эпирской царевны Арахны, дочери вассального царя из династии Пирридов, бравших свое начало от самого Ахиллеса. Глубокие карие глаза, густые чёрные волосы, тронутая солнцем медовая кожа — эти черты делали его облик неповторимым. Окружающие редко могли отвести от него взгляд, пытаясь впитать всю мощь его фигуры: крепкий торс, широкую спину, рельефные плечи и руки воина. Густые волосы, разделённые строгим пробором, влажными прядями ниспадали к вискам, обрамляя волевое лицо. А томный, властный взгляд был способен сжечь любого, кто осмелился бы бросить ему вызов. Точно Геракл сошёл со страниц древних легенд и шагнул в мир смертных. Но сейчас, уходя от побережья, мужчина думал только о делах дворца. Наваждение, вызванное зеленоглазым мальчишкой, отступило, и разум снова перебирал гарнизоны, плетущиеся в столице интриги, письма от отца и послов, расчёты снабжения границ и боевую готовность воинских частей. Он мысленно строил цепочки решений, готовясь к любым неожиданностям, которые могли возникнуть во время отсутствия царя. По возвращении его ждал пир — этого требовали традиции. В Спарте, вопреки мифам, любили и кровь, и похоть, и вино. И всё же Чонгук предпочитал более узкий круг: тихие, размеренные беседы с близкими, чаши с вином и танцы женщин. Стратегическая тишина и контроль над ситуацией для него всегда были важнее, чем все эти поверхностные людские удовольствия.

***

Новый день принёс запах цветущих роз и свежие темы для сплетен. Благоухающие дары природы распускались в спартанских садах уже вторую неделю. Эти места славились своей ухоженностью, хотя, конечно, и не могли затмить зелёные террасы соседних Афин. Лёгкий утренний ветер доносил ароматы диких трав и только что вскопанной земли, которые тут же смешивались с дымом городских кузниц. Жить в Спарте означало каждое утро просыпаться с мыслью, что сегодняшний день может стать последним. Город держал в плену не только бесправных, но и тех, кто гордо именовал себя свободными. На улицах дети дрались деревянными мечами, подражая взрослым спартиатам. Каждому из них едва исполнилось шесть, а это значило, что уже в следующем году их заберут из семей и отправят на агоге, чтобы выковать из них преданных воинов. Понятие свободы в этих землях давно исказилось: спартиаты сковали себя законами Ликурга, периэки были лишены права голоса, а в самом низу бушевало рабство. На этом фоне герусия, верховный совет старейшин, окончательно раскололась. Одержимые жаждой власти, старцы разделились на два лагеря: одни непоколебимо хранили верность царю Павсанию, другие же, тайно купленные царицей Арахной, во всём поддерживали царевича Чонгука, видя в его скором восхождении на престол спасение для государства. Были, конечно, и те, кто предпочитал оставаться в тени, выжидая, чья кровь прольётся первой. Пока мужчины делили власть, незамужние юные горожанки беззаботно прогуливались по оживлённым дворам, временами бросая восхищённые взгляды на возвышающийся над городом дворец. Подолы их ярких хитонов игриво развевались на ветру, а звонкий смех доносился до торговых лавок, пока тонкие пальцы перебирали спелые фрукты и свежий хлеб в плетёных корзинах. — Воинов у ворот стало заметно больше, чем обычно, — прервала беззаботную болтовню подруг одна из девушек, кивнув в сторону массивных главных арок. — Смотрите-ка, там собралась целая фаланга… Неужели к новому походу готовятся? Воины у ворот действительно были по-особенному хмуры: они стаскивали в город кованые ящики с оружием, амфоры с вином и массивные железные цепи. Спартиаты перебрасывались редкими, хриплыми фразами, то и дело бросая настороженные взгляды на плотно заколоченный груз. Говорили, что скоро прибудет царевич. Но старожилы знали: в Спарте любой пир всегда пахнет кровью. Сначала рекой льётся вино, затем подают мясо, а после чью-то плоть в расход ради развлечения. Глаза девушек невольно тянулись к тяжеловооружённым мужчинам: их широким плечам, начищенным до блеска медным доспехам и уверенным шагам. Иногда юные горожанки, рискуя всем, отваживались назначать тайные свидания под покровом глубокой ночи. Одни делали это ради легкомысленной романтики, другие в надежде обрести сильного и влиятельного покровителя. Но в Спарте подобные игры нередко заканчивались трагично. Дикие, ожесточенные битвами воины не знали нежности; они грубо обращались с женщинами, и тайная встреча могла обернуться насилием, а порой и смертью. — Может, царевич жениться решил? — с мечтательной улыбкой предположила её подруга, расплетая длинную косу. — И в честь этого хочет устроить пир. Ах, как бы мне хотелось хоть раз в жизни побывать во дворце! Только представь, музыка, вино, золотые чаши… — На подобных пирах дурочки вроде тебя, наивные и безродные, как раз и погибают первыми! — резко оборвала её мечтания веснушчатая подруга, сердито нахмурив загорелое лицо. Рыжеволосая на мгновение задумалась, словно отмахиваясь от этих отрезвляющих слов, и упрямо продолжила расчёсывать огненные пряди. — Вы что, ещё ничего не слышали? — к ним заговорщически склонилась третья девушка, до этого тихо сидевшая в стороне, и опустила голос до шёпота. Подруги удивленно переглянулись и синхронно качнули головами. Осведомлённая сплетница оглянулась на стражников и тихо выдала: — Люди Птолемея на днях перехватили лазутчиков. И представьте себе — женщин! Говорят, они пытались отравить самого советника. — Девушка цокнула языком. — Вот почему по всему городу теперь объявили охоту. Уж поверьте, вернувшийся наследник никого не пощадит. — Да ладно вам, — раздался циничный смех рыжеволосой. — Шпионы в Спарте всегда были и будут. Их либо казнят у позорного столба, либо пустят на арену. Нам-то какое дело? Девушки зашипели в унисон, точно потревоженные Горгоны, отчаянно пытаясь заглушить слишком смелую подругу. Та невозмутимо опустила взгляд, ничуть не испугавшись. — Тише ты, дура! — веснушчатая резко схватила её за запястье, боязливо озираясь по сторонам. — Если стража услышит, тебя саму пустят на корм диким псам! Четвёртая из них, тихоня, которая до этого момента молча перебирала в плетёной корзине купленные на рынке ягоды, внезапно подала голос. Она сладко улыбнулась, закидывая спелую чернику в рот: — И всё же, что бы там ни говорили, а царевич Чонгук очень хорош собой... Подруги одновременно закивали, искренне наслаждаясь праздной утренней беседой. — Его так ждут, словно сам сошёл Арес на землю… — глубоко вздохнула и дёрнулась, когда подруги поправили её хитон, — Да и говорят он на него похож. А ну, Линда, вышла бы за него замуж, будь такая возможность? Девушки вокруг весело зашумели, толкая