Апория

Затылок пульсировал так, будто в череп медленно вкручивали тысячи гвоздей. — Тэхён, просыпайся скорее. Тэхён зажмурился от режущего света. Когда он кое-как заставил себя открыть глаза, в ту же секунду его накрыло реальностью. Раскалённый песок больше не въедался в открытые ссадины свой дресвой. Боль тихо ушла, оставив после себя тягучую пульсацию в висках. Он очнулся в самом сердце своего хрупкого рая, в дворцовых садах афинского Парфенона, защищённого от всего мира. — Тэхён? Ариадна склонилась над ним. Её звонкий смех рассыпался по коже прохладными каплями родниковой воды и окончательно смыл остатки его постоянной тревоги. — Ари? Сестра плела венки. Её пальцы, перепачканные в пыльце, коснулись его волос и оставили на них липкий след. Тэхён чувствовал себя выпотрошенным этим теплом и им же заново набитым. — Просыпайся скорее! Неужели он дома? Стоило приподняться на локтях, как пространство задрожало, тут же сдавив виски. В груди отозвалось родное присутствие. Его он узнал бы из тысячи. Ведь это была она. Мама. Она сидела поодаль, почти сливаясь с мраморной скамьёй. Её пение тянулось густой золотистой нитью, усмиряя мысли, как масло усмиряет рябь на воде. Тёмные волнистые волосы красиво развевались на ветру, точно морской прибой. Тэхён смотрел на неё, не моргая, боялся разрушить эту святыню, сотканную сейчас из солнечных бликов и его собственных детских молитв. — Ты проснулся, — выдохнула Ариадна прямо в ухо. — Теперь всё будет хорошо, братик. Смерти больше нет. По венам толчками хлынул трепет, когда мама медленно обернулась и улыбнулась ему, так живо, так по-настоящему, что в груди всё скованно сжалось. Он не верил себе. Неужели всё, что произошло в его жизни, лишь дурной, затянувшийся сон? — Сынок? То ли нахлынувшая тоска от разлуки, то ли почти детская беспомощность лишили его воли. — Мама? Тэхён дрогнул и, не чувствуя собственного тела, пополз к её ногам. Он отчаянно вскинул голову, пытаясь поймать родной взгляд, но солнечный нимб слепил, выжигал зрачки, не давая разглядеть лица. В руках женщины покоился сноп лилий, когда она медленно погрузила лицо в эти хищные бутоны, будто вдыхая их суть. А когда отстранилась, на её губах расплылась улыбка такого запредельного блаженства, что Тэхёна пробила колючая судорога. — Я знала, что ты принесёшь мне именно их... — её голос обволакивал, когда она протянула сыну руку, — иди ко мне, сынок. Тэхён качнулся вперёд, ведомый дурманом. Внутри всё вопило от боли, ведь он до исступления скучал по матери. Его пальцы были в миллиметре от её колена, когда идеальная картинка треснула. И эта трещина змеёй метнулась по мраморному полу. Ослепительный свет Парфенона мигнул, на мгновение обнажив свою изнанку. То, что он принимал за лилии, вдруг дёрнулось в руках матери. Тэхён пригляделся, рассматривая букет. — Мама, постой… Он в панике отшатнулся. Белые лепестки внезапно захлебнулись ядовито-красным, лилии съёжились, плоть их иссохла и превратилась в асфодели — пепельные цветы мертвецов, источающие запах крови и падали. — Это не лилии, мама! Выброси! Слишком поздно. Золото полудня свернулось в грязную сукровицу, а только что тёплая улыбка матери поползла вверх, уродливо растягиваясь к ушам. Тонкая кожа на её скулах разошлась с влажным треском, обнажая сочащиеся волокна мышц. Кровь крупными каплями посыпалась на ткань её одежд, пачкая трупные лепестки. Тварь, бывшая его матерью, снова открыла рот, но вместо слов из почерневших, изъеденных десен выдвинулся частокол игл, дрожащих в предвкушении свежей плоти. — Это ты виноват! Ты! Тэхён согнулся пополам, пятясь назад. — Лучше бы ты не рождался! Его трясло. Слишком трясло. — Исчадие греха! Реальность это или кошмар? — Брат! Быстро проморгавшись, он в панике обернулся. Ариадна на его глазах превращалась в пульсирующий комок плоти. Её лицо стекало на грудь розовым воском, на коже с противным хлюпаньем лопались водянистые пузыри и внутри её раздувающегося тела с влажным хрустом переламывались кости. Тэхён хотел кричать, но лёгкие, забитые трупным смрадом, отказали. Хотел рвануть прочь, но и ноги будто вросли в землю. Ни пошевелиться, ни вздохнуть. Трава под ногами бешено задрожала. Он со страхом опустил взгляд. Это были не стебли. Тысячи отрубленных, посиневших пальцев извивались в земле. Ещё живые фаланги слепо тянулись к нему, отчаянно пытаясь схватить за щиколотки. Тэхён вскинул голову и зажмурился. Тварь уже не сидела, она дрейфовала в воздухе. Её покрытые трупными пятнами ноги безвольно болтались и стукались друг о друга, а из-под ногтей толчками брызгала жидкая ртуть. Лицо исчезло. Остался лишь лоснящийся череп, обтянутый бледной кожей, из пустых глазниц которого хлынули кровавые слёзы. Тэхён отключился, едва существо оглушительно проревело: — Почему не защитил?! Картинка сменилась вспышкой боли. Он не помнил, как здесь оказался, но он всё это время бежал. Бежал, кажется, по бесконечному коридору и очень долго. Стены вокруг судорожно сжимались, земля под ногами дрожала, а закрытые двери по обе стороны на ощупь напоминали парное человеческое сало. — Чёрт! Перед ним выросла последняя дверь. Едва Тэхён ухватился за золотую голову льва на ручке, как та клацнула челюстью и с сухим хрустом насквозь пробила правую кисть. Он закричал. Боль от сломанных костей была невыносимой. Слишком больно. Через несколько секунд он перестал чувствовать пол под ногами. Тэхён рухнул в бездну, в очередной раз теряя связь с реальностью. — Антэя… Когда он пришёл в себя, то лежал в какой-то спальне. Тусклый свет лампады выхватывал потолок и Тэхён уже подумал, что всё закончилось. Но сердце его бешено колотилось, готовое вот-вот выскочить из груди. Тэхён попытался вскинуть руку, чтобы закрыть лицо от этого кошмара, но запястья оказались скованы золотыми кандалами, не позволяя ему двинуться. Собственный страх ощущался чужим, а дрожь прорастала в его теле бесконечными язвами. И тут над ним выросла широкая тень. Тэхён оцепенел под весом этого фантома, нависшего над ним, словно предвестник смерти. Он изо всех сил вжался в матрас. Это был он.

Дядя.

