Апория

— И долго мы будем ждать? В этой отвратной тишине голос Каллия, одного из послов, прозвучал неуместно громко. Посол нервно дёрнул плечом, и шёлк его одежд, выглядевший здесь довольно вызывающе, жалобно зашуршал. На фоне щербатой спартанской кладки мужчина походил на яркую мишень в тренировочном лагере. Раздражение Каллия росло, и выглядел он, признаться, самым несчастным человеком в мире. Хотя в волчьем логове не каждый счастлив будет. Удивительно, как быстро афиняне вернули себе спесь. Ещё пару часов назад они дрожали под взглядом стражи, а теперь снова кривили губы, будто вернули себе столичный лоск и смотрели на спартанцев как на неотёсанных провинциальных мужланов. — Тише, Каллий, — пробормотал другой посол, Леодамант. Его взгляд метнулся к стражникам, что застыли у входа, перекрывая путь. — Мы здесь гости, так что, пожалуйста, соблюдайте приличия. — Приличия? — Каллий злобно фыркнул, но голос всё же понизил, опасаясь эха. Боялся, ублюдок. — Нас кормят хлебом, который и свинье не дашь, и заставляют ждать их, как будто мы для них данники. Какие ещё приличия? Ответа не последовало. Леодамант плотнее сжал губы, понимая, что так оно и есть. Недовольство Каллия, не найдя выхода в словах, застыло на его лице брезгливой гримасой. О том, что Спарта принимает афинскую делегацию за горсть придорожной грязи, знали все присутствующие, однако открыто швырнуть эту правду в лицо хозяевам, увы, не посмел бы никто. Идиоты. Самодовольные, ослеплённые собственной важностью, идиоты. Таису было физически тошно наблюдать за всем этим фарсом. Его спутники вели себя так, будто всё еще восседали в прохладном полумраке афинского булевтерия. Они не понимали, ну или не хотели понимать, что сейчас сидят на звериных шкурах в самом сердце вражеской территории. В Спарте, чёрт возьми. В месте, где люди умирают прежде, чем успевают что-либо да сказать. Здесь каждый вдох был платным, а каждый брошенный на дипломатическую делегацию взгляд считался отмеренной порцией ненависти и сплошного «афинские змеи, которым мы поджали хвост». Таис отвёл взгляд, чувствуя, как щёки обжигает жар от стыда. Этот стыд был словно пыль, от него невозможно было отряхнуться, как и от страха, что постепенно сковывал ему горло, заставляя чувствовать лёгкое онемение на кончике языка. Забавно. Ужин в честь прибытия делегации меньше всего походил на торжество, как принято считать. В нём не было ни гостеприимства, ни должного почтения. Скорее, это больше напоминало поминки по миру, который так и не успел родиться, или предварительный трибунал, где приговор уже вынесли, но просто медлили с его оглашением. Таис не мог решить, что из этого хуже, оплакивать неслучившееся или ждать удара топора. Паршиво. Делегацию проводили в зал совета, когда сумерки начали обливать город. Их вели по коридорам молча и осторожно; стража пресекала любые попытки послов перекинуться парой слов. Камни пола скрывались под крупными шкурами медведей, львов и волков. От этого ворса, свалявшегося и жёсткого, всё ещё исходил приторно-кислый запах мертвечины. Огромные факелы, намертво вкованные в железные кольца, натужно трещали, плевались жирной копотью, выхватывая из мрака исполинские колонны. Таис опустился на край скамьи, заняв одно из почётных мест во главе стола. Волчий мех под ладонями кололся, ощущаясь враждебным, но руки он не убрал, пусть колет. Он не жаловался. Здесь не было золотых чаш или изысканных кратеров с разбавленным вином. Спартанцы выставляли свою суровость напоказ, словно это был их единственный повод для гордости. Ну или такой приём им проводят принципиально, кто этих варваров знает? Видимо, это и есть спартанская роскошь. Губы парня сами собой скривились в беззвучной усмешке. Роскошь, пропитанная войной, что, признаться, действительно затянулась, образовав пропасть в царство Аида для обеих стран. Таис всегда питал страсть к истории, понимая, что за каждой обидой прошлого и пограничным конфликтом кроется не просто жажда крови или гордость нации. Он помнил хроники единственной за всю эпоху попытки переговоров, которая с треском провалилась, в результате чего народы, озлобленные друг на друга, заимели ещё больше потерь. Это был, пожалуй, единственный раз, когда пелопоннесский конфликт пытались решить мирным путём. В Афинах историю преподавали как искусство обличения. Его учили, что Спарта — это вечный агрессор с ненасытными зверями, стремящимися подмять под себя весь материк. Свои аппетиты эти тираны всегда облачали в благородные одежды освободителей, обещая лучшую долю обделённым племенам, лишённым родной земли под началом Афин. На деле же за этой формальностью скрывалось желание прибрать к рукам чужие ресурсы и превратить свободные народы в бессловесных рабов. Аморальные тираны. Богохульцы. Убийцы. Так их называли на его родине. Однако, есть в них что-то интересное. И это, как он полагал, ясность. Таис поймал себя на этой мысли и замер, ощутив, как по позвоночнику пробежал стыд от собственной мысли. Как можно? Это ведь сродни предательству, сравнивать свой народ, в чьих жилах течёт культура и достоинство, с этими жестокими варварами? Признать, что спартанские мечи могут быть лучше? Какой позор. О чём ты думаешь? Ты раздумываешь об их величии, пока они вытирают о тебя ноги? Таис резко вскинул руку и наотмашь ударил себя по щеке. Звук пощёчины, сухой и резкий, утонул в общем гуле голосов, но для самого парня он прозвучал как удар колокола, что пробуждает от дурного сна. Кожа мгновенно вспыхнула, отзываясь приятным покалыванием. Да, это было именно то, что ему нужно. Физическая боль отрезвляла, выжигая крамольные мысли. В первую очередь, он афинянин. В его жилах течёт кровь тех, кто строил Парфенон и защищал Аттику, а не тех, кто бросал слабых младенцев в пропасть Тайгета, насилуя женщин и детей. Его верность стране была не просто долгом, она была его именем, его кровью, его единственной гордостью. Даже несмотря на то, как сильно он ненавидел тех, кто стоит у их власти, свою страну он непоколебимо любил. И свою кровь, заветы прошлого и надежды будущего он не предаст. — Таис, видимо, сегодня не в духе, — подколол юношу