тихоню в бока. Линда беспечно рассмеялась, вскинув голову, и устремила задумчивый взгляд на возвышающуюся над холмами цитадель дворца: — Словно за хищного зверя. А время всё клонилось к полудню. Нещадное солнце обжигало мостовые Спарты так, что плиты отражали зной, а подошвы тонких кожаных сандалий едва его выдерживали. Улицы центрального рынка были переполнены торговцами, спешащими горожанами и детьми, которые мелькали между прилавками. Город был погружён в свои ремёсла: кузнецы, слаженно отбивая молотами железо, задавали Спарте её ритм; купцы наперебой хвалили заморские товары, а мальчишки с деревянными мечами задорно путались под ногами у взрослых. Воздух дрожал от звона металла, стука копыт лошадей и сотен перекликающихся голосов. Рынок казался живым. Пряные ароматы переплетались с запахом свежеиспечённого хлеба, горького ячменного пива и копчёного мяса. Пот градом стекал по спинам крепких воинов, чьи доспехи мерцали под полуденными лучами. Женщины в ярких, искусно задрапированных пеплосах осторожно лавировали в толпе, стараясь не уронить корзины, доверху наполненные фруктами и овощами. Топот босоногих детей и их споры сливались с гулом столицы, создавая привычный хаос, в котором так легко было раствориться. Недолго переведя дух в одном из заброшенных строений у городских окраин после изнурительного пути, Чонгук теперь в одиночестве шёл по центральному рынку. Неарх так и не явился в назначенное место, отправив наследнику почтового голубя с туманной припиской: «Нашли лазутчиц. Задержусь, но принесу интересную информацию». Мужчина шёл не торопясь, желая прочувствовать этот город изнутри, впитать его уличную суету. Подобные прогулки по столице в детстве и во время обучения казались ему недостижимой роскошью: свободолюбивого мальчика редко выпускали к простому люду, практически безвыездно удерживая в стенах цитадели. Всё его время должно было принадлежать бесконечной зубрежке законов, изнурительным боевым тренировкам и скучным дворцовым церемониям. Чонгук приблизился к прилавку старого торговца, явно уставшего от нещадного жара. Старик сидел на низкой деревянной скамье, продавая свежие овощи, и из-под кустистых бровей бдительно следил за покупателями. Его лоб блестел от пота, а натруженные руки покрывали пыль и сухая земля, в которой зрел его товар. Сделав шаг вперёд и стараясь ничем себя не выдать, Чонгук небрежно облокотился о край деревянного навеса и негромко спросил: — Скажи мне, старик, как обстоят дела у царя Павсания? Всё ли спокойно в городе? Торговец поднял голову, настороженно оглядел скрытого плащом чужака, прищурился, а затем медленно опустил глаза на корзины со своим товаром. Его сухие губы дрогнули, и слова вырвались наружу с явным трудом: — Павсаний? — хрипло пробормотал старик, сильнее опираясь на сучковатую палку и разочарованно качая головой. — Эх, сынок... Царь наш живёт в своих богатствах, пока мы тут заживо гниём. Совсем не думает о народе. Он горько усмехнулся, мозолистой ладонью смахивая пыль с деревянного прилавка, на котором лежали увядшие корнеплоды. Чонгук нахмурился. Он, разумеется, был наслышан о том, как непросто приходится простому люду в Спарте, пока его отец, одержимый призраком великих войн, годами пропадает в походах. Но знать об этом из донесений и видеть нищету своими глазами — это были две совершенно разные вещи. Скрытая под плащом грудь Чонгука тяжело вздымалась. — А что же народ? — Народ… — старик вздохнул, оглядываясь на площадь, где в этот момент пожилая торговка случайно перевернула корзину, и спелые плоды покатились по камням. — Каждый выживает, как может, сынок. Здесь, на рынке, порой дышать нечем... Только посмотри вокруг. — Он кивнул в сторону несчастной женщины, которая, причитая, на коленях собирала свой товар. — В засушливые месяцы нам порой даже воды не хватает, а властям и дела нет. — А как же правители Спарты? — спросил мужчина, понизив голос. — Апелла, совет старейшин… Неужели никто из них не поддерживает порядок? Старик вдруг зашёлся сухим, дребезжащим кашлем, который постепенно перерос в хриплый смех. Он покачал головой, шумно потирая сухие мозоли на ладонях: — Сынок, ты откуда такой взялся? Не из чужих ли земель прибыл? — старик искренне подивился его наивности. — Порядок? — он искренне усмехнулся, глядя чужаку прямо в глаза. — Это Спарта, мальчик мой. В этот момент к прилавку подбежал угловатый юнец лет пятнадцати, тяжело дыша после бега: — Отец! Сколько раз я тебе говорил, не выходи торговать один! Упадёшь ведь со своей ногой, а мне потом ищи тебя по всему ряду. Оборвав свою тираду, подросток задрал голову и с удивлением уставился на Чонгука. Мужчина слегка отступил назад, уходя в тень холщового навеса. Он не хотел мешать семейной сцене, да и лишнее внимание сейчас было ни к чему. — Ну полно тебе, сынок, глянь лучше, какой толковый молодой человек к нам заглянул, — старик улыбнулся, кивнув в сторону Чонгука и пытаясь загладить перед незнакомцем излишнюю резкость своего сына. — Не вижу в нём ничего особенного, — парень бросил колючий взгляд на мужчину, скептически сверля его светлыми, по-спартански дерзкими глазами. Чонгук усмехнулся, мысленно запомнив этот волчий взгляд. Мальчишка пытался казаться опасным, и мужчина видел главное — стержень. Хорошая кровь. Из таких дерзких, верных своей крови юнцов получаются самые преданные люди. — Все в округе только и говорят о прибытии наследника, отец, — негромко сказал юноша, аккуратно подставляя плечо и помогая старику подняться на ноги. — Хватит сидеть, нам тоже нужно поскорее расставить остатки товара. — Зачем так усердно готовитесь? — осторожно спросил Чонгук, поймав на себе очередной недовольный взгляд подростка. Мужчина искренне пытался нащупать настроение толпы, с такой суетой ждавшей его появления. — Разве возвращение престолонаследника что-то изменит? Неужели они думают, что Чонгук, в такое тяжёлое для страны время, явится в столицу торжественно и величественно, требуя от народа подобные пиршества? — Ты что же, совсем не в курсе, парень? — старик обернулся к нему, и в его выцветших глазах блеснула мудрость прожитых лет. — Даже находясь далеко за морями, молодой царевич заботился о нас. Он отправлял в город обозы с продовольствием, чтобы мы не перемерли с голоду в засуху. Старик добродушно прищурился, явно гордясь тем, что открывает чужаку эту тайну: — Что ни говори, а ведьма воспитала для Спарты достойного правителя… Отлично. Его давний стратегический ход, который он просчитал ещё в походах, оправдал себя: пока отец тратил золото на наёмников, Чонгук тайно кормил Спарту. И теперь эти люди были преданы