Он застилал собой всё пространство. Из пор сочил сальный блеск, изо рта смердело мертвечиной. Грубые, мозолистые ладони с силой сомкнулись на лодыжках Тэхёна, рывком подтягивая к себе. В сознание ударил новый разряд ужаса, когда он посмотрел вниз. Это были не его ноги. — Убери руки! Тэхён принялся всеми силами отбиться прочь, когда дядя начал грубо раздвигать его ноги в стороны. Жёсткая щетина дяди наждачным кругом сдирала кожу с его шеи, оставляя пылающие красные полосы, когда он попытался коснуться его лица. Но стоило рвануться вверх, как грудную клетку сдавило невидимой наковальней. Конечности онемели, но Тэхён кое-как сумел повернуть голову направо. Там, в кромешной тени угла, сидел испуганный семилетний Тэхён. Ребёнок жалобно плакал и что-то истошно кричал, глядя ему прямо в глаза. Тэхён захлебнулся беззвучным криком и собственными слезами. — Прекрати… — попытался вытолкнуть он, но из горла вырвался только надрывной женский хрип. — Не смотри! Кекропс с утробным рычанием рванул его бёдра на себя, вминая таз в простыни. — Отпусти! Отбиться было невозможно. В какой-то момент боль сменилась чем-то куда более тошнотворным. Желудок судорожно сжался, подкатывая к горлу горьким, обжигающим комом. По бёдрам, обжигая внутреннюю сторону, потекла густая молочно-белая жидкость. Тэхёна едва не вырвало. В ушах оглушительно зазвенело. — Это твоя судьба, Тэхён, так прими её. Он открыл рот в беззвучном вопле.

Добро пожаловать домой.