Каллий, откровенно говоря, насмехаясь над ним. Впрочем, как и всегда, никто не упустил вообще подколоть его, вкладывая в слова привычную порцию яда. Таис мельком взглянул на Каллия и отвернулся, ему было плевать. Насмешки этого человека сейчас имели не больше веса, чем жужжание назойливой мухи. Из-под сводов на них давило молчание десятка воинов. Они застыли вдоль стен живым кольцом, неподвижные, лишённые лиц за своими шлемами. Перекрыв собой все выходы, они превратили зал в ловушку для зверей и всякий бы понял, что это была не охрана, а явная демонстрация силы. Каменное воплощение одной простой мысли о том, что они здесь, словно в пасти льва. Вино, которое спартанцы в простых хитонах разлили по их кубкам, оказалось густым, как дёготь, и терпким, почти чёрным. Никаких винных церемоний с разбавлением, никаких разговоров о букете или происхождении нектара, что уж там, о подобном здесь не было и речи. Вино было крепким даже на запах. Спартанцы, кажется, любили именно такое хмельное пойло. Безумцы, Господи. Каллий слегка пригубил напиток и тут же поморщился, едва ли не выплюнув жидкость прямо на стол. — Это же уксус! — прошипел он, брезгливо промокая губы краем своей расшитой туники. — Они открыто издеваются над нами! Посмотрите на это, да у нас таким людей травят! Он с грохотом поставил кубок на стол, и капля тёмной жидкости окрасила светлое дерево, как свежая рана. Таис мельком взглянул на Каллия, чувствуя, как внутри всё сжимается от его неосторожных слов и действий. — Прекратите, — тихо, одними губами прошептал Таис, не отрывая взгляда от своего кубка. — Если они пьют это сами, значит, считают достойным и для нас. Ведите себя прилично, иначе можем и не вернуться домой. Юноша взял свой кубок, что неприятно оттягивал ладонь. Таис и сам не понимал, что им движет, любопытство или желание окончательно протрезветь, но этот напиток нужно было испробовать. Он сделал глоток и едва не поперхнулся. Это не было вином в афинском понимании. Жидкость обжгла глотку, ударила в нос едкой горечью и солью, заставляя глаза мгновенно заслезиться. По венам словно пустили жидкий огонь, смешанный с морской рапой. Таис не моргнул. Упрямо проглотив обжигающую гадость, он поставил кубок на стол. Вкус был отвратительный. Внезапно гул голосов в зале начал стихать. Воины у входа синхронно обрушили древки копий на каменные плитя и костотрясный удар выбил пыль из стыков пола, заставляя афинян вжаться в скамьи. Эхо этого грохота ещё дрожало в воздухе, когда массивная медь створок пришла в движение. Таис почувствовал, как волоски на затылке встали дыбом, когда двери разошлись с глухим рокотом, напоминающим гром. Двери распахнулись настежь. Но это был не Чонгук. Таис почувствовал странную смесь разочарования и облегчения, когда в зал вошёл Птолемей. Он шагал неторопливо и небрежно, и его светловолосая фигура с лёгкой полуулыбкой на губах казалась призраком, по ошибке забревшим не в ту дверь. Но морок развеялся мгновенно. Стоило ему подойти ближе, как Таис снова разглядел его небесно-голубые глаза, что скользили по лицам гостей так, как смотрят на туши в мясной лавке, мысленно разделяя их на части и раздумывая, как бы их по-выгоднее продать. — Прошу прощения за задержку. В нём не было ни привычной спартанской хрипоты, ни доминирующей угрозы. На мгновение Таис поймал себя на мысли о том, что переговоры с этим человеком могли бы стать выгодным вариантом сотрудничества. Птолемей казался разумным и вполне способным слышать других... Может быть?.. Нет. Интуиция мгновенно вздыбилась: за этой безупречной полировкой угадывалось нечто по-настоящему подозрительное. Слишком безукоризненный фасад, чтобы за ним не таилась пропасть, в которой Таис не разглядел бы дна, даже глядя в упор. Это была не просто рассудительность. — Регент сейчас занят неотложными делами государства, — продолжил он, и очередная улыбка коснулась его тонких губ. — Он поручил мне принять вас и передать, что высоко ценит ваше... терпение. Очередной удар под дых. Птолемей заново напомнил им о том, в Спарте время течёт иначе и афиняне здесь — жалкие просители, чьё ожидание не стоит, ровным счётом, ничего, а их значимость заканчивается там же, где начинаются интересы спартанцев. Каллий, сидевший по левую руку от Таиса, заметно напрягся; его пальцы впились в край грубой деревянной скамьи. Афиняне привыкли, что их прибытие сопровождалось праздником с почестями и гимнами, но здесь их достоинство превратили в милостыню, брошенную с барского плеча. Мало того, что их унижают, так ещё и ослепительные дары они приняли уж очень равнодушно. — Мы понимаем занятость регента, — осторожно начал Каллий, пытаясь перенять атмосферу зала. — Однако наши предложения не терпят отлагательств. Посол выпрямился, судорожно пытаясь вернуть себе облик важного государственного мужа. — Мы ожидали личной аудиенции у регента и членов вашего Совета. Афины делегировали лучших своих сынов не для того, чтобы... — Афины направили тех, кого могли позволить себе потерять, — мягко, почти ласково перебил его Птолемей. Улыбка на его губах не дрогнула, оставаясь такой же никакой. Обычно улыбка считается признаком доброй воли и любезности, но точно не в этом случае. — Опустим формальности, господа. Я Птолемей. И пока, вашей единственной аудиенцией буду я. Советую довольствоваться этим. Он замолчал, сокращая расстояние, и остановился прямо напротив Таиса. Не перед центром стола, не перед старшим послом, а именно перед ним. — Наследник присоединится к нам, когда сочтёт это разумным, — продолжил Птолемей, грациозно опускаясь на скамью напротив. — А пока... Надеюсь, наше вино не слишком оскорбило ваш утончённый вкус? Птолемей слегка склонил голову, вытягивая ответ. Малейшая слабость, и вся миссия рассыплется в прах, превратившись в груду бесполезных слов. Любая осечка сейчас обесценит долгие моменты подготовки, превращая их статус из послов в обычных просителей, чья судьба решается росчерком пера за этим столом. Стать в глазах этого человека лёгкой добычей означало проиграть переговоры, ещё не вынув пергаментов. В этом случае всё пойдёт насмарку. Однако спартанец, как оказалось, ответа от них вовсе