ему, даже не зная его в лицо. Коротко кивнув старику на прощание, Чонгук незаметно оставил на краю прилавка золотую монету и снова шагнул в толпу, мгновенно растворяясь среди сотен чужих спин. Спарта была диким голодным псом. И мужчина слишком хорошо знал, как укрощать хищников. Настало время забрать свою гегемонию. И если ради этого придётся перешагнуть через волю отца — он перешагнёт. Рынок остался позади, и Чонгук вышел на широкую дорогу, ведущую к центру полиса. Дома здесь стали выше, фасады массивнее, а многоголосый шум торговцев постепенно стихал, уступая место крикам военных лагерей. Сухой ветер поднимал с камней обгоревшие листья, смешивая их с резким запахом оружейного дыма. Впереди простиралась площадь главного военного гарнизона. Место, где мальчишки становились мужчинами. Сердце Спарты. Казармы с толстыми каменными стенами чередовались с широкими рядами оружейных складов. Здесь всё подчинялось порядку. Ветераны в блестящей на солнце бронёй лениво переговаривались, скалились и играючи подбрасывали щиты, демонстрируя молодняку рельефные, покрытые шрамами руки. А совсем рядом, на раскалённом солнцепёке, задыхались новобранцы. Вчерашние выпускники агоге, ещё не успевшие зализать раны после лагеря, то и дело падали в пыль от пинков командиров, но тут же упрямо вскакивали, сжимая деревянные учебные рукояти. Глухие удары, треск ломающихся тренировочных шестов и сорванные приказы сотен глоток — этот грохочущий ритм войны накрыл Чонгука с головой, мгновенно выдернув из глубин памяти его собственные годы ученичества. Чонгук двигался бесшумно, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания. Капюшон по-прежнему скрывал лицо, но его взгляд внимательно рассматривал ровные ряды гоплитских щитов, выстроенные вдоль стен стенды с короткими ксифосами и бочки с песком. На подходе к главной площади его шаг замедлился. Внимание мужчины привлекла кучка молодых солдат. Судя по их возбуждённым голосам и тому, как весело они швыряли копья в землю, это были не обстрелянные ветераны, а недавние выпускники, ещё не знающие запах крови. В их глазах горел глупый азарт, который быстро выветривается после первого же серьёзного боя. Но стоило Чонгуку сделать ещё несколько шагов, как весёлый хохот оборвался. Его скрытная фигура слишком сильно выбивалась из общей массы. Как и ожидалось, спартанские волки почуяли чужака мгновенно. Мужчину позабавило, что юнцы начали молча переглядываться, перехватывая оружие и медленно стягиваясь в полукольцо, словно молодые львята, заметившие на своей территории незнакомую дичь. Обычный человек на его месте уже потянулся бы к мечу, выдавая свой страх. Чонгук даже не изменил походки. Он намеренно шёл вглубь их кольца, решив протестировать боевые инстинкты тех, кем ему вскоре предстоит командовать. Среди молодых новобранцев выделялся один — высокий, широкоплечий воин с рваным рубцом на левой щеке. В отличие от колеблющейся молодёжи, он был собран, а массивное тело двигалось с безупречной точностью, которая приобретается годами муштры и десятками реальных сражений. Этот человек явно принадлежал к элите спартанской пехоты. Царевич окинул его оценивающим взглядом, мысленно отдав должное его выправке: незнакомец выглядел внушительно и, без сомнения, был силён. Настоящий спартиат. — Эй! — сопляк из числа новобранцев, желая выслужиться перед шрамованным командиром, шагнул вперёд и преградил царевичу путь древком копья. — Ты кто такой? Какого хера ошиваешься тут? Чонгук даже не взглянул на остриё, замершее в паре дюймов от его груди. Он продолжал смотреть прямо на вожака, и его спокойствие заставило новобранца растерянно выругаться. — Опусти железку, щенок, — раздалось из глубины кольца. Толпа солдат послушно расступилась, пропуская главного вперёд. Дионис. Так его звали. Он по праву считался лучшим в гарнизоне. Был личным воителем самого главнокомандующего Ликона, прославленный десятками побед. Слухи о нём разносились быстрее, чем ветер Тайгета. Гроза местных новобранцев не спеша подошёл ближе, сплюнул в пыль и чуть прищурился, пытаясь разглядеть лицо под капюшоном. — Пацан задал правильный вопрос, — Дионис заговорил тише. — Кто ты такой, чужак? Спартиат сделал шаг вперёд, постукивая кулаком по своему щиту, словно проверяя реакцию незнакомца. Ответная тишина его, видимо, взбесила. Отбросив всякую вежливость, он надменно сплюнул прямо под ноги Чонгуку и процедил с явным презрением: — Слышь, ты, блядь. Я с кем разговариваю? Кто ты такой? Толпа бойцов вокруг тут же хищно оживилась, предвкушая знатную драку. Солдаты поближе плотнее перехватили щиты, дальние начали подталкивать соседей, вытягивая шеи. — Я к тебе обращаюсь! — рявкнул спартиат, теряя терпение. — Покажись! Толпа зашумела, подбадривая своего лидера. Чонгук окончательно убедился, что перед ним не рядовой боец, а местный авторитет, привыкший к безнаказанности. Ветром подняло жёлтую пыль. Вокруг уже откровенно ржали, подначивая Диониса, которого так нагло игнорировали. И когда напряжение достигло пика, Чонгук остановился. Он медленно повернул голову в сторону взбешённого. — Ты очень громкий, — негромко, но до жути отчётливо произнёс Чонгук. — Говори тише. Я тебя прекрасно слышу. Дионис, привыкший к страху новобранцев и беспрекословному подчинению гарнизона, на секунду опешил. Наглый тон чужака ударил по его гордости сильнее хлыста. Да кто он такой, чтобы вести себя так с лучшим воином? Взгляд его горел диким пламенем, зубы стиснуты, а губы сжимались в наступающей агрессии. Он сделал шаг вперёд в сторону чужака, кулаки его сжались — позиция агрессивная, и Чонгук это понимал. — Слышишь меня? — Дионис издевательски расхохотался, и толпа за его спиной тут же угодливо заржала следом. — Мужик, ты походу вообще не догоняешь, где очутился и в каком ты сейчас положении. Чонгук даже бровью не повёл. — Это ты не понимаешь, с кем и как себя надо вести. И прежде чем Дионис успел вставить хоть слово, Чонгук достал из-под плаща свой копис и демонстративно швырнул его прямо к его ногам. Прямой вызов на рукопашную. Вызов на бой. Если потребуется — насмерть. Толпа взорвалась диким рёвом, стоило оружию коснуться земли. Словно стая гиен, что жаждала свежего мяса. — Борьба до первой крови! — выкрикнул, протискиваясь вперёд, плотный, коренастый спартиат по имени Феб. Его слова тут же подхватили одобрительным свистом и хохотом. Феб ухмыльнулся, мерзко глядя на фигуру в плаще, а затем крикнул в сторону ветерана: — И да, Дионис, поосторожнее с ним! В прошлый раз ты такого же до полусмерти забил, не порти нам потеху раньше времени! Дионис, подогретый толпой, высокомерно