Таис вырвался из посмертия с горьким кашлем. Внутренности, кажется, разрывает в клочья, а голова сейчас взорвётся от острой боли. Его тело дёрнулось на постели; холодная спина ударилась о камень стены, и этот удар мгновенно выбил в нём остатки кошмара. Исчезли асфодели, распадающаяся мать, старое имя, тень Кекропса. Осталась только ноющая боль в кисти, что пульсировала в такт его сердцу и горький осадок сна на языке. Он судорожно хватал ртом воздух, не понимая, где находится. — Господи! Это был сон. Просто сон, мать твою. Теперь всё хорошо. Мысли путались. Он всё ещё чувствовал соль на губах, волосы и ресницы слиплись, не давая проморгаться. Таис зажмурился, из последних сил цепляясь за ускользающий берег реальности. — Очнулся наконец, — раздался знакомый голос над самым ухом. Он вздрогнул, порываясь вскочить, но чужая ладонь твёрдо прижала его плечо к кровати. В скудном свете, пробивавшемся сквозь узкие окна, Таис узнал Феру. Женщина казалась спокойной, и только лёгкая дрожь в пальцах, откупоривающих какую-то старую флягу, выдавала её напряжение. — Не дёргайся, — приказала она, аккуратно перехватывая его кисть. В нос ударил резкий травяной запах. Юноша зашипел сквозь зубы, кусая губу. Кошмар окончательно испарился, выжженный новой вспышкой боли: Фера плеснула вином прямо на открытые ссадины. Спирт вгрызся в разорванную кожу. В глазах на секунду потемнело, а весь мир сузился до одной горящей точки на запястье. — Где я? — В лазарете, — отрезала Фера. Она даже не взглянула на него, сосредоточенно обматывая изувеченную кисть полоской серой ткани. — Скажи спасибо, что у стражи сегодня хорошее настроение и они не бросили тебя гнить прямо там. Она туго затянула узел, и парень снова вздрогнул от боли, которая, впрочем, была единственным, что сейчас связывало его с этим миром. Это облегчение возникло накатом, и Таис был безумно рад, что сейчас лежит здесь, в реальности, пусть даже и избитый каким-то мальчишкой. Он поднял взгляд на Феру, но та упрямо осматривала его раны, втирая в них какую-то зелёную кашицу из целебных трав. — Всего-то два часа был в отключке, пёсик, — Фера наконец посмотрела на него. — Твои травмы — пустяк, но лихорадило тебя знатно. Таис уже хотел ответить, но язык, сухой и шершавый, намертво прилип к гортани. Верно, травмы не смертельны, они затянутся. Но унижение, которое он перенёс, не заживёт никогда. Не то чтобы он верил в свою победу, вовсе нет, но варварство, горевшее в чужих карих глазах, оставило глубокий шрам. Таис презирал всю эту скотскую демонстрацию силы. Ненавидел так, что хотелось сжечь здесь всё дотла. Тот мужчина сделал из него, дипломатического представителя, раба и вещь. Юноша попытался сглотнуть горячую слюну, но лишь болезненно напряг мышцы шеи. Растоптанная гордость не позволяла даже поднять головы. В тишину лазарета бесцеремонно вклинился шорох со стороны двери. Когда гость переступил порог, Таис облегчённо выдохнул, и горький ком в горле наконец поддался. Это был Икарий. Мальчик возник из теней бесшумно, а затем остановился у самого края постели, глядя на Таиса глазами, в которых не отражалось ничего, кроме света, что кое-как пробивался через окна. Таис всегда удивлялся и временами даже побаивался этого странного ребенка. Было в нём что-то чуждое: вся эта пустота в глазах, сдержанный тон в речах, отсутствие лишних слов и бытие в мире, будто бы временное. — Ты кричал, — тихо пробормотал мальчик, — Фера не подпускала меня, говорила, что за тобой пришли Мойры. Таис слабо улыбнулся. Фера хмуро зыркнула на мальчишку из-под выгоревших бровей, но ладонь с плеча дипломата не убрала, то ли удерживала в постели, то ли защищала ребенка от бредящего раненого. — Всё обошлось, малыш, — смягчилась она и ласково похлопала его спине. Икарий присел на самый край постели. Когда Таис инстинктивно отодвинулся, в рёбрах тупо отозвались свежие синяки, заставив жадно перехватить дыхание. Не обернувшись, Фера сгребла остатки трав и отошла вглубь комнаты. Из темноты угла вскоре донеслось мерное плескание воды. Едва женщина скрылась в тени, мальчик придвинулся ближе. — Как ты? — тихо спросил он. — Всё хорошо. Таис с трудом поднял тяжёлые веки, и его взгляд упал на руки Икария. То, что он увидел, заставило юношу оцепенеть. Тонкие предплечья ребёнка были изуродованы густой сетью шрамов и ожогов. Одни белели старыми, глубокими полосами, другие, совсем свежие, пугали воспалённой коркой. Это не было следами случайных падений или чужой жестокости. Слишком ровно, слишком методично. Самоистязание. Таису это было знакомо как никому другому. Сердце пропустило удар. Испугавшись, что мальчик заметит его реакцию, Таис инстинктивно спрятал под одеяло здоровую руку, натягивая ткань до самого локтя. Заметив, куда прикован чужой взор, Икарий вздрогнул. Его жутковатое недетское спокойствие вмиг осыпалось и он поспешно отпрянул, пряча ладони в складках туники, словно пытался уберечь от чужих глаз свою самую постыдную тайну. Но, встретившись с Таисом глазами, замер и тихо прошептал: — Смотри, если хочешь. Юноша неловко отвернулся, не желая бередить чужой стыд. Икарий же, напротив, расслабился, разглядывая свои изуродованные предплечья с таким видом, точно они принадлежали кому-то другому. Затем он, явно о чём-то вспомнив, торопливо выудил из складок одежды засаленную тряпицу и развернул её. Таис приоткрыл рот и сжал пальцами покрывало. На грязной ткани лежал огрызок чёрствого ячменного хлеба, покрытый серой пылью, и пара сморщенных, густо просоленных оливок. Мальчик явно берёг эту скудную порцию весь день, пряча от чужих глаз и собственного голода. — Что это? Икарий равнодушно пожал плечами: — Еда. — Зачем? — выдохнул Таис. Он нахмурился, борясь с болью в висках, которая мешала сосредоточиться. — Поешь, — мальчик настойчиво, почти силой подтолкнул свёрток к его