и не ждал. Лёгким движением пальцев он велел слугам наполнить кубки снова, хотя афинские чаши и так стояли полными. Таис одарил светловолосого доброжелательной улыбкой. — Всё превосходно. Он медленно поднял свой кубок, встретившимь взглядом с Птолемеем. — В Афинах мы отдаём должное не только сладости напитка, но и чувству меры, почтенный. Не разрывая зрительной дуэли, он осушил свою чашу до самого дна единым глотком. Горечь мгновенно ударила в голову, хлынула в кровь и затуманила зрение, смазывая очертания зала. Но Таис не позволил себе вздрогнуть; если так будет, то их ещё больше будут считать за разменный скот. Он поставил кубок на стол, продолжая ядовито улыбаться. — Благодарим вас за столь тёплый приём. Птолемей заинтересованно наблюдал за ним, и в его голубых глазах что-то шевельнулось. Насмешка испарилась, уступив место нескрываемому интересу. Так смотрят на врага, которого только что перевели из разряда жертв в разряд угроз, хотя заурядные умы не смогли бы уловить угрозу в этом, казалось бы, простом жесте главы посольства. Но не Птолемей. Для блондина этот юноша только что принял его вызов. — Приятно видеть, что среди афинских сынов ещё остались те, кто понимает суть вещей, — Птолемей, сделав пару глотков вина, заметно расслабился. — Мы ценим вашу прямоту. И ответим мы вам тем же. Его пальцы принялись медленно, почти гипнотически обводить край собственного кубка. И Каллий, превратно истолковав эту паузу как признак оттепели, поспешил вклиниться в диалог. — Почтенный Птолемей. Слишком долго единственным языком между нашими народами оставался удар мечей. Редкая бестолочь. Каллий натянуто улыбнулся, ожидая поддержки у остальных послов, но Таис продолжал смотреть только на Птолемея. В иных обстоятельствах он бы с удовольствием приложил Каллия лицом о столешницу. Дядя явно задался целью и отобрал для этой миссии идиотов эталонной пробы, в этом Таис уж точно не сомневается. — Афины надеются, что этот ужин станет первым шагом к тому, чтобы наши мечи наконец остались в ножнах, — закончил Каллий, явно довольный своей миротворческой речью. Таис разочарованно выдохнул, потирая виски и царапая руки — ещё одна вредная привычка. Каллий говорил о пацифизме в цитадели, где война была единственным мерилом ценности, а шрамы ценились выше золота.  Птолемей, в свою очередь, не прервал его и просто внимательно слушал, периодически бросая взгляд на Таиса. Перед ним был такой же склад ума, как и у него. Интересно. — Мир товар штучный и баснословно дорогой, господин посол, — наконец выронил Птолемей. Его палец замер, мгновенно оборвав монотонную песню кубка. — И цена его, как вам должно быть известно, редко измеряется звоном монет. Птолемей облизнул губы, и, на долю секунды задумавшись, посмотрел на Таиса. — Мы готовы выслушать ваши предложения. Если, конечно, они учитывают наши интересы, а не только ваши страхи. Таис почувствовал, как сердце, до этого бившееся где-то у кадыка, медленно опускается и оседает в груди. Безопаснее не стало, однако стало гораздо яснее. Игра без масок была привычнее и понятнее: теперь он точно знал, на какой глубине притаились клинки. — Мы подготовили условия договора, — к собственному удивлению, его голос звучал уверенно. — Они касаются границ в Мессении, прав на торговлю в Коринфском заливе и обмена военными пленными. Мы здесь не для того, чтобы диктовать вам условия. Мы здесь, чтобы найти баланс. — Баланс? — повторил Птолемей. На его устах это слово прозвучало как нечто безнадёжно хрупкое. — Интересное понятие. Особенно, когда вес не на вашей стороне. Прямо — наперерез политике. Никто не ждал слов, которые можно будет взвесить, как камни на ладони. — Вес — понятие изменчивое, Птолемей, — Таис не отвёл взгляда, напротив, слегка подался вперёд, опершись предплечьями о край стола. — Сегодня чаша весов склоняется под тяжестью спартанских щитов, но история помнит времена, когда Спарта умоляла Афины о помощи. Глаза Птолемея опасно сузились. Вкрадчивая улыбка на мгновение превратилась в тонкую линию и Каллий испуганно дёрнул хитон юноши под столом, бросая на него яростные взгляды. — Смелость вашего заявления граничит с глупостью, Таис. О какой же помощи вы говорите? Отступать сейчас нельзя. — О третьей Мессенской войне, — хладнокровно отчеканил Таис. — Когда Тайгет содрогнулся от землетрясения, а порабощенные вами мессенцы подняли восстание и заперли вас в ваших же стенах. Не припоминаете? Зелёные глаза нагло устремились прямо на Птолемея, удерживая мысль, как оружие, а слово — как щит. — Вы решили вспомнить историю, что писалась вашими историками? — Спарта тогда не гнушалась просить помощи у афинских гоплитов. Если бы не наше благородство в прошлом, возможно, сегодня за этим столом сидели бы другие хозяева. Спартанец молчал несколько долгих секунд, изучая лицо Таиса, словно примерялся, куда нанести удар. Юноша вёл себя дерзко. Непозволительно дерзко. — Какое красивое слово для обозначения обычной трусости. — Недовольство собеседника явно росло. — Ваши гоплиты пришли тогда не ради нас. Вы испугались, что пламя свободы Мессении перекинется на ваши собственные земли и ваши рабы вспомнят, что они люди. И как только вы поняли, что Спарта выстоит, вы тут же начали плести заговоры за нашей спиной. Вот оно ваше «благородство». Мужчина сделал медленный глоток, а затем добавил: — Вы предлагаете баланс, но принесли его на кончике кинжала, спрятанного в складках мирного договора. — Если бы мы хотели поджечь ваш дом, мы бы не везли вам дары и свитки, — признался Таис. — Мы предлагаем соглашение по границам Мессении именно потому, что признаём вашу силу. Разве вы не в курсе о факте истощения обеих границ? Птолемей замолчал на мгновение, осмысливая произнесённые юношей слова, а затем хрипло рассмеялся. Наглец. Слишком молод, чтобы помнить вкус настоящей крови, но слишком умён, чтобы его игнорировать. — Ваши намерения, всё же, забавляют, — он коротким кивком указал на пустой кубок Таиса, — и говорят нам о многом. Куда больше, чем десяток исписанных свитков, которые вы привезли с собой. Он сделал едва заметный жест рукой. И, о чудо, несколько воинов у дальних колонн