двинулся вперёд, ни секунды не сомневаясь в лёгкой победе. Он на ходу расстёгнул перевязь и швырнул свой меч. Феб тут же ловко подхватил его оружие, убирая его в сторону. Чонгук отбросил плащ. Солнечный свет мгновенно очертил его мощный торс, литые мышцы плеч и бугристую грудь. Весь плац разом загудел: кто-то удивлённо хмыкнул, кто-то присвистнул, переглядываясь с товарищами. Хищные глаза воинов загорелись, по этой безупречной военной выправке они мгновенно поняли, что к ним в загороду зашёл зверь высшей масти. — Смотри, в штаны не наложи, — бросил наследник, провоцируя закипевшего Диониса. Спартиат завёлся. Тяжёлый кулак Диониса молниеносно полетел прямо в челюсть Чонгуку. Наследник слегка качнул головой, пропуская удар в миллиметре от лица, и тут же жёстко пробил в ответ — короткий выпад ладонью в грудину заставил громилу отлететь назад. Дионис, тяжело дыша, рванул в повторный таран. Ослеплённый яростью, он махал кулаками, пытаясь смять, забить чужака массой. Глупо. Чонгук читал его, как открытую книгу. Мужчина легко ушёл со средней линии, перехватил летящую в него руку за запястье и, крутанувшись, с утробным хрипом швырнул стокилограммовую тушу через бедро. Каменные плиты застонали под весом упавшего тела. Дионис взвыл от боли, но на чистой гордости сумел перевернуться и вскочить на колени. Сгруппировавшись, он снизу вверх прыгнул на царевича, пытаясь намертво вцепиться в плечи и вколотить колено ему в дыхалку. Чонгук встретил его корпусом. Скользнув под руку громилы, он зашёл ему за спину и с размаху вколотил локоть точно между лопаток. Диониса с разгону впечатало лицом в грязь. Окружающие их воины замерли, наблюдая, как этот чужак, что уже должен был пасть, точно хищник, с лёгкостью держит оборону и наносит контрудары, почти на напрягаясь. Это было видно невооружённым глазом. Дионис попытался подняться в третий раз, но Чонгук уже вырос над ним, словно ястреб над подбитой добычей. Не давая Дионису опомниться, мужчина жёстко перехватил его за плечо и с силой надавил на сломанный ранее сустав. Раздался хруст, и Дионис со стоном полетел спиной на камни, приложившись затылком о плиту. Спустя несколько секунд Дионис выдохнул и громко рассмеялся. То ли от поражения, то ли от чувства несправедливости. Он размазал кровь по подбородку тыльной стороной ладони и уставился на соперника. — Думаешь, это всё? — процедил он, сплевывая багровую жижу на камни. — Думаешь, я так просто лягу, сука? Он рванулся вверх. Ноги парня ощутимо вели, его шатало, но в глазах горело то самое тупое упрямство, которое ломает людей изнутри быстрее кулаков. Толпа оживилась с новой силой. — Встаёт! Охренеть, он встаёт! — Дави его, Дионис! Крики били по ушам, как удары. Чонгук стоял спокойно, но чувствовал, как напряжение ползёт по позвоночнику. Он видел таких, тех, кто дерётся уже не за победу, а из принципа. За это уже можно уважать. Дионис пошёл без предупреждения. Его тактика стала рваной, грязной — он бил исподтишка, целился ниже, отчаянно пытаясь сбить Чонгука с ног. Один его хук всё же достиг цели: кулак спартиата врезался Чонгуку в рёбра. Наследник коротко выдохнул сквозь зубы и хищно оскалился, качнув головой. В его глазах вспыхнул азарт — этот ублюдок действительно стоил своих слухов. Толпа взревела. Мужчина отступил на шаг, но больше из расчёта, чем от реальной боли. Он сознательно позволил Дионису почувствовать близкий триумф — самую опасную приманку. И Дионис клюнул. Следующий его удар был шире, тяжелее, на долю увереннее и размашистее. Он вложил в этот замах всё своё тело, открывая левый бок. И именно этой бреши Чонгук и ждал. Чонгук моментально нырнул под замах, перехватил широкое запястье и резко рванул на себя, одновременно подсекая его опорную ногу. Дионис вмиг потерял равновесие, но в последний дикий миг успел вцепиться в плечо Чонгука, утягивая его за собой. Оба рухнули на камни, словно сцепившиеся львы. Из лёгких вышибло воздух, вокруг взметнулась плотная туча пыли, забивая глаза и рот. На секунду всё смешалось в яростный клубок. Пользуясь преимуществом в весе, Дионис подмял соперника под себя, пытаясь намертво вдавить его в землю. Кровь из рассечения на его голове заливала глаза, пачкая лицо Чонгука, а локоть Диониса уже давил на шею царевича, перекрывая кислород. Блядство. — Сдохни! — вырвалось у него. И вот тогда сын Павсания перестал играть. Он резко согнул ногу, упёрся стопой в разбитую плиту и мощным рывком перевернул их обоих. Дионис коротко охнул, когда его мир крутанулся, а спина с костедробительным стуком вновь припечаталась к острым камням плаца. Чонгук уже был сверху — колено у бедра, ладонь на груди, вес выверен так, чтобы не сломать, но лишить воли сопротивляться. Он чувствовал каждое движение Диониса, каждое дрожание его мышц, словно читая мысли. Во взгляде мелькнула лёгкая тень сомнения. Действительно ли стоит давить так сильно, или же это уже стало жестокостью? Нет. Его надо было проучить, но не уничтожить. Он наклонился ближе. — Ты проиграл тогда, когда вызвался на бой. В следующий раз, будь осторожнее. Дионис хрипел, чувствуя, как его захлёбывает смесь унижения и бессильного гнева. Он всё ещё пытался дёргаться, хотел вырваться, но измотанное тело намертво отказалось подчиняться. Такое с ним случилось впервые в жизни. В остекленевшем взгляде горела злость, внутренний протест против собственной слабости. Обычно ломал он, а теперь раскатали его самого. Дионис до сих пор не до конца понимал, как вообще умудрился оказаться на лопатках. На плацу повисла недоумённая тишина. Тысячи глаз заворожённо смотрели на то, как чужак уложил лучшего воина гарнизона, словно зелёного мальчишку. Мужчина медленно выдохнул, сбрасывая остатки напряжения с плеч. Опустив голову, мужчина смерил поверженного Диониса долгим взглядом. — Всё, бой окончен, — отрезал он ровно, вынося вердикт и толпе, и побеждённому. Его низкий голос прозвучал так, что беснующийся гул толпы вокруг моментально пошёл на спад. Чонгук протянул Дионису руку. На секунду показалось, что поверженный сам опешил от такого жеста, не понимая, заслуживает ли он вообще подобного уважения. Дионис дышал через рот, ощущая на языке привкус собственной крови. Он прекрасно понимал: принять руку Чонгука — значит публично расписаться в собственном бессилии. Но былая гордость и статус непобедимого ломали его изнутри. Спартиат привык выходить из любых передряг триумфатором, и капитуляция давалась ему тяжелее, чем сломанные рёбра. — Берись, — Чонгук наклонился ниже, удерживая дыхание и не убирая ладони. В глазах не было насмешки. — Ты уже проиграл, так что не проиграй и