ладони. — Боги говорят, когда человек ест, он показывает смерти, что его место всё ещё здесь. — Ешь сам, Икарий, — строго перебил его дипломат. Он зажмурился, чувствуя, как к головной боли примешивается скребущий стыд. — Тебе нужнее. Ты ещё растёшь. Икарий, смущённый отказом, попытался ускользнуть обратно в угол, оставив свой дар на покрывале. Но Фера выросла за его спиной почти мгновенно. Её высокая фигура нависла над ребёнком каменной стеной, отрезая единственный путь. — Вот именно, ешь сам, — в её голосе прорезались нотки, не терпящие возражений. Тяжёлая ладонь опустилась на плечо мальчика, заставляя замереть. Фера силой всунула засаленную тряпицу ему обратно в руки и легонько подтолкнула к выходу. — И чтобы ни крошки не осталось. Я серьёзно, Икарий. Если увижу этот кусок в чужих руках, лично заставлю тебя сожрать собственные сандалии. Мальчик шмыгнул носом и бросил на Таиса быстрый, полный тревоги взгляд. В следующую секунду он растворился в темноте коридора так же бесшумно, как и появился. Едва затих тихий топот босых ног, Фера тяжело вздохнула и повернулась к Таису. В её глазах на мгновение отразилась такая беспросветная усталость, что юноша невольно отвернулся. Смотреть ей в лицо было выше его сил: там, за пеленой наносного безразличия, скрывались вопросы, на которые у него не было ответов. С самого прибытия их диалоги сводились к коротким фразам. Фера раз за разом пыталась заговорить о будущем, но Таис молчал. Да и был ли смысл в беседах? Самое необходимое он уже сделал: выполнил свою часть договора и доставил их в Спарту. Дальше они были для него лишь инструментом, который он пустит в ход, когда пробьёт нужный час. Хотя, если быть честным, после ультиматума того варвара цена самого Таиса не превышала одного стёртого серебряного. Если не меньше. Единственное, что не давало окончательно рухнуть в пропасть отчаяния — сведения, добытые в Афинах. Его последняя карта. Шанс на то, что их хотя бы выслушают. Но кто знает этих дикарей? Что, если всё это лишь искусная политическая игра, цель которой вдоволь насладиться унижением представителя царской крови вражеской страны? Таис не спешил раскрывать сеть афинских лазутчиков. Он медлил, разрываемый сомнениями, ведь стоял на краю обрыва. Разве может он продать родину ради собственного спасения? Или всё же может? Считается ли предательство власти предательством страны? Таис вздрогнул, когда Фера с глухим стоном плюхнулась на край его койки. Старая рама протестующе скрипнула, когда женщина вытянула гудящие ноги, упёрлась локтями в колени и спрятала лицо в ладонях. Тишина лазарета, приправленная запахом дешёвых вин и трав, сейчас казалась верёвкой, что затянула узел на его шее. Таис смотрел на её согнутую спину, коротко стриженные волосы, грубые руки и не находил слов. Как начать разговор, когда ты раздавлен, обесчещен и выставлен перед временным союзником в таком жалком виде? — Знаешь, — глухо бросила Фера, так и не отнимая ладоней от лица. — Что? Таис поёрзал, устраиваясь удобнее. Он выпрямил ноги, которые, слава всем богам Олимпа, остались целы. Фера подняла голову, смахнув со лба прилипшую соринку. — Твои стариканы сейчас рвут себе зад. — Она подалась вперёд, и Таис отчётливо уловил в её голосе тон сатиры. — Говорят, что подобное отношение к члену царской семьи недопустимо. Там сейчас такой бардак, — она посмотрела на него, вскинула густые брови и замолчала, откровенно смакуя иронию, — хотя, действительно, относить гостя к рабам, как-то… Таис зашёлся в сухом кашле, перебивая женщину. Они оба прекрасно понимали, насколько жалко и нелепо выглядит эта картина. Главный представитель афинской делегации, второй стратегический советник великого полиса и проиграл какому-то дворовому мальчишке. Какой позор. — Я согласился сам, — процедил юноша. — Зато у нас есть шанс на переговоры. Он запустил длинные пальцы в спутанные пряди, силой зачёсывая их назад. Таис размял затёкшую шею, будто стряхивая с плеч невидимое ярмо. Фера, заметив эту отчаянную попытку вернуть себе лицо, по-собачьи оскалилась. — Это изначально был неравный бой, Таис, смирись. — Она кивнула в его сторону. — Ты за всю жизнь меча тяжелее обеденного ножа в руках не держал, а он — воин с рождения. Это было ожидаемо. Женщина качнула головой, явно наслаждаясь тем, как вдребезги разбиваются его иллюзии. Оперевшись о край кровати, она оценивающе уставилась на него. Её взгляд медленно скользнул по измятой фигуре, пытаясь выудить что-то из самой глубины этой потемневшей зелёной радужки. Таис стиснул зубы, борясь с желанием и дальше пластом лежать на постели. Но позволить себе роскошь изображать раненого он не мог. — Итак, — Фера прищурилась, в упор разглядывая его бледное лицо. — Давай начистоту, пока нас никто не слышит. Что делаем дальше, пёсик? — Сейчас нас вряд ли станут слушать. Мысль звучала хоть и отчаянно, но вполне соответствовала реалиям. Какой враг поверит скулежу побитого щенка? Ведь в их глазах он будет тем, кто продает свою землю во имя спасения. Изменник, предатель, слабак, спасающий свою шкуру и предающий «товарищей». Более того, никто в Спарте не допустит и мысли, что столпы их общества, облечённые властью и авторитетом, могли продаться Афинам. Это звучало как бред сумасшедшего. Такой козырь нельзя выкладывать на стол раньше времени, его нужно приберечь для момента, когда лезвие прижмётся к их глоткам. Только так они смогут выжить. — И что ты предлагаешь? — Женщина насмешливо вскинула подбородок. — Будешь и здесь вилять хвостом? Таис с трудом сглотнул, горло саднило. Она была права: придётся быть послушным и подчиняться. Иногда выбора попросту нет. Спартанцы плевать хотели на Ксению — священный кодекс гостеприимства, чтимый во всей Элладе. О лояльности не могло быть и речи. Самонадеянно было даже мечтать о честном сотрудничестве. То, что он принял за