слегка расслабили плечи. Щиты не опустились, но утвердил спартанец в глазах юноши эпитафию: «Пока вы играете по нашим правилам, вы будете живы.» Каллий, прознав это, обрёл второе дыхание. — Мы благодарны за понимание, почтенный Птолемей! — в его голосе вновь зазвучали привычные нотки оратора. — Афины искренне желают положить конец бессмысленному кровопролитию. Наши предложения... — Ваши предложения мы изучим позже, и ничего вам не обещаем, — неоспоримо перебил Птолемей, явно заскучав. — Ночь коротка, а завтрашний день потребует ясных голов. Продолжим позже, тогда и регент присоединится к нам на рассвете. А пока отдыхайте. Он поднялся во весь рост, когда воины у стен синхронно выпрямились, а афиняне вынужденно привстали со своих мест. — И помните, в Спарте гость священен. Пока вы честны с нами, вам нечего бояться под нашей кровлей. Птолемей скупо кивнул и, не дожидаясь ответного слова, скрылся в тени дверного проёма. Ритмичный стук его шагов растворился в анфиладе коридоров прежде, чем афиняне успели перевести дух. В зале воцарилась тишина. Даже Каллий, воодушевлённый столь праздными событиями о готовности Спарты к переговорам, не решался её нарушить. Таис медленно опустился на скамью, взгляд проскользнул на пустой кубок, на дне которого осталась лишь капля вина. Только теперь, когда на него перестали смотреть чужие глаза, он почувствовал, как позорно взмокли его ладони. Таис сжал их в кулаки под столом, но это не помогло. Дрожь, которую он так долго подавлял, наконец вырвалась наружу. «Пока вы честны с нами». Таис и сам понимал, как абсурдно звучит это утверждение, ведь она в Афинах никогда не была добродетелью. А в этих стенах она и приговор, и алиби. Юноша поднял голову и посмотрел вглубь зала, где в свете факелов плясали длинные тени. Ему казалось, что стены дворца неощутимо смыкаются, медленно превращаясь в капкан.

***

— Видел бы ты их лица, Чонгук! Птолемей со смехом вошёл в личные покои регента, не дожидаясь личного приглашения и игнорируя этикет. Его голос, только что бывший образцом аристократичной вежливости, теперь так и сочился повседневной суетливостью. Он отбросил маску официоза так же легко, как обычно спартанцы сбрасывают свои плащи перед схваткой на песке. Чонгук стоял у окна, заложив руки за спину. Его мощный силуэт четко выделялся на фоне темнеющего неба. Широкие плечи казались ещё массивнее в скудном свете факелов, и плащ ниспадал до самого пола, напоминая застывшую лаву. — Даже? — наследник довольно хмыкнул. Птолемей, кивнув другу, по-хозяйски завалился в кресло, вытянув длинные ноги. — Не то слово. Выглядели так, будто я предложил им не вино, а помои, — Птолемей запрокинул голову, рассматривая своды потолка. — Каллий так отчаянно пытался что-то вякнуть. А этот второй... как его... Леодамант? — Он упёрся локтем в подлокотник и звонко щелкнул пальцами, выудив имя из памяти. — Клянусь, когда я вошёл, он чуть под стол не полез. Я не могу, Чонгук, ты бы видел это зрелище. — Надутые индюки, которые до смерти боятся, что их пустят на суп. Голос раздался от двери. Створки снова разошлись, пропуская внутрь Клеона и Неарха. Те, не церемонясь, отставили свои щиты в угол и шумно выдохнули, снимая душные шлемы дворцовой стражи. — По-моему, один из них вообще забыл, как дышать, когда мы захлопнули двери, — пробасил Неарх, вытирая вспотевшее лицо краем хитона. — Я стоял за колонной и слышал, как они все выдохнули, когда наш святоша ушёл. — Вы были там под видом стражи? — Птолемей громко расхохотался, чуть не согнувшись пополам и с трудом удержавшись на кресле. — Боги, так это вы их так напугали? — Это Неарх предложил, не я, — Клеон отмахнулся, самодовольно ухмыляясь. — Сказал, что хочет лично увидеть, как эти крысы будут обливаться потом. Скажу честно, зрелище стоило того, чтобы стоять столбом два часа. Чонгук неспешно обернулся. — Значит, они напуганы. Хорошее начало, раз они хотят мира, — наследник оттолкнулся бедром от подоконника и бросил взгляд на Птолемея. — Рассказывай про того, что из царской семьи. Мужчине было действительно интересно узнать о том, как этот языкастый зверёк ведёт себя на переговорах. — Таис, — продолжил Птолемей. Он сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Что-то в нём есть, Чонгук. Он очень расчётлив. И очень умён. Клеон фыркнул, переложив вес с одной ноги на другую. — Расчётлив? Какой расчёт может быть у мальчишки, которого привезли сюда на смерть? Его дядя явно хотел от него избавиться, отправив сюда. Или сделать козлом отпущения, если вдруг переговоры с нами провалятся. — Тот мальчишка? — поинтересовался Неарх, потянувшись за кувшином с водой. — Который ещё на девку похож? Клеон коротко хохотнул, прислонившись спиной к шершавой стене. — Если честно, бля, личико у него ничего. Кожа чистая, волосы прям волосок к волоску, как у красивой женщины. Я сначала подумал, что они привезли нам подарок для утех, а не посла. Птолемей, до этого лениво развалившийся в кресле, резко сел прямо. Смех исчез, голос стал острым. — Осторожнее со словами, Клеон. Там кадр поинтереснее, — он покачал головой. — Такие кусают первыми, когда ты уже расслабился. Меня же он укусил. Чонгук подался вперёд, и рваная тень от факела легла на его лицо, спрятав безразличные глаза. Сравнение Таиса с девкой для утех резануло по ушам, оставив внутри непривычное для него раздражение. Ему не понравилось, в каком ключе Клеон трепал имя афинянина. — Закрой свой рот, Клеон. Клеон дёрнул кадыком, но не сказал ни слова. Чонгук никогда не лез в чужие разговоры. А тут — «закрой рот». — Что ещё? Для Чонгука, привыкшего видеть в послах мягкотелых ораторов, характеристика Птолемея была в новинку. Если Птолемей, читающий людей лучше всех в Спарте, усмотрел в этом юноше что-то большее, чем смазливую внешность, значит, дело дрянь. Пахнет гарью. Хотя сам Чонгук заметил эти искры ещё в жаркий день их первой встречи. — Этот мальчишка выпил наше вино в один глоток, заметь, — Птолемей увесисто вздохнул, покачиваясь на кресле. — А ведь мы подали им то, которым наши ветераны раны прижигают. Клеон, собиравшийся отпустить очередную шутку, замер. Он вскинул брови, а затем разразился