свою честь. Дионис, с трудом преодолевая внутреннее сопротивление, вложил свою разбитую ладонь в руку соперника. Чонгук одним рывком потянул его на себя, помогая подняться. — Вот так, — спокойно произнёс Чонгук, коротко хлопнув Диониса по плечу. Твёрдый, примиряющий жест, дающий понять: бой окончен, вражды не будет, только дань уважения. По рядам свидетелей прокатилась смесь облегчения и восторга, хотя из дальних углов плаца всё ещё доносился разочарованный шёпот старожилов: «Слишком мягко поступил…», «Надо было ломать до конца, зачем тянуть?» Но ропот вокруг начал стремительно гаснуть. И дело было вовсе не в финале драки, к подобным зрелищам в Спарте привыкли. Кто-то приближался. Из глубины гарнизона донеслись шаги, их невозможно было перепутать ни с чьими другими. В ту же секунду зычный голос адъютанта заставил плац замертво замолчать: — Смирно! Дорогу главнокомандующему! Кольцо солдат мгновенно раскололось надвое, освобождая проход. Это был Ликон. Явился главнокомандующий. Чонгук терпел ноющую боль в ноге, что терзала его весь путь, но не подавал виду, стряхнул с себя чужую кровь и уже успел накинуть плащ, стараясь уйти с площади. Мятая ткань легла на широкие плечи, скрывая следы боя. Он стоял спокойно, опустив голову, и уже хотел слиться с остальными, но было поздно. Солдаты стремительно расступались в стороны, выстраиваясь в ровные шеренги. Те, кто секунду назад выл подобно дикому зверью, теперь замерли по струнке смирно. Молодой новобранец, оказавшийся рядом с Чонгуком, испуганно толкнул его локтем в бок и зашипел, требуя немедленно встать в строй и склонить голову, как положено перед высшим чином. Но Чонгук не двинулся с места. Вместо того чтобы бежать, он решил встретить давнего знакомого лицом к лицу. Ликон остановился всего в нескольких шагах от Чонгука. Главнокомандующий был облачён в простой походный доспех без каких-либо знаков отличия, да ему и не требовалось чужих атрибутов, чтобы заявлять о своей власти. Взгляд опытного стратега медленно скользнул по притихшим солдатам, считывая и недавний триумф, и повисшее в воздухе недоумение. Наконец Ликон остановил взор на скрытой плащом фигуре Чонгука. — Кто? — хлёстко, как удар плетью, выплюнул главнокомандующий. — Я. Главнокомандующий смотрел дольше обычного. — Сними, — раздался чёткий, не терпящий возражений приказ. Чонгук подчинился. Тёмная ткань соскользнула с его головы, открывая лицо, и Ликон на мгновение замер, едва веря собственным глазам. Старый воитель узнал своего ученика. Его глаза, привыкшие к будням гарнизона и кровавому месиву боёв, заметно сузились. Перед ним больше не было мальчишки — на плацу стоял взрослый мужчина с плечами, широкими, словно спартанские щиты, и силой, которую невозможно подделать или скрыть под ветошью. Но больше всего Ликон узнал его по взгляду. — Чонгук, — негромко окликнул главнокомандующий. Он не позволил себе ни намёка на улыбку перед строем солдат. По рядам солдат пронёсся шквал приглушённых вздохов. Дионис, всё ещё утиравший кровь с лица, оцепенел, не веря собственным ушам. Вся его злость вмиг испарилась, уступив место осознанию того, что его уложил не просто случайный бродяга, а законный наследник престола. — Великий Арес! — неожиданно воскликнул Телон, стоявший по правую руку от главнокомандующего. Этот военачальник, известный в народе своим мягким нравом и железной хваткой, шагнул вперёд с сияющим лицом: — Неужели царевич вернулся? Добро пожаловать домой. В ответ на искреннее ликование Телона Чонгук почтительно склонил голову. В ту же секунду Ликон окончательно отбросил всю уставную строгость: он сделал размашистый шаг навстречу ученику и крепко, по-мужски обнял его за широкие плечи. — Ты вернулся, — произнёс Ликон, отстраняясь и впервые за день тепло, открыто улыбаясь. Он сильно похлопал мужчину по руке. — Рад тебя видеть, Чонгук. — Нам многое нужно обсудить, генерал. — Успеем ещё, сынок, — Ликон наконец отпустил его, и в глазах старого воина блеснула отцовская гордость. — Направляйся во дворец. Корнелия уже все глаза проглядела, заждалась тебя. Внезапно, Дионис, ещё недавно позволявший себе насмешки, резко шагнул вперёд. Он рухнул на колени так быстро, что коленные чашечки припечатались к камням, и припал лбом к земле у самых ног Чонгука. — Мне нет прощения, — его голос сорвался, превратившись в надрывный хрип. — Я поднял оружие на наследника престола... на сына Ареса! Отрежьте мне голову, мой повелитель! Убейте меня! Смерть смывает позор! Кто-то в ужасе отвернулся, кто-то сжал древко копья так, что побелели пальцы. Феб, не раздумывая ни секунды, опустился на камни рядом со своим другом. Склонив голову перед мужчиной, он выдохнул: — Казните и меня! Я не остановил его безумие и больше не достоин носить звание спартиата! Молчание затянулось. Даже Ликон с Телоном не вмешивались, испытывающе наблюдая за реакцией царевича и ожидая его решения. Чонгук несколько секунд молча смотрел на коленопреклонённых воинов. Затем недовольно выдохнул, окончательно сбрасывая с себя остатки боевого ража, и сделал шаг вперёд, остановившись вплотную к Дионису. — Встань. Плечи Диониса вздрогнули, но он не посмел поднять головы от камней. Чонгук был недоволен. — Я сказал, встань, — повторил уже строже, — это приказ. Дионис медленно поднялся. Следом за ним поднялся и Феб. Оба воина замерли по стойке смирно, виновато опустив глаза и не смея встретиться взглядом с наследником престола. Чонгук коротко, почти незаметно усмехнулся. — Если бы я казнил каждого, кто так доблестно держится в бою, Спарта давно бы опустела, — ровно произнёс Чонгук, чеканя каждое слово. — Ты сражался честно. И проиграл честно. Этого достаточно. Мужчина медленно развернулся к притихшим шеренгам, и его взгляд прошёлся по лицам остальных солдат. — А вы, — его голос эхом прокатился по строю, — слишком быстро забыли, что перед вами в первую очередь стоит воин, а не титул. Сотни спартиатов выпрямились как один и над площадью единым выдрессированным порывом прогремел ответ: — Есть! Дионис наконец осмелился поднять глаза. В его взгляде читалось стыдливое удивление. — Я принимаю твои извинения, спартиат, — добавил Чонгук уже мягче, протягивая руку для повторного, теперь уже мирного рукопожатия. Спартиат радостно пожал ему руку. — И забудь про «повелителя». На арене все равны. Ликон усмехнулся краем губ и шагнул ближе к воспитаннику. Изнутри его распирала обжигающая лёгкие гордость. — Всё тот же, — добавил он негромко, чтобы услышал только Чонгук, — сначала дерёшься, потом миришься. Чонгук коротко хмыкнул в ответ, поправляя на плечах походный плащ. — Ты меня так учил.