дипломатию, оказалось жестокой проверкой, и он проиграл. Стоял на коленях перед теми, с кем собирался говорить на равных. — Выбора нет, Фера, — юноша медленно спустил ноги с ложа, машинально расправляя измятый хитон. — Сиди в тени и не высовывайся. Одно неверное движение и нас придушат как крыс. — Нас здесь в любом случае придушат. Таис сухо рассмеялся. Что ж, такой исход был предсказуем. Глупо лезть в логово к волку и удивляться тому, что у тебя вырван бок. Юноша медленно поднялся с койки. Замер на мгновение, пережидая вспышку боли и восстанавливая дыхание, а после привычным жестом завёл руки за голову. Тщательно, прядь за прядью, он собрал длинные волосы в тугой строгий хвост, закрепив обрывком чистой ткани, который дала Фера. Но двери лазарета распахнулись с таким грохотом, будто их вынесли тараном. В проёме, залитом ярким светом, показался воин-крипт. Багряный плащ казался вымоченным в свежей крови, а на груди тускло блестел бронзовый панцирь, исцарапанный в десятках стычек. Один из тех, кто подчинялся лично Чонгуку. Очередной его цепной пёс. Спартанец остановился, не переступая порог. Он окинул помещение равнодушным взором, в котором Таис не прочитал ни презрения, ни жалости. — Таис из Афин? Юноша вытянулся в струну, расправляя плечи. — Я слушаю. К нему пришли явно не для светских бесед. Спартанец подошёл ближе и в его руках Таис заметил свёрток из грубой шерсти — одежду илотов. Сверху лежал кожаный ремень без каких-либо украшений. — Отныне твоё имя стёрто из списка гостей. По приказу регента, ты лишён права Ксении. Когда крипт приблизился снова, Фера хищно подобралась; её пальцы непроизвольно метнулись к поясу, туда, где ещё недавно покоился нож. Таис поймал это движение и перехватил её взгляд, безмолвно приказывая: «Не сейчас». Сейчас это было бы чистым самоубийством. Заметив, как напряглась женщина, воин брезгливо прищурился. Он швырнул шерстяной сверток к ногам Таиса, точно обглоданную кость голодному псу. Грубая ткань глухо шлёпнулась на грязный пол. — Переодевайся, — надменно бросил он. — Отныне ты раб, прислужник у новобранцев Птолемея. Будешь драить их доспехи и выгребать за ними дерьмо. Взгляд спартанца мазнул по аккуратно собранным волосам Таиса. Воин хрипло хохотнул и швырнул кожаную петлю раба прямо на пропитанные кровью простыни. — Ишь, вырядился, — осклабился он. — Будет за что хватать, когда станем макать тебя мордой в нужник. Живее, афинянин. Спартанец издевательски хмыкнул, круто развернулся на пятках и через мгновение скрылся за дверью. Таис прикрыл глаза, медленно выдыхая скопившуюся ярость. Терпение. И только оно одно. Ему было плевать. Плевать на глумливый оскал воина, на статус раба и на унижения, которые отныне станут его верными спутниками. Леандрос учил его: власть — это способность сохранять ясность ума в самом сердце хаоса. В этом заключается истинный порядок вещей. Таис привык к шёпоту за спиной, привык к ненависти и интригам. Спартанское варварство было лишь новой формой старой игры. Ничего более. Таис подобрал с пола одежды, пока Фера наблюдала за ним в скупом молчании, подтянув под себя ноги. Колючая шерсть неприятно царапнула кожу, напоминая о том, как далеко он теперь от афинского льна, но лицо Таиса осталось бесстрастным. Он не удостоил эту тряпку даже тени брезгливости. Где-то глубоко внутри ещё скребла обида, но он заставил себя сжать зубы. Пусть они думают, что стёрли его имя. Они судят по оболочке, по этим тряпкам и чинам, забывая одну простую истину, которую он впитал с молоком матери. Золото, падая в грязь, не теряет своей ценности. Оно может покрыться слоем нечистот, потемнеть и скрыться из глаз, но его суть остается неизменной, благородной и вечной. Грязь рано или поздно смоет кровью, а то, что скрыто под ней, засияет с прежней силой. Разум всегда считался самым ценным достоянием человека. Пальцы коснулись узла на поясе хитона. Таис чувствовал, как сочувственный взгляд Феры буквально жжёт ему спину. — Не смотри так, — тихо бросил он, не оборачиваясь. Он просил только об одном: не видеть его позора. Фера безмолвно наблюдала за тем, как тонкая, разорванная афинская ткань соскользнула с его плеч, беззвучно опав к ногам, точно старая змеиная кожа. Что делать дальше? Неизвестно. А с чего вообще начинается путь в бездну? Он затянул грубую ткань на бёдрах, чувствуя, как колючая шерсть вгрызается в ссадины. В памяти всплыло лоснящееся лицо Кекропса, та фальшивая улыбка, с которой дядя отправлял его в Спарту под предлогом дипломатической миссии. Тварь сознательно бросила его в пасть к волкам, надеясь, что спартанцы сделают за него всю грязную работу. Но подобное унижение его не сломает. Много чести. Дядя просчитался. Он думал, что посылает племянника на бойню, но отправил его в кузницу. И этот варвар сейчас совершает ту же ошибку. Чонгук видит в Таисе лишь жертву, удобный инструмент для демонстрации силы. Но Таис уже пообещал сестре, что он выживет несмотря ни на что. Даже если придётся жрать дерьмо и выжечь в себе остатки гордости. Он пройдёт через это, сохранит каждый грамм своей ненависти и вернётся в Афины. Ради Ари. И тогда он заставит Кекропса подавиться каждой каплей крови, пролитой на чужбине. Заставит захлёбываться собственным ужасом точно так же, как сейчас Чонгук заставляет его глотать унижение. Чонгук тоже заплатит. Он считает, что загнать Таиса в стойло к рабам — это победа. Глупец. Таис умеет ждать, всю жизнь ждал. Да, непременно, он подождёт, это он умеет. Он изучит каждый изъян в этой хвалёной спартанской броне, каждую трещину в душе регента изучит, натуру его прознает и вывернет её. Он станет невидимой тенью, а невидимый враг самый опасный. Они горько пожалеют о том, что оставили ему глаза, чтобы видеть их слабости, и руки, чтобы однажды сомкнуть их на их глотках. Ведь гибрис всегда ведёт к падению.