коротким смехом. То пойло было мерзким даже для него. — Да ну? — Он переглянулся с Неархом. — Либо он идиот полный, либо у этого афинянина вместо кишок дыра. Я б посмотрел, как оно поползло обратно. — В том-то и дело, — Птолемей снова перевёл взгляд на Чонгука. — Оно не пошло обратно. Мало того, что он осмелился затронуть Мессенское восстание, так ещё и держался достойно. Вы сами это видели. — Мне кажется, ты его переоцениваешь, — вмешался Неарх, скептически скрестив руки на груди. — Мальчишка просто испугался. Застыл, как кролик перед змеей, вот и всё. А вино выпил, потому что боялся оскорбить нас. Чистая физиология, дружище, а ты слишком падок на красивые вещицы. Птолемей выдохнул — не соглашаясь. Но предпочёл расслабиться, не желая вступать в очередной бессмысленный спор. — Как знаете. Я сказал, что думаю. Клеон, почуяв поддержку Неарха, тут же поймал кураж. На его лице расплылась издевательская ухмылка, и он грубо толкнул товарища локтем в бок. — О, да! Берегитесь, братья! — Клеон картинно прижал ладони к груди, кривя губы в пародию на афинское благородство. — Бьюсь об заклад, он сейчас сидит в своих покоях и молится богам, чтобы мы не заставили его завтра держать в руках что-то тяжелее чаши. Неарх закатился лающим смехом, подхватывая издёвку: — Посмотрите на меня, я пришёл говорить о мире, но сначала позвольте мне расчесать мои кудри! — Неарх оскалился, изображая тонкий, манерный голос. — Я выпью ваш яд и даже не пущу слезу, только, ради всего святого, не пачкайте мой хитон! Птолемей сдерживал смех, пока оба воина покатились со смеху, обмениваясь грубыми шуточками. — Бля, Птолемей, ты точно уверен, что он на тебя с угрозой смотрел? — сквозь смех выдавил Клеон, вытирая выступившую слезу. — По мне так обычная афинская подстилка. Я таких в порту Пирея видел десятками, смазливые, пахнут маслом и готовы на всё, лишь бы выжить. — Они там в Афинах совсем умом тронулись, раз отправляют к нам таких куколок, — добавил Неарх. — Я видел, как он вцепился в скамью. Видимо, боялся, что если отпустит, то просто обоссытся. Птолемей молча наблюдал за этим взрывом грубого солдатского юмора. Они всегда были такими. Для Клеона и Неарха любой, кто не пропах потом войн и не покрылся шрамами, оставался пустым местом. Он знал это по себе. Поначалу Птолемей, знавший ласку материнских рук, не мог найти с ними общий язык. Они травили его за чистоплотность, мягкость речи и любовь к книгам. Но Чонгук, признанный сильнейшим, всегда пресекал их нападки. Время и бои превратили неприязнь в угловатую дружбу. Мужчины научились доверять друг другу жизни, но Клеон никогда не упускал случая подколоть товарища. Птолемей остался для него «святошей» — человеком, который даже в бойне ухитрялся не замарать душу так сильно, как они. Птолемей перевёл взгляд на Чонгука. Ждал привычного снисхождения, ну или молчаливого согласия. В конце концов, речь идёт об афинянах. О врагах. Однако Чонгук не смеялся. Регент молча наблюдал, как Клеон и Неарх продолжают в шутку выть, изображая испуганного главы делегации. Это молчание подействовало отрезвляюще. Шум в комнате стал стихать, пока не сменился паузой. — Закончили? Клеон натужно кашлянул, поправляя пояс с мечом, и торопливо придал лицу подобие серьёзного выражения. Неарх тоже затих, выпрямившись во весь рост, хотя в уголках его глаз всё ещё плясали остатки неуместного веселья. Вся их солдатская сущь мгновенно испарилась под взглядом Чонгука. — Раз мальчишка действительно такой, как вы описываете, — Чонгук медленно посмотрел прямо на Неарха, — то завтра ты лично приведёшь его на плац. Покажешь ему, как наши юнцы разбивают кулаки о камни. Посмотрим, будет ли он таким же смелым. — Наш наследник престола решил позабавиться гладиаторскими боями? — зашевелился Неарх. — Там от гладиаторов только название, — холодно отозвался Чонгук, не сводя взгляда. — Гладиаторы бьются за право называть себя спартанцами. Он протянул руку и взял со стола тренировочный нож. Металл коротко блеснул в свете затухающего пламени, когда мужчина одним резким движением вогнал клинок в карту, расстеленную на столе. Острие вошло точно в то место, где были отмечены Афины. В самое сердце — Акрополь. — Если в нём действительно течёт царская кровь, как говорит Птолемей, — голос Чонгука стал на тон ниже, — то в нём должна быть гордость. А гордость, как мы все знаем, лучше всего перемалывается на песке. Птолемей, до этого внимательно наблюдавший за другом, нахмурился. Напускная веселость окончательно сошла с его лица, и он подался вперёд, сцепив длинные пальцы в замок. — Он не справится, Чонгук. Будет не на что смотреть, — отрезал он. — Жаль мальчишку, честно. Какой смысл бросать его под катки гарнизона? Это всё равно что выставить лань против волков. — Предлагаешь вместо него тех двух стариков? — вклинился Клеон, вскинув брови к переносице. — Да ладно тебе, позабавимся, что они нам сделают. Птолемей проигнорировал подколку, продолжая сверлить взглядом Чонгука. — Я говорю к тому, как бы не вышло лишних проблем, — он выделил каждое слово. — Если мы выставим члена их царской семьи на потеху солдатам, Афины взвоют, что мы садисты, не знающие уважения к крови. Одно дело — припугнуть послов, другое — публично растоптать члена династии. Совет может этого не одобрить. Чонгук медленно поднял взгляд на Птолемея. Нож, глубоко вонзенный в дерево стола, заметно подрагивал, разделяя карту континента пополам. — Уважение к крови? — Мужчина сухо усмехнулся. — Уважение заслуживают делом, а не кровью. Если он просто смазливая девка в мужском хитоне, то пусть этот позор послужит уроком тем, кто прислал его сюда торговаться. Чонгук выдернул нож из стола, оставив в дереве глубокую щель. Он обернулся к Неарху, который застыл у двери, ожидая окончательного приказа. — Подарим афинянам хороший урок. Если запугаем главу делегации, то они быстро сдадут позиции. — Будет исполнено, — коротко бросил Неарх, и уже предвкушая завтрашнее утро, он ударил кулаком в грудь. Чонгук перевёл взгляд на Птолемея, что недовольно затаился в тени: — А ты проследи, чтобы за остальными послами следили вдвойне. Птолемей вздохнул, понимая, что