***

— Ты полный идиот, мы почти не попались! Брат и сестра наконец прибыли в главный порт Афин — Пирей, когда багровые краски заката уже вовсю заливали небосвод. Измотанные двухдневным путём, они двигались не торопясь, но с привычной настороженностью прислушивались к каждому шороху. Скрипящие под ногами доски причалов, мерный гул набегающего прибоя, крики портовых торговцев и стук железных якорей ласкали слух. Они наконец-то дома. — Но ведь не попались же, Ари, успокойся, — буркнул младший, пальцами распутывая длинные пряди волос, успевшие сваляться от солёной влаги. — А если бы он тебя убил? Ты об этом своей тупой головой не подумал? — не унималась сестра, сердито вышагивая следом. Она возмущалась. — Дядя бы меня после этого саму на плаху отправил! Таис закатил глаза и упрямо шёл вперёд. Вокруг них портовая гавань кипела жизнью. Суда всех мастей и размеров теснились у причалов плотно, борт к борту: величественные военные триремы с хищно блестящими бронзовыми носами, грузные торговые корабли с высокими мачтами, доверху забитые чужеземными товарами, и юркие рыбацкие лодки, пахнущие свежим уловом. Воздух здесь был пропитанным солью, смолой, сырой рыбой и дурманящими пряностями из самых дальних земель. Весь этот великий флот Афин замер на фоне догорающего багрового заката, напоминая ожившее полотно искусного живописца. — Когда будем у дяди, просто во всём соглашайся со мной. — Прочеканил юноша. Таис шёл вперед, сосредоточенно просчитывая в уме их дальнейшие действия. Дядя сегодня убьёт его, в этом он уверен. Всего неделю назад шальное любопытство взяло верх над разумом, и им стоило колоссальных усилий сбежать из афинского дворца незамеченными. Но всё вышло в точности так, как он и задумывал. Главное сделано — Спарту они изучили. На ходу его ладонь привычно скользнула под плащ, нащупывая прохладную рукоять скрытого кинжала. Таис изо всех сил старался не выдать своей тревоги — защитная привычка осталась у него ещё с детства. Ариадна, шедшая до этого молча, вдруг резко притихла и плотнее прижалась к его плечу. — Не оборачивайся, — едва шевеля губами, выдохнула она брату на ухо. — Следи теми у правого причала. За нами слежка от самой высадки. Таис раздражённо покачал головой, цокая языком и ускорил шаг. Они быстро миновали очередной ряд пришвартованных трирем. Стук их сандалий предательски громко отдавался в редкие секунды затишья между криками зазывал, а глаза Таиса изучали толпу, выискивая малейшие силуэты потенциальной угрозы. От внезапного грохота на соседнем пирсе он инстинктивно вздрогнул, едва не выхватив клинок, но это оказался полупьяный грузчик, упустивший из рук деревянный ящик с амфорами. Сердце учащённо билось, ладони слегка потели, но брат и сестра двигались спокойно, почти незаметно растворяясь в толпе. Главное: как можно скорее вернуться во дворец. Афины встречали их привычным шумом, заморскими запахами и портовым хаосом. Солнце уже стремительно клонилось к горизонту, окрашивая белокаменные стены полиса в тёплые, золотисто-багряные тона. На широкой улице, где Таис заранее договаривался встретиться со своим человеком, их ожидала дворцовая карета из тёмного дерева, украшенная литыми бронзовыми набалдашниками и позолоченными узорами. Две вороные лошади с лоснящимися гривами нетерпеливо переступали с ноги на ногу, фыркая и вскидывая головы. На козлах неподвижно сидел возничий в синем клобуке, расшитом золотой тесьмой. Крепко сжимая в руках кожаные вожжи, он едва заметно кивнул прибывшим, безмолвно приглашая их внутрь экипажа. Таис и Ариадна обменялись короткими взглядами. Оба прекрасно понимали: это их прямой путь, и встреча с дядей теперь абсолютно неизбежна. Стоило им скрыться за шёлковыми шторами, как возничий хлёстко щёлкнул кнутом, и кони рванули с места. Экипаж плавно покатился по вымощенной дороге, унося их прочь от Пирея, а за окном ещё долго тянулись запахи соли и свежей рыбы с прибрежного рынка. Дорога до центральных кварталов была недолгой, но для затаивших дыхание брата и сестры каждый стук копыт и скрип осей отзывался в ушах. Через несколько минут впереди показались золотые ворота. Возничий натянул вожжи, приглушив ржание коней коротким взмахом кнута, и карета замерла у подножия широких ступеней, ведущих во внутренний двор главного дворца — Акрополя. Таис и Ариадна сошли на мраморные плиты. Дворцовые стражники в строгих лазурных накидках почтительно склонили головы, приветствуя членов царской династии. Внутренний двор буквально сиял в угасающих лучах: высокие, безупречно вытесанные колонны отражали золото уходящего солнца. Без лишних слов и приветствий, безмолвная стража незамедлительно проводила беглецов в тронный зал. Там, на возвышении в тронном зале, их уже дожидается дядя — царь Афин, Кекропс. Да пусть он сдохнет. Таис вальяжно поправлял свой хитон, избавляясь от своего плаща. И прежде чем он хотел войти в тронный зал вместе с сестрой, дорогу им перекрыл человек, которого он хотел встретить в самую последнюю очередь. Это был Дерос, главный советник царя. Его глаза, намертво замершие на лице Ариадны, скользили по девушке слишком пристально и долго, чтобы это можно было списать на обычное придворное почтение. Он поприветствовал их доброжелательной улыбкой, но в этом изгибе тонких губ читался вовсе не радушный приём, а собственнический интерес. И направлен он был исключительно на сестру. Ариадна поморщилась от подступившего отвращения. Этот человек давно преследовал её, нагло пользуясь тем, что бесправная племянница правителя не смела открыто ответить грубо на его оскорбительные ухаживания. Хотя Таис бы послал. И хорошенько бы ему вмазал. — Проходите, — советник склонился к лицу Ариадны чуть ниже дозволенного придворным этикетом, намеренно прощупывая границы её терпения. — Царь Кекропс уже заждался. Каждое движение Дероса, от аккуратно сложенных на груди рук до полупоклона, казалось частью его расчёта. Да и характером он отличался змеиным. Он уступал им дорогу, но делал это так, что Таис физически ощутил исходящий от него омерзительную запах. Взгляд советника буквально раздевал его сестру, не оставляя сомнений в гнусности его помыслов. Мерзко. До тошноты мерзко. Хотелось превратить его свиную морду в мясо. Их шаги по просторной галерее были почти бесшумными, но