***

— Это немыслимо, регент! Голос главы герусии сорвался на дребезжащий фальцет. Костлявый кулак Ликарха громко опустился на стол, пока геронты вокруг стояли неподвижно, глубже кутаясь в багряные плащи. — Вычеркнуть представителя Афин из списков? — Ликарх подался вперёд, его пальцы, изуродованные старыми переломами, впились в край стола. — Лишить его священного права Ксении и бросить к рабам?! Он перевёл взгляд на Чонгука. — Да это плевок в лицо олимпийцам и открытый вызов законам, на которых стоит вся Эллада! Чонгук слушал его, не меняя позы. Подбородок покоился на ладони, взгляд янтарных глаз был неподвижен. Скука. Для него этот спор был пустой тратой времени, ну или затянувшейся дворцовой формальностью. Рядом, по обе стороны от трона, замерли Птолемей и Ликон. Они едва сдерживали глумливые смешки, глядя на то, как верховный член герусии визжит, точно афинская девчонка, которой наступили на подол платья. Главнокомандующий, заметив, что Чонгук окончательно заскучал, что-то шепнул Птолемею, и тот чудом сдержал издевательский хохот. Регент всё-таки поднял скучающий взгляд на визжащего старика. — Ты закончил? Старик заткнулся. Чонгук презирал их за пустые споры о прошлом. Пока они цеплялись за обломки традиций, он строил мир по собственным лекалам. Зачем латать сломанную стену, когда проще возвести новую? Тишину нарушил новый выкрик. — Даже если мы Спарта, законы Ксении священны! — подал голос с противоположного конца стола другой геронт, чьё лицо пересекал глубокий шрам. — Если завтра афинский флот сожжёт наши порты, чью голову мы бросим им под ноги? Не стоит недооценивать их. Чонгук медленно провёл кончиком языка по губам. Угроза афинских трирем его не пугала. Для него это была лишь строчка в военном отчёте. Обычная статистика. — Вы ставите под удар всё! — прохрипел старейшина. — Всё, ради чего стояли наши предки! Афины не простят такого бесчестья. Гнев богов... — Предки чтили закон сильнейших, — не моргая, перебил Чонгук. — А боги всегда на стороне тех, у кого в руках сила. Чонгук спокойно откинулся на спинку кресла. Пальцы мерно постукивали по резному подлокотнику. Пока геронты дрожали перед угрозой войны, Чонгук видел то, что было недоступно этим слепцам: афинский царь прислал не дипломата. Он прислал наживку. Любимого племянника не отправляют в логово злейшего врага с горстью бесполезных свитков. Афинский царь сознательно отдал Таиса на заклание, рассчитывая, что спартанская жестокость развяжет Афинам руки и сделает войну священной в глазах всей Эллады. Кекропсу нужен был труп для оправдания войны и нападок. Но Чонгук разгадал эту игру с самого начала. И грехом будет не переиграть их игру в его интересах. — При всём уважении, Регент... — донеслось из глубины зала. Мужчина повернул голову в сторону просителя. — Но мы... мы всё же ждём объяснений. К чему такая крайность? Почему именно рабство? — Почтенный возраст вытравил из вашей памяти вкус крови? — Регент обвёл взглядом совет. — Или ужас перед вражескими триремами заставил вас забыть, что вы — спартанцы? — А если Афины потребуют вернуть посла? Мужчина усмехнулся. — К тому же, переговоры... Регент резко перевёл взгляд на источник звука. Шёпот оборвался. — Будут переговоры или нет, решаю я. Разумеется, никто не станет перечить воле будущего царя. Но нет. — Разрешите мне слово, регент. Из полумрака за спинами геронтов осторожно выступил Архидем. Старик шёл медленно, примиряюще поднимая ладони. Жалкий предатель. Что Чонгук, что Птолемей, с трудом сдерживали бешеное желание свернуть ему шею. Прямо здесь и прямо сейчас. — Регент праведен в своём стремлении защитить Спарту, — голос Архидема лился гладко, искусно подменяя понятия. — Но Ликарх говорит верно. Держать царскую персону в виде раба — это вызов не только Афинам, но и нашим союзникам по Пелопоннесскому союзу. — Верно! — закивал Ликарх. Архидем заглянул регенту в глаза уже смелее. — Коринф и Фивы спросят, если Спарта так поступает с послами, то какова цена нашего союза? Стоит ли проливать кровь за мальчишку? Может, стоит вернуть его в списки гостей и выслать обратно? С миром. Чонгук поднялся с трона. — С миром, говоришь? Мужчина обогнул массивный стол и сделал шаг к советнику. Архидем невольно отступил назад. — Ты так печёшься о чести, Архидем. Замечаю не в первый раз. — Я пекусь лишь о благополучии Спарты, — советник склонил голову, пытаясь вернуть лицу маску покорности. — Прошу прощения, если мои слова показались вам неуместными. — О благополучии моей страны позабочусь я, — перебил мужчина. — Афинянин остаётся рабом. И если в Афинах кто-то решит, что это повод для войны... что ж. Значит, они совершат свою последнюю ошибку. Мужчина улыбнулся, заводя руки за спину. — А те, кто тайно ждёт их триремы здесь, в этих стенах, сдохнут первыми. Ещё до того, как враг покажется на горизонте. Разумеется. — Как думаешь, Архидем, разве это справедливо? — продолжил регент, уже обращаясь к предателю. Советник с трудом сглотнул, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Ответ был очевиден. — Справедливо, регент. — Правильный ответ. Какая забава. Страх пахнет куда честнее, чем любые священные законы. Природа всегда прямолинейна. Чонгук отвернулся от шпиона и перевёл взгляд на притихшего Ликарха. Глава герусии выглядел осунувшимся, но в его глазах всё ещё горело упрямство. Старик понимал, что теряет власть над советом, и это бессилие толкало его на крайность. — Мы понимаем ваш энтузиазм, регент. Вы молоды, в ваших жилах кипит благородная кровь Ареса, — Ликарх заговорил тише. — Я прошу прощения за дерзость, но наш повелитель годами выстраивал союзы, и вы слишком легко рубите их. Взгляды людей скрестились на нём и Чонгук снова демонстративно усмехнулся, позволяя главе совета высказаться. — Царь сейчас проливает кровь на границах Истма, удерживая Пелопоннесский союз от распада. А вы одним росчерком пера превращаете посла в раба. Неужели... во дворце уже смотрят на будущее Спарты иначе, чем на передовой? Три-два — ударом прямо под дых нацеливаясь. — Вы не разделяете мнение своего царя? Один — достигнув цели. — Да как ты смеешь!? — рявкнул Птолемей, подходя ближе и опуская руку на рукоять меча. Чонгук оборвал блондина одним поднятием правой руки. Слова последнего застряли в горле, но Птолемей подчинился, сделав шаг назад. Регент расправил плечи, оскаливаясь. Когда он подошёл к главе герусии, его ладонь плавно легла ему прямо на затылок. Чонгук пальцами крепко перехватил основание его черепа, вынуждая старика остаться стоять на месте и не сметь поднимать дерзкий взгляд. — План на этот трон у меня один, Ликарх, — процедил мужчина, не ослабляя хватку. — Сделать так, чтобы к возвращению царя на нём ещё было кому сидеть. И чтобы такие, как ты, — мужчина криво усмехнулся, — не продали мою страну. Чонгук отцепился от старика, презренно разворачиваясь к испуганным взглядам. — Говорю на будущее. Мои решения не подлежат ни обсуждению, ни сомнению. Он посмотрел на Ликарха, что уже успел отбежать от него. — И уж тем более, Ликарх, они не подлежат твоему одобрению. Традиция уступит праву клыка. Вдруг двери зала заседания с грохотом распахнулись, нарушая всякий протокол. На пороге возник запыхавшийся Клеон. За его спиной, кое-как держась на ногах от усталости, стоял царский гонец в изрезанном плаще. — Регент! — хрипло, на пределе лёгких выкрикнул Клеон, склонив голову другу в знак почтения. — Весть с передовой! Срочное послание из самой ставки! Чонгук замер. На его лице не отразилось ни тени волнения, только взгляд янтарный яснее стал. Известие от отца? — Пропусти его. Клеон кивнул и отступил в сторону, пропуская сосредоточенного вестника. Зал наполнился громким эхом быстрых шагов. Изнуренный долгой скачкой гонец ворвался в круг старейшин, падая перед Чонгуком на одно колено и протягивая ему свиток. На пергаменте багровела сургучная печать с личным оттиском перстня царя Павсания. Регент письма не коснулся. — Говори, что заставило царя гнать тебя так срочно? — Это мне неизвестно, регент, — выдохнул гонец на одном дыхании. — Приказано передать лично вам в руки. Чонгук всё же принял свиток и вскрыл печать одним резким движением, с хрустом разрывая сургуч. Геронты активно зашевелились. Слово царя было законом, который мог либо окончательно развязать Чонгуку руки, либо низвергнуть его. Многие из стариков, вцепившись в свои скамьи, мысленно молились богам, чтобы великий Павсаний наконец обуздал нрав своего строптивого сына. Глаза Чонгука быстро скользили по аккуратным строчкам.