решение принято и обжалованию не подлежит. Он поднялся с кресла, поправив пояс и на мгновение задержал взгляд на лучшем друге. В его взгляде читалось беспокойство, которое Чонгук предпочёл проигнорировать. — Как скажешь. Но если мальчишка завтра упадёт в обморок от первого же удара копья о землю, это будет чертовски скучное утро. — Увидим. Мужчины уже собирались уйти, но Чонгук, уперевшись бедром о край стола, окликнул их. — И ещё одно. Низкий голос заставил Неарха убрать руку с дверного кольца. Чонгук выудил из-за широкого кожаного пояса мятый, грязный обрубок пергамента — тот самый, со следа голубиной лапы. Небрежно швырнул его на карту, прямо к рукояти воткнутого ножа. — Неделю назад мне доставили это. Птолемей шагнул ближе и осторожно взял листок в руки, вслух зачитывая: — Ищи не на западе и ищи подле себя. Афинские змеи уже у твоей шеи… Клеон и Неарх мгновенно переглянулись, а затем разом уставились на Чонгука. Солдатский кураж сошёл с их лиц в секунду. Клеон навис над плечом Птолемея, впиваясь глазами в кривые, ломаные буквы. — Что это? Неарх молчал, задумчиво наклонив голову. — Послание? От кого? — Вызов, значит? — прорычал он. Ладонь сама собой скользнула к бедру, пальцы до белых костяшек сжали костяную рукоять ксифоса. — В прятки решили поиграть? В нашем же доме? — Мы не можем знать наверняка, подлинная она или нет, — Птолемей передал клочок бумаги Клеону, стараясь сохранить голос ровным. — И не знаем, кто именно решил использовать её в своих целях. Иногда за предупреждением прячется ложь. — Тоже верно, — согласился Чонгук. — Я не уверен ни в отправителе, ни в его намерениях. Неарх хмуро мотнул головой, не сводя взгляда с исполосованной карты: — Какая-то безнаказанная сука решила заявить о себе. Этот грёбаный доброжелатель правда держит нас за идиотов? Подбрасывает крошки со своего стола, гадит исподтишка. Клеон хмыкнул, сгребая пергамент в кулак и с ухмылкой сминая его в шарик: — Да какая разница, откуда приползла весть? О предательстве тех троих мы уже знаем, а их дипломаты уже у нас в гостях. Если змеи у шеи, значит, пришло время рубить головы. И дело с концом. — Это может быть их очередная провокация, Чонгук. — Птолемей выпрямился, прощупывая почву. — Весь континент знает, что государством сейчас управляешь ты. Бросить фразу «ищи подле себя» это самый простой способ посеять в столице сомнения. Они хотят, чтобы ты начал подозревать своих же людей. Птолемей встретился взглядом с Чонгуком, и в воздухе на мгновение повисло негласное понимание. — Ты прав, — лаконично подтвердил Чонгук. Мужчина лениво оттолкнулся от стола. Верно, так оно и есть. Лучший способ одурманить и дезориентировать противника в разгаре схватки — бросить ему в глаза песок. Ослепить, заставить дёргаться вслепую и выиграть время для удара. В этом и кроется примитивная суть военного коварства. Кто-то называет это искусством, а кто-то считает это подлостью. Но не в этом случае. Кто бы ни затеял этот дерзкий гамбит, он явно просчитался в одном: Чонгук уже знал. И про троих продажных крыс в Совете, и про выводок лазутчиков, наводнивших город под видом торговцев и слуг. Переловить их всех — задача муторная, долгая, заставляющая перебирать сотни версий и коситься даже на тех, с кем делил хлеб. Но это просто белый шум. В этой партии выживет тот, кто сохранит трезвость ума и сумеет отделить зерна истины от плевел искусно сплетённой лжи. — Сомнение — это яд, который разъедает фалангу изнутри. Но, — Чонгук сделал паузу, — даже если это ловушка, в ней есть доля правды. Трое предателей в совете не могли появиться из ниоткуда. Чонгук взглянул на Неарха. — Неарх, это касается и той женщины. Если она тоже часть этого спектакля, она не должна почувствовать, что петля затягивается. Не спугни её. Неарх заметно напрягся, едва речь зашла о той девушке. Его широкая челюсть заходила желваками. Все в этой комнате знали, что он не просто следит за ней: он делит с ней ложе, пытаясь выудить правду между вздохами. — Пока всё тихо, — выдавил Неарх из себя. — Я слежу за каждым её вздохом, Чонгук. Буквально. Она мне клянётся, что больше ничего не знает, говорит, что те, кто снабжал её информацией из Афин, просто исчезли. Каналы перекрыты, письма больше не приходят. Будто кто-то на той стороне обрубил все нити разом, едва эти послы ступили на нашу землю. — Тебе не кажется это слишком удобным совпадением? — подал голос Клеон, подозрительно прищурившись на друга. — Мы узнали о предателях, считай, узнали из-за неё, — он криво улыбнулся. — Но удивительное совпадение! Отправили записку, мол, они у нас на шее. А стоило вдруг прибыть дипломатам и людям заговорить о переговорах, то ей ничего не говорят, всё пропало? Я не верю, Неарх, она водит тебя за нос. Неарх резко обернулся к Клеону, в его глазах вспыхнул пламенный гнев, когда он подошёл к нему ближе: — Ты думаешь, я дам бабе обвести себя вокруг пальца? — Видимо, отправители этого письма не афиняне, — Чонгук не дал Неарху ответить, прерывая конфликт. — Они бы не пошли на такой риск. — Соглашусь, — Птолемей двинулся, и подол его хитона зашуршал по полу, — видимо те, кто снабжал её инструкциями, испугались и решили не продолжать. Ведь если мы подпишем мир, у нас развяжутся руки, и мы сможем спокойно вычистить внутреннюю гниль. Им это не выгодно. Регент медленно обвёл взглядом своих друзей. Клеон был готов убивать, Неарх был уязвлен и зол, Птолемей, как обычно, встревожен. Каждый был напряжён, но его это устраивало. Голодные волки лучше держат след. — Достаточно бесед, — коротко бросил он. — Вы свободны, отдыхайте. Поговорим позже. Мужчины молча, пятясь спинами к выходу, покинули покои. Клеон и Птолемей вышли первыми, а Неарх замер на пороге, швырнув напоследок обеспокоенный взгляд на записку, и только потом растворился в полумраке коридора. Когда двери захлопнулись, отсекая шум их шагов, Чонгук остался один. Мужчина подошёл к окну. Ночной воздух коснулся его лица, но не принёс собой успокоения. Взгляд мужчины безошибочно нашёл восточное крыло. Там, в посольском дворе, среди высоких стен, дрожал единственный слабый огонёк. Там поселили их врагов. Там поселили того афинянина.