в дворцовой тишине любой звук множился эхом. Эти стены, казалось, веками запоминали каждый вздох и каждый взгляд. Дерос вел их по коридору, намеренно сокращая дистанцию так, чтобы его плечо время от времени задевало Ариадну. Таис почувствовал, как внутри закипает ярость. Пальцы с хрустом сжались в кулаки, под кожей заходили желваки. Но он заставил себя остановиться — сестра полным отчаяния движением глаз умоляла его не устраивать сцен. Проблем и без того хватало, а цена минутной слабости сейчас была слишком высока. Наконец они переступили порог тронного зала. Его колоссальное величие подавляло с первых секунд: белоснежные мраморные колонны уходили далеко ввысь, теряясь в сводах потолка, пылающего золотыми рельефами. Косые лучи заходящего солнца пронзали полумрак, высвечивая лениво танцующие в воздухе пылинки, и ярко играли на медных инкрустациях массивного трона. Тяжёлые канделябры у подножия престола ещё курились сизым дымом, а густой ковер багряного цвета намертво гасил звуки их шагов, стирая само присутствие беглецов перед лицом абсолютной власти. Царь Кекропс восседал на троне, неподвижный и мрачный, будто сама тьма обрела человеческое обличие. Его серые глаза, холодные и пронзительные, наблюдали за ними, выискивая скрытые слабости и страхи. Бледное лицо с хищными чертами напоминало надгробный камень. На его губах не было места состраданию; любое подобие улыбки на этом лице превращалось в оскал, заставлявший кровь стынуть в жилах. Кекропс был облачён в ткани глубоких тёмных тонов. По подолу его царских одеяний змеилась золотая вышивка, густо усыпанная драгоценными камнями — чрезмерно роскошными и кричащими о его могуществе. Каждое движение холёной кисти владыки дышало жаждой подавления. Его голос, лишённый и намёка на тепло, всегда звучал резко, сочась высокомерием правителя, привыкшего видеть в людях пешек для личного расчёта. — Приветствую Солнце нашей Империи, — склонился Дерос в почтительном поклоне. Таис и Ариадна поприветствовали царя следом. В зале воцарилась тишина, нарушаемая редким скрипом доспехов стражи снаружи. Кекропс медленно поднял взгляд на замерших перед ним племянников. — Вы дерзнули покинуть свои покои без моего дозволения? — Голос правителя громовым раскатом прокатился по тронному залу. — Более того, посмели явиться на вражеские спартанские земли, перейдя море?! — Царь сорвался на крик. Ариадна испуганно дёрнулась, сильнее вжимаясь в плечо брата. — Откуда в вас взялась такая смелость?! — Кекропс подался вперёд, впиваясь пальцами в резные подлокотники трона. — Отправить к мамочке и папочке? Таис стиснул зубы. Терпи. Гневный окрик царя ещё звенел в ушах, когда Таис принял единственное сейчас верное решение. Действовать нужно было немедленно, пока ярость Кекропса не обернулась приказом страже. Намеренно ломая собственную гордость, Таис первым рухнул на колени. Мраморные плиты отозвались тупой болью, но юноша даже не поморщился. В ту же секунду его крепкая ладонь перехватила запястье Ариадны, и брат властным движением потянул сестру вниз, за собой. — Молим о вашем прощении, мой царь! — громко произнёс Таис, не поднимая головы. — Я взял на себя смелость и вышел в море лишь с одной целью: тайно встретиться с человеком, чья верность Афинам и влияние в Спарте могли бы принести нам плоды на землях врага. Ариадна вся сжалась. Едва удерживая маску покорности, она шокированно покосилась на брата. Он лгал прямо в лицо правителю, нагло и беззастенчиво, но сестра сумела сохранить внешнее бесстрастие, лишь отчаянно кусая пухлые, дрожащие от переживаний губы. Кекропс нахмурился, его надбровные дуги сошлись к переносице, а серые глаза впились в склонённых племянников. — О чём ты говоришь? — Кекропс резко подался вперёд, и его царский венец тускло блеснул в полумраке. — Тебе жить надоело, Таис?! — Позвольте мне всё объяснить, мой царь, — не дрогнув, повторил юноша, продолжая смиренно склонять голову, хотя внутри у него всё горело от адреналина. — Удиви меня, — тон правителя мгновенно сменился. Он откинулся на спинку трона, но взгляд его не спускал с него глаз. — Объяснись, пока я не отдал приказ казнить вас обоих на площади. Немедленно. Таис глубоко вдохнул и, наконец подняв голову, встретил взгляд дяди. Он заговорил ровно, тщательно выверяя каждое слово и взвешивая каждую паузу: — Несколько дней назад, ведя проверку портовых поставок на рынке Пирея, я столкнулся с одним торговцем. Этот человек искал содействия в перевозе своей семьи из Спарты в Афины. Когда я пригрозил ему немедленной казнью за сношения с врагом, он пал ниц и признался, что под маской обычного купца в Спарте владеет имуществом, влиянием в Апелле, способными послужить нам. Я обязан был проверить это лично. И без свидетелей. Царь разразился смехом. Клюнул? Таис почувствовал, как напряжение сковало мышцы шеи, но не позволил себе отвести глаз от лица тирана. — Эти выблядки даже не следят за своими гражданами… — выплюнул Кекропс, и в его глазах вспыхнуло злорадство. Стоило Таису хоть на немного расслабиться, так Кекропс перестал смеяться, буравя его взглядом. — Ты держишь меня за дурака? Хочешь, чтобы я поверил, будто из-за одного торговца, вы как безрассудные рабы, бросились в логово льва? За спиной Таиса раздался змеиный смешок Дероса. — Великий царь прав, — сладко пропел советник, делая шаг вперёд. — История звучит красиво, Таис. Но благородные юноши не рискуют головой ради купцов. Вероятно, вы лжёте. Может быть, вы привезли из Спарты что-то более... ценное? Или кого-то? Ариадна рядом с братом почти перестала дышать. Таис затылком чувствовал, как Дерос пытается нащупать их слабое место. — Торговец был ключом, — твёрдо, отчеканивая каждое слово, перебил Таис, игнорируя советника и глядя только на царя. — Его связи вывели нас на человека из близкого окружения спартанских эфоров. Если бы мы помедлили, его бы казнили, а Афины потеряли бы глаза и уши в самом сердце врага. Вы можете казнить меня за самоуправство, мой царь, но я действовал ради величия вашего имени. Кекропс молчал. В словах мальчишки был смысл. Его пальцы медленно постукивали по медному подлокотнику, выдерживая душную паузу. — Продолжай, — процедил царь, и этот тон не обещал ничего хорошего. — Расскажи мне всё. И назови имя этого человека. Если