«Сын мой. Ты играешь с огнём в соломенном доме. Их посольство — ещё одна попытка прощупать нас на прочность.

Ты и сам это понимаешь.»

Отец оставался верен себе, читая игру на несколько шагов вперёд. В военном деле они были похожи.

«Вверяю Пелопоннесское дело тебе.

Не разочаруй меня.»

Чонгук медленно смял пергамент в кулаке и поднял взгляд на Клеона, что понял его без слов. Уголки губ регента дёрнулись вверх. С этого мгновения судьба афинского мальчишки была скреплена царской печатью. Ему развязали руки.

***

Закат в Спарте никогда не был милосердным. Здесь солнце опускалось за горизонт, утопая в нём и заливая долину Эврота тревожным цветом. Для Таиса же этот вечер стал первым кругом его личного ада. Привалившись к шершавой стене конюшни, он вдыхал этот мерзкий запах аммиака и конского пота, глядя на догорающее небо. В Афинах сумерки были временем киликов с разбавленным вином и тихих песен, когда разум отдыхал от дворцовой суеты за компанию с прохладным ветром. Здесь же они пахли навозом и неизбежным нытьём во всём теле. Вечер не приносил покоя. Афинская делегация вела себя позорно. Таис видел соотечественников мельком, когда конвой ещё днём волок его к конюшням на окраине. В нескольких сотнях шагов, у входа в главный корпус, теснилась стайка испуганных журавлей в лисьей норе. Он узнал седую голову Леодаманта, который картинно размахивал свитком, взывая к законам Эллады. И спартанцы, и послы, и сам Таис знали о беспомощности афинской делегации. Дипломаты просто отрабатывали свои роли, чтобы по возвращении домой со спокойной совестью сказать: «Мы сделали всё, что могли». Когда копья криптов преградили им путь, никто из них не сделал и шага вперёд. Они молча смотрели, как их посланника, представителя благородного рода, волокут по грязи, словно краденый скот. В их глазах Таис читал лишь одно: облегчение от того, что на его месте оказались не они. Теперь он стоял посреди агелы, лагеря новобранцев в отряд Птолемея. Ещё вчера он кутался в тончайший виссон, пахнущий миррой, а сегодня его кожа горела под грубой шерстью илотской туники. Ткань была пропитана застарелым потом; она впивалась в плечи тысячами мелких игл, раздражая нежную кожу. — Работай, крав! — Один из воинов прошёл мимо, намеренно задев Таиса кованым сапогом. Удар пришёлся в бедро, отозвавшись тупой болью. Юноша качнулся, удерживая равновесие, но не поднял глаз. Реагировать на это нельзя. И так проблем много. Сейчас его руки были покрыты слоем черного масла и золы, а перед ним высилась целая куча грязных панцирей, которые ему приказали почистить до рассвета. Таис скептически оглядел сваленные доспехи, потёр край ближайшего панциря щёткой и тяжело вздохнул, цокая языком. — Да ну невозможно отмыть их до утра, издеваются, что ли… Однако заняться этой работой ему не дали, внезапно погнав его к нужникам. Когда они пришли, то запах разложения и застойной мочи облепил юношу, как вторая кожа. Ну, что ж, хотя бы в ткань завернуться дали, вонять не будет. Спартанцы рядом заходились в издевательском хохоте, глядя на то, как он, царский посол, чей род восходит к древним героям, по локоть погружается в грязь. Они замерли в предвкушении, ожидая, что чужака вывернет прямо здесь. Ждали, что он падёт на колени, содрогаясь от рвотных позывов и вымаливая у Чонгука пощаду. Чёрта с два. Таис будет работать. Он выгребал нечистоты с такой методичностью, словно пересчитывал золотые драхмы в казне. Когда с грязной работой было покончено, его вернули обратно к доспехам. Таис сжал в кулаке щётку, обмакнул её в едкую смесь песка и жира и принялся тереть нагрудник. — Эй, афинянин! Вырос над ним новобранец, но Таис головы не поднял, продолжая тереть. — Что? — Думаешь, успеешь до утра? Спартанец носком обуви грубо подтолкнул Таиса в бедро. Юноша остановил щётку и медленно, расправляя затёкшую спину, поднял голову, окинув взглядом груду доспехов. — Панцирей тридцать, — афинянин пробежался взглядом по ним и поднял на мешающего взгляд. — Если вы перестанете подкидывать новые каждые пять минут — возможно. Вокруг послышались неровные смешки новобранцев. — Слышали? Раб ещё и условия ставит! — Не условия, — Таис мазнул тыльной стороной испачканной в масле руки по лбу, стирая пот вперемешку с сажей. — Наблюдение. — Наблюдение? — Да. Если хотите получить чистые панцири, придётся выбрать, либо мешать мне, либо получить результат. На несколько секунд повисла тишина, но потом кто-то громко заржал. — Посмотрите на него! Афинянин решил, что всё ещё советник! — Ошибаешься, — Таис снова взялся за щётку. — Советникам хотя бы платят. Лицо вожака новобранцев перекосило от бешенства. Ощутив себя дураком перед товарищами, он шагнул вперёд, перехватил стоявшую у костра глиняную миску и плашмя выплеснул остатки прокисшей, холодной чечевичной похлёбки прямо на плечо и шею Таиса. — Слишком много болтаешь. Жидкость мерзко потекла по шерстяной тунике. — Это всё? Новобранец осёкся, не расслышав: — Что? — Я спросил, ты закончил? — Он поднял испачканный нагрудник. — Или мне сразу учесть в работе ещё и вашу кормёжку? — Слышь ты, крыса афинская?! Спартанец шагнул к нему, сжимая кулаки для удара, но завершить задуманное не успел. И слава богам. Кожаный бич с размаху опустился на деревянный настил рядом с костром. Звук удара заставил всех вздрогнуть. — А ну по местам! — рявкнул подоспевший вовремя надзиратель, выходя из тени лагерных построек. — Кто разрешил бросаться едой? В каменоломнях быстро научитесь ценить каждую каплю! Солдаты мгновенно отпрянули от Таиса. Зачинщик поспешно опустил голову и попятился назад, растворяясь среди своего отряда. Управляющий лагерем обвёл присутствующих взглядом, на секунду задержавшись на испачканном афинянине. — Живо за работу, бездельники, пока я не удвоил норму на эту ночь! Чонгук наблюдал за ним с высокого помоста, сложив руки на груди. Взгляд не отрывался от прямой спины этого афинянина. Мужчина был знатоком боли. Он ждал момента, когда предел будет достигнут. Ждал, что афинянин сорвётся. Начнёт орать, швырнёт щётку, потребует вернуть ему титул, вспомнит богов, родословную, своё драгоценное достоинство. Сломленный аристократ — это было бы понятно. Это было бы предсказуемо. Это позволило бы Чонгуку окончательно вычеркнуть его из списка интересующих угроз. Но афинянин терпел, играя на нервах. Медленно и упрямо. Словно чистил не чужие доспехи, а занимался чем-то неизмеримо более важным. Это раздражало мужчину больше всего. Что о причине? Чонгук и сам не понимал почему. Затем он поймал себя на том, что уже несколько минут смотрит только на него. На эту длинную шею, испачканную похлёбкой. На спутанные чёрные волосы, выбившиеся из прежне аккуратного хвоста. Странно. И словно почувствовав его внимание, афинянин поднял голову, медленно выпрямляя спину. Спустя секунды он поднял взгляд прямо туда, где стоял Чонгук. Взгляды встретились. Чонгук видел грязь на его лице, потемневшие от усталости круги под глазами. Ниже след от удара на скуле. Кто-то ударил его по лицу? Мысль кольнула раздражением. Но сильнее всего раздражало другое. Зелёные глаза афинянина, обрамленные слипшимися от пота ресницами, скользили по Чонгуку нагло. Смотрел он без покорности, будто именно он сейчас выбирал, кого удостоить вниманием. Будто Чонгук не мог приказать переломать ему кости одним словом. И почему-то отвести от раба взгляд оказалось гораздо сложнее, чем следовало. Мужчина усмехнулся. Какой наглец. Упрямый, изнеженный и совершенно не понимающий, когда следует склонить голову. Похоже, этот афинянин ещё доставит ему хлопот. Таис оборвал зрительный контакт первым, склоняя перед регентом голову ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать неповиновением и ровно настолько мало, чтобы это невозможно было принять за покорность. — Он не так уж плох, Чонгук. Птолемей подошёл к самому краю помоста, вытягивая мужчину из пучины мыслей. Он расслабленно опёрся на локтями парапет, окинув лагерь взглядом. — Кто? — Не притворяйся. Блондин кивнул вниз, замечая, как регент ухмыляется: — Афинянин этот. Чонгук промолчал. — За весь день даже не пискнул, — Птолемей подмял под себя губы, разглядывая афинянина вдоль и поперёк. — Это пока, Птолемей. Не делай поспешных выводов. — А если не попросит? Уголок губ Чонгука поднялся вверх в предвкушающей улыбке. — Тогда станет интереснее. — Порода всё-таки, — коротко бросил блондин, кивнув на согбенную фигуру Таиса. — Смотри, как спину держит, даже как-то жаль его. Из него вышел бы толк, родись он под нашим небом. Мужчина обернулся. Его укололо это неожиданное «жаль» из уст друга. — Ты проявляешь сочувствие к афинским выродкам? — Это не сочувствие, Чонгук, а честная оценка, — Птолемей усмехнулся и по-хозяйски похлопал Чонгука по плечу. — Ты держишь породистого мальчишку в овечьем загоне. Лучше я заберу его в амбары, пусть у меня считает зерно. Мои идиоты в цифрах смыслят меньше, чем в чистке конюшен. Чонгук перевёл взгляд на друга. Предложение Птолемея было вполне разумным. Даже слишком разумным. Но почему-то эта мысль Чонгуку не понравилась. — Не стоит. Регент коротко похлопал друга по плечу и направился к выходу, возвращаясь к делам государства. Птолемей остался. Он прислонился к колонне, скрестив руки на груди, и с каким-то странным, почти азартным прищуром наблюдал за афинянином внизу. Таис всё ещё тёр бронзу, методично и молча. Странный он парень. Обычно люди отводили взгляд ещё до того, как Чонгук начинал злиться. Этот же смотрел так, будто не замечал, кто перед ним стоит. — Что же ты такое, афинянин?

***

Ночь обрушилась на лагерь внезапно, точно пропитанный гарью полог, скрывающийся последние отсветы гаснущих костров. Таис закончил работу, когда перевалило за полночь. Собственное тело казалось ему чужим и неподъемным, каждый сустав ныл, а мышцы плеч сводило от непривычного напряжения. Но если тело требовало покоя, то разум его затихать в ночи отказывался, гудя зверски и извергая поток навязчивых мыслей, который был куда мучительнее физической боли. Юноша двинулся вглубь лагеря, пошатываясь от усталости, и почти сразу замер, на мгновение ослепленный тьмой переулков. Привычное пространство, ещё днём вполне понятное и открытое, теперь превратилось в лабиринт из изломанных теней и ропота мужских голосов, доносившихся из-за стен невысоких палаток. Таис шёл наугад, едва переставляя немеющие ноги. Он брёл почти наощупь, тщетно пытаясь отыскать знакомые приметы, но дорога к бараку ускользала, теряясь во мраке, пока память отказывалась служить ему, окончательно сдав перед изнурением. Он свернул за угол склада, надеясь сократить путь, когда из угла выросли три фигуры. Те самые новобранцы, чьи панцири он чистил днём под градом насмешек. — Чёрт. Впереди шёл кто-то высокий, и Таис узнал его сразу. Это был тот, кто все время пинал его и мешал работать. — Афиняне действительно на шлюх похожи. — Голос его сочился ядом, отравляя слух. — Даже мужики. Удар обрушился быстро и без малейшего предупреждения, вылетев прямо из тени. Грубый кулак с хрустом врезался Таису в челюсть, и мир в то же мгновение разлетелся на куски, взорвавшись перед глазами мириадами ослепительно-белых искр. Таис, не удержавшись на ногах, отлетел назад; шершавая стена склада встретила его жестким ударом, выбивая воздух изо рта. По лопаткам полоснула острая боль, а во рту, вязко и горячо, тут же разлился знакомый вкус собственной крови. Мужчина не дал ему опомниться. Он вцепился в ворот его туники и с больно впечатал Таиса в стену. Глухой удар отозвался в черепе колокольным звоном, вышибая сознание в серую муть. Больно. Таис ничего не видел. — Мы выбьем из тебя эту афинскую дурь и научим тебя смотреть в землю, как и подобает скоту, бля! Следующий удар прошёлся прямо под рёбра. Он выбил из Таиса последние крохи кислорода, которые он так отчаянно пытался поймать разбитыми губами. Внутренности спазматически сжались, превратившись в бесполезные комки боли. Юноша уже не сопротивлялся: воля покинула обмякшее тело быстрее, чем сознание. Он висел в хватке нападавшего, точно тряпичная кукла, не в силах даже поднять рук. Удары под рёбра и в грудную клетку шли один за другим. Таис даже не считал. Новобранец уже замахнулся для нового удара, вкладывая в кулак всю свою ярость и целясь прямо в лицо Таиса, когда над их головами, точно свист карающего бича, хлестнул властный голос. Кулак нападавшего остановился в считанных дюймах от цели и нападавший застыл, так и не разжав пальцев на воротнике туники. — Достаточно. Кто это? Не понятно. Ничего не расслышать. Его наконец выпустили из цепких рук и Таис рухнул вниз. Афинянин слегка приоткрыл один глаз, размазывая разбитую щеку по холодной земле, что больно царапала ему щеку. В нескольких шагах от них, скрытый глубокой тенью капюшона, стоял человек. Таис, по крайней мере, обрывками услышал его. Фигура эта была неподвижна, но от неё исходила такая волна подавляющей силы, что новобранцы отступили, низко склонив голову. Таис не мог понять кто это, и оставался просто лежать. — Он нужен регенту целым, — произнёс незнакомец. — Сгиньте, пока я не скормил ваши языки собакам. Новобранцы растворились по углам мгновенно, не издав ни звука. Таис остался один на один с тишиной и человеком в тени. Спасён, чёрт возьми. Спасён. Таис сплюнул кровавый сгусток в пыль, размазал жижу по подбородку и, превозмогая подступающую к горлу тошноту и сопротивляясь звону в голове, заставил себя сфокусировать взгляд на замершей тени перед собой. Движения давались ему с трудом: он медленно, сантиметр за сантиметром, вбивал пальцы в рыхлую землю, буквально выталкивая туловище вверх. Когда незнакомец медленно откинул капюшон, в свете луны красиво блеснули знакомые ему золотистые волосы. Таис даже не удивился. Где-то в глубине угасающего сознания он ждал именно этого. Птолемей. Ну конечно. Кто ещё здесь мог оказаться посреди ночи? — Птолемей… — прохрипел Таис. Таис не стал вскакивать. Он медленно, преодолевая дикую боль избитого тела и презирая свою слабость, коротко кивнул спартанцу в знак благодарности. — Вы… удивительно вовремя, — Таис криво усмехнулся разбитыми губами. — Ты либо слишком смелый, афинянин, либо конченый самоубийца, — Птолемей усмехнулся, качая головой. — Смотреть наследнику в глаза, а потом подставляться под кулаки этих паразитов... Таис промолчал. Слова застряли в разбитом горле, да и сейчас они были излишни. Он демонстративно проигнорировал протянутую руку спартанца. Вместо этого он снова вцепился пальцами в землю, и, стиснув зубы так, что хрустнули челюсти, рывком заставил тело подчиниться его воле. Перед глазами на мгновение вспыхнуло слепящее белое полотно, стирая реальность, но Таис не позволил тьме забрать себя. Он поднялся. Шатко, едва дыша, опираясь онемевшим плечом о щербатую кладку склада, он заставил себя выпрямиться. Стоя на дрожащих ногах, он взглянул в эти голубые глаза. Птолемей оценил это молчаливое упрямство одним кивком. Он не стал настаивать на помощи, понимая цену такой гордости. Медленным жестом он указал в сторону низких построек на самом краю агелы. — Твоё стойло там. Последний барак у нужников. Постарайся не заблудиться в темноте. Спартанец развернулся и уверенным шагом направился к свету. Таис смотрел ему в спину, чувствуя, как ночной холод вгрызается в ссадины. Но спартанец остановился и, не оборачиваясь, лениво вскинул правую руку. — И веди себя тише. Не все в этом аду так же терпеливы, как я. С этими словами светловолосый скрылся во тьме, оставляя Таиса один на один с тишиной и ноющей болью. Юноша медленно выдохнул, сплёвывая кровь и едва не соскользнув по стене. Он поглубже вжал локоть в камень, ища в нём хоть какую-то опору, и зажмурился. С каждым толчком крови перед глазами расплывались мутные круги, а сознание услужливо подсовывало образы недавней схватки. Таис стоял неподвижно, боясь шевельнуться, чтобы не расплескать те жалкие остатки сил, что ещё удерживали его на ногах. — Терпи, давай. Терпи… Он собрался с силами и побрёл к своему бараку, больше напоминая калеку. В воздухе пахло сеном и дикой мятой, которая росла где-то у подножия гор. Перед глазами на мгновение всплыл образ сестры, светлый и далекий, как несбыточный сон. Интересно, как она? В порядке ли она там, по ту сторону моря? Пальцы Таиса невольно, движимые старым инстинктом, потянулись к шее и крепко сжали края маминой подвески. Холодный камень талисмана впился в ладонь, возвращая его к реальности. Мимолётная связь с домом дала ему сил сделать ещё один шаг, а затем и следующий. Дойдя до порога своего барака, Таис остановился на месте, поднял голову и посмотрел на небесные созвездия. Они были теми же, что и в Афинах, равнодушными и далёкими. Здесь, в тени Тайгета, они казались острее, точно наконечники копий, нацеленные ему в грудь. И прямо в сердце. Ну и пусть. Он переступил порог, окунаясь в спёртый воздух барака. Внутри вповалку спали десятки рабов-новобранцев, и тишина здесь была обманчивой, наполненной многочисленным сопением, вскриками во сне и лязгом каких-то цепей. Таис едва не рухнул на первый же нащупанный свободный край жесткого настила. Он опустился на доски, даже не пытаясь снять тунику, пропитанную грязью, потом и запекшейся кровью. Сейчас на это просто не осталось сил. Да и смысл? Каждая кость сейчас ныла по-особому, вычерчивая под рёбрами целую карту ударов, а разбитые губы горели невыносимым огнём. Но когда голова наконец коснулась твёрдой поверхности, юноша ощутил странное облегчение. Он прикрыл веки, позволяя тьме барака сомкнуться над ним, унося его прочь от боли и унижения этого бесконечного дня. Завтра. Все его мысли, всё его существование теперь схлопнулось до этого короткого слова. Тьма поглотила его, стирая границы между телом и камнем. Сегодня он всё понял. Чтобы убить чудовище и вернуться домой, нужно познать вкус яда и позволить ему себя сожрать.