***

Солнце ещё не зацепило черепицу на крышах, когда кованые сандалии Неарха грохнули по полу восточного крыла. Шаг у него был крепкий, как обух, аж эхо летело. За ним, путаясь в собственных ногах, боязненно семенил раб, но спартанец на него даже не смотрел. В жилах Неарха всё ещё кипела ярость после ночного разговора; ядовитые слова Клеона о том, что афинская девка вертит им как хочет, жгли изнутри сильнее, чем любое вино. Ещё хуже было от того, что после этого они не проронили ни слова. Мужчина раздражённо сплюнул на сухой камень и фыркнул, оставив после себя шлейф невысказанной обиды, которую он теперь нёс в себе, как зажжённый факел. Для Таиса же это утро началось не с мягких лучей, а с оглушительного рёва рога. Юноша вздрогнул, распахивая большие глаза и рывком сбросил с себя одеяло. Вставать не хотелось. Таис даже не успел спустить босых ног с ложа, когда Неарх, не утруждая себя стуком, ударил плечом в деревянную створку. Дверь с грохотом отлетела к стене, выбив из стены крошки. Воин ворвался в покои главы дипломатической делегации нагло и бесцеремонно. Таис замер, прижав ладонь к груди — сердце колотилось как безумное. Всю ночь он прислушивался к шорохам, ожидая палачей. Ему всегда не спалось. И вот, этот незнакомый ему «палач» стоял прямо на пороге, заслоняя собой блеклое небо. Испуг смешался с горькой брезгливостью, но он заставил себя держать лицо. — Вставай, афинянин, — голос Неарха пророкотал низко, перекрывая затихающее эхо рога. — Твои каникулы в мягких простынях закончились. Критянин смерил Таиса взглядом с головы до ног и невольно споткнулся взглядом о его лицо. Слухи не врали, племянник афинского царя был почти вызывающе красив: аккуратные черты лица и тела, точеная линия челюсти, бледная кожа, на которой утренний свет лежал почти прозрачно. Даже растрёпанные после сна волосы и простая ночная рубаха не портили его лицо. — Проснись и пой, Таис. Таис медленно поднялся. Каждое движение стоило ему титанических усилий: он пытался скрыть ярость, вскипавшую в крови от такого скотского отношения. Ему в очередной раз напомнили, что он здесь лишь чужак, брошенный в логово врага без когтей и клыков. Юноша потянулся к своему хитону. — Вы достаточно грубо ворвались сюда, — Таис накинул на плечи плащ, его пальцы быстро вязали узел на волосах, собирая кудрявые пряди в тугой хвост. — Видимо, вы забываете о почтении, которое полагается гостям и послам. Разве спартанская доблесть не включает в себя элементарное воспитание? — Собирайся, — сухо бросил Неарх, даже не выслушав. — Твоё воспитание оставим для пиров, здесь оно тебе не поможет. Юноша закатил глаза, борясь с желанием ответить дерзостью, и неловкими, онемевшими от утренней прохлады пальцами попытался застегнуть серебряную фибулу. Она не поддавалась, царапая кожу, словно сама одежда сопротивлялась этому дню. — Чонгук ждёт тебя на тренировочном поле. Пальцы Таиса замерли. Холодная пряжка обожгла пальцы. Он вскинул голову, ошарашенно глядя в лицо воина. Зачем наследнику понадобилось видеть его в столь ранний час? И почему именно на тренировочном поле, а не в зале переговоров? — На поле? — переспросил он, и его голос, вопреки воле, предательски дрогнул на последнем слоге. — Разве переговоры проводятся не в зале Совета? Неарх повернулся к нему, и впервые на его суровых губах появилась странная, почти сочувственная усмешка. Обычно так смотрят на жертвенное животное, которое ещё не поняло своей участи. — В Спарте переговоры ведутся там, где удобно царям, — он сделал шаг вперёд, нависая над юношей. — А сегодня регенту удобно посмотреть, из какого теста ты вылеплен. И не развалишься ли ты, если на тебя просто взглянуть посильнее. Таис промолчал, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Мысли лихорадочно выстраивали сценарии. К слову, один был мрачнее другого. Когда они вышли из покоев, он шёл следом за Неархом, стараясь чеканить шаг и держать спину ровно. Ему было тревожно. Широкая спина воина в литой бронзе казалась неодолимой стеной. Неарх двигался как хищник, привыкший убивать быстро. Коридоры дворца в этот час казались бесконечными, колонны отбрасывали резкие тени, похожие на копья, вонзённые в пол. А столица внизу уже шумела: до ушей долетали лязг щитов и резкие выкрики команд. Спарта просыпалась сразу в боевом порядке, без неги и лени. Каждый шаг отдавался в затылке тупой болью. Его тонкий плащ, расшитый по краю изящной волной, здесь выглядел нелепым пятном, лоскутом чужеродной цивилизации, который вот-вот зажует между шестернями этого города. Неарх не оборачивался, но Таис прекрасно понимал, что его ведут не на встречу, а тащат на заклание, и каждый пройденный дюйм коридора сокращает расстояние до момента, когда его маска окончательно треснет. — Где остальные послы? — Таис попытался вытолкнуть слова из горла, но голос прозвучал тихо. — Или вы решили разделить нас, чтобы запугать поодиночке? — Твои старики ещё отмокают в термах под нашим присмотром, — бросил воин, не замедляя шага. — Им незачем видеть то, что произойдёт с тобой. Это зрелище не для дряхлых глаз. Поверь, афинянин, им лучше запомнить тебя целым. Последние слова упали как гильотина. Они вышли на открытую галерею, и Таиса хлестнуло по лицу тёплым ветром, что был так чужероден для Спарты. Он выдохнул, стараясь снять с себя напряжение. Вскоре к ним бесшумно пристроилась Фера. Она шла чуть позади, имитируя покорность, но Таис чувствовал исходящую от неё злость. Каждое её мимолетное движение выдавало готовность броситься на помощь, которая сейчас была бы бессмысленной. — Где Икарий? — шепнул ей Таис одними губами. — Ждёт у выхода. С ним всё в порядке, а ты как? — Жив. — Прошло два дня, — в её шепоте послышалось вполне ожидаемое нетерпение. — Что нам делать дальше? — Не знаю, — признался её Таис и резко замолчал, когда Неарх подозрительно повернул к нему голову, не замедляя шага. — Жди, Фера. Просто жди. Они миновали последний пролёт, и перед ними разверзся дворцовый плац — Агора, лишённая рыночного гомона и перелицованная в полигон. На каменных ступенях амфитеатра их уже ожидала сотня лиц. Среди монолитной массы спартанцев, громко его окликавших, Таис выхватил взглядом своих. Каллий и Леодамант бросились в глаза сразу, однако, смотрели члены делегации на него обеспокоенно. Таис насторожился. Юноша попытался сглотнуть, но горло сковало спазмом. С каждым шагом по утрамбованной земле ноги наливались чугунной неповоротливостью, будто само поле вытягивало из него волю, пригвождая к месту. Но всё померкло, когда он увидел центр площади. Там, в самом центре арены, стоял Чонгук. Мужчина был раздет по пояс. Широкий разворот плеч лоснился от пота, а под кожей цвета лесного меда при каждом движении копья перекатывались тугие, крупные жгуты мышц. Капли влаги чертили дорожки по пластам пресса, теряясь в складках короткого кожаного хитона, кожу клеймили шрамы — грубые, рваные росчерки настоящей войны, которые смотрелись чеканкой на живом доспехе. Таис против воли зацепился взглядом за широкие полосы на его спине. Узкая талия, мощные, литые бедра — в этот миг этот мужчина не был регентом, он был воплощением Ареса, решившего сойти к смертным, чтобы собрать свою дань. Бесспорно, красив. Чонгук медленно повернул голову, безошибочно поймав на себе изумрудный взгляд. Пряди волос, потемневшие от влаги, прилипли к его вискам, а взгляд его глаз, глубоких, как обсидиан, вонзился в Таиса, выбивая из лёгких остатки воздуха. Юноша неловко отвёл взгляд, шмыгая носом. Сейчас он окончательно понял, что его привели сюда не для размеренных речей или поиска компромиссов. Его привели на алтарь. И этот полубог, застывший в центре круга, был его сегодняшним палачом, уже занёсшим к его шее невидимый нож. — Я привёл его, Чонгук. Когда они подошли ближе к регенту, прямо на пески, Неарх поспешил удалиться, оставляя Таиса один на один с регентом. Мужчина медленно вогнал клинок в песок и, подняв на него спокойный взгляд, ленивым жестом поманил его ближе, словно послушную гончую. — Говорят, в Афинах юношей учат изгибаться в танцах и втирать в кожу благовония, — голос Чонгука пробрал почти до костей. — Снимай плащ, афинянин. Наш песок не любит лишних одежд. Таис почувствовал, как сотни глаз впились в него, ожидая малейшего признака слабости. В ушах зашумело от подступившей к горлу паники. Он не сразу поверил услышанному. — Снять плащ? Юноша растерянно оглянулся по сторонам. Живот больно скрутило. Зачем? Неужели его сейчас убьют прямо здесь, на глазах у всех, без суда и объявлений? — Прошу прощения? Пальцы, только что с трудом завязавшие узел плаща, теперь должны были его распустить. Таис сделал шаг ближе, и колючий песок просочился сквозь сандалии, обжигая ступни. Каждый дюйм пройденного пути по этому кругу приближал его к моменту, когда между ним и этим бронзовым богом не останется ничего, кроме тонкого хитона и его собственного страха. — Снимай. Безжалостно. Таис решил подчиниться. Его пальцы, вопреки воле, всё ещё мелко дрожали, пока возились с фибулой. Серебро наконец поддалось и пахнущая домом шерсть соскользнула с плеч, обнажая хрупкий силуэт. Что это за пытка? — К чему это, регент? Мужчина явно не спешил. Он прошёлся по нему ощупывающим взглядом, точно работорговец на рынке. Его глаза задержались на беззащитных тонких запястьях, перешли на бледную шею, где отчаянно билась жилка, и замерли. В глубине зрачков всплыло нечто знакомое. Прямо как в тот раз. У Таиса засосало под ложечкой. Тот же взгляд, тот же холод, от которого кожа покрывалась инеем даже под полуденным солнцем. Прошлое, которое он пытался замуровать в памяти, дало трещину. — Ты вправе отказаться. — Чонгук завёл руки за спину. — И я отпущу тебя и всю вашу делегацию прямо сейчас. Но тогда забудь о мире. Афины признают поражение, не обнажив меча. Что выберешь, афинянин? Свой комфорт или свою гордость? Что? Капитуляция? Без единого боя, просто потому, что испугался его раздевающего взгляда и песка? Если он сейчас развернётся и уйдёт, дома его имя смешают с грязью. Да и Чонгук не даст им уйти живыми. — Вы предлагаете выбор между позором и раной? — Таис горько усмехнулся. — Оставьте свои милости для тех, кто торгует честью. — Смелые слова. Резким, почти неразличимым глазом движением Чонгук выхватил тренировочный меч — массивный брус из дуба, обтянутый грубой воловьей кожей. — Держи. Таис едва успел вскинуть руки и поймать его у самой груди. От удара его качнуло, а пятки прочертили глубокие борозды в песке. — Хочешь, чтобы я слушал ваши речи о мире? Сначала докажи, что ты стоишь моего времени. Если выдержишь — завтра мы сядем за стол переговоров. Мужчина замер в паре шагов, с нескрываемым интересом наблюдая, как дрожат кисти Таиса под весом бруса. На губах наследника проступила двусмысленная усмешка. Сегодня он был непривычно щедр на эмоции, словно вид обречённого эстета доставлял ему почти физическое удовольствие. — Впрочем, драться со мной для тебя слишком большая честь, — Чонгук обернулся к шеренге молодых воинов у края арены. — Эрос! Выйди сюда. Из строя