твоя история окажется фальшивкой — из этого зала вынесут два трупа. Кекропс ухмыльнулся. Таис расправил плечи, и хотя его колени всё ещё упирались в жёсткий мрамор, в его осанке больше не было и капли покорности. Он посмотрел прямо в серые, сощуренные глаза царя. — Имя человека в герусии Спарты, который тайно снабжает нас сведениями, я не назову даже под страхом плахи, мой царь, — твёрдо произнёс юноша. — На кону безопасность всей нашей агентурной сети. Но я назову причину, по которой мы с Ариадной обязаны были действовать без промедления. Один из высокопоставленных спартанских советников слишком близко подобрался к нашему человеку. Он узнал, что в совете старейшин завёлся афинский крот. Дерос за спиной Таиса едва заметно подобрался, его ухмылка слегка сползла с лица. Царь Кекропс перестал стучать пальцами по подлокотнику и в зале воцарилась тишина. — И что же вы сделали? — То, что потребовалось, — отчеканил Таис, и в голосе была жестокость. — Мы ликвидировали угрозу. Спартанский советник больше ничего и никому не расскажет. Вчера на пиру его бокал оказался наполнен вином, щедро приправленным каплей афинского сока цикуты. Он мёртв. Его кончину спишут на внезапный удар, а наш человек в герусии остался вне подозрений. Кекропс умолк. Его взор задумчиво блуждал по тронному залу, пока он взвешивал на весах собственной паранойи это внезапное тактическое преимущество. Холод, казалось, пропитал стены, когда уголок губ правителя дёрнулся в подобии улыбки. — Ты либо безумно храбр, либо сознательно ищешь скорой смерти, — царь медленно потёр виски, отгоняя подступившую головную боль. — Впрочем, в спартанской столице я никогда не видел по-настоящему верных людей... Хотя, признаю, есть там пара полезных крыс. Царь облизнул губы. — Хорошо, Таис. На этот раз я тебе поверю. Его стальные глаза вновь впились в племянников, сверля в их лицах дыры. Таис выдержал этот ментальный прессинг, даже не моргнув. Привык. Внутри юноши разлилось горькое облегчение, но он прекрасно понимал, что это затишье — лишь временная гавань. Впереди их ждала куда более сложная игра. — Благодарю за доверие, мой повелитель, — твёрдо ответил он. Ариадна, почувствовав, что смертоносная буря на мгновение миновала, добавила с придворной покорностью: — Мы осознаём всю тяжесть этого дела и готовы нести ответственность за сказанное, дядя. — Превосходно, — оборвал её Кекропс. — Пусть будет так. Но запомните, одно лишнее слово, одно неверное движение или даже случайный взгляд… — в полумраке серые глаза царя на секунду налились багровым пламенем, — и в тот же миг ни ты, ни твоя драгоценная сестра никогда не увидите рассвета. Лимит моего милосердия исчерпан. Таис кивнул, прекрасно понимая, что дядя сейчас не просто угрожал, а заранее вынес им смертный приговор, исполнение которого отложено на время. Кекропс годами искал повод избавиться от теней прошлого, и сегодня это намерение ощущали даже стражники. Ариадна сжала кулаки, пытаясь укротить неподатливую дрожь в коленях, но в её глазах, вопреки всему, на секунду вспыхнул отблеск слепой уверенности в брате. — Можете идти. Повторного дозволения они ждать не стали. Развернувшись в едином порыве, брат и сестра покинули зал, чувствуя, как взгляд Дероса буравит их спины, пока массивные створки не сошлись за ними. Стоило дверям захлопнуться, как гробовая дворцовая тишина обрушилась на них волной. Воздух здесь казался отравленным, концентрированным ядом при каждом вдохе. Пройдя всего несколько метров, Ариадна почувствовала, как ноги окончательно отказываются её держать. Она рухнула на пол, уперевшись ладонями в камень, и судорожно, надрывно всхлипнула. Дыхание её было рваным. Парализующий страх, который она сдерживала перед дядей, теперь накрыл её с головой. — Я… — она с трудом сглотнула вязкую слюну, — я была уверена, что это конец. Что мы не выйдем оттуда живыми. Она подняла на брата взор, в котором плескались растерянность и ужас. В уголках глаз блестели подступившие слёзы. Ариадна всегда была излишне сентиментальна. И это вовсе не признак слабости, нет, а результат напряжения, прорвавшего плотину её самообладания. — Ты видел, как он на нас смотрел? — прошептала она, содрогаясь всем телом. — В этих глазах не осталось ничего, кроме чистой ненависти. Таис молча стоял над ней, застыв подобно изваянию. Лицо его оставалось непроницаемой маской, но ногти до крови впились в ладони — ещё одна плохая привычка. Внутри юноши полыхал пожар: гремучая смесь ярости и презрения к человеку, который считал их жизни разменной монетой. Взгляд того, кто когда-то обрёк их отца на смерть. Взгляд кровного врага. — Он наслаждается этим, — голос Таиса опустился до шёпота. — Давит, ломает, прощупывает. — Губы юноши дёрнулись в сухой усмешке. — Стервятник только и ждёт, когда я сорвусь и совершу ошибку… Он посмотрел на сестру, и в его взгляде больше не осталось места для мальчишеской дерзости. Там была исключительная ненависть. — Клянусь тебе, Ариадна, — его голос дрожал от сдерживаемой силы, — я прикончу его. Не сейчас. Но я сделаю это. Своими руками. Ариадна медленно поднялась, скользя мягкой ладонью по холодной облицовке стены. Она долго всматривалась в черты младшего брата, заново узнавая в нём того, кем ему суждено было стать по праву рождения. — Ты всё больше напоминаешь мне отца… — тепло и с грустью улыбнулась она, крепко сжав его нежную ладонь. — Я не буду таким же слабым, Ари. Брат и сестра — те, кому законы Кекропса и сами боги, казалось, вынесли смертный приговор, двинулись дальше по коридору. Они шли медленно, с вызывающе прямыми спинами, как две безмолвные тени, отчаянно цепляющиеся за жизнь. За их спинами оставался тронный зал, пропитанный мраком и запахом крови, въевшейся в стены за годы тирании. На часах уже давно перевалило за полночь. Впереди лежал долгий путь, где любая оплошность означала неминуемую гибель. В детстве Таис страшился одного взгляда дяди больше, чем гнева всех богов Олимпа вместе взятых. Он содрогался от его поступи, послушно молчал и сносил публичные унижения за их бесправную кровь. Словно это была его предрешенная судьба. Гнусная, несправедливая, но неизбежная. Но теперь детский страх отступал, выгорая дотла. И на его пепелище рождалось нечто куда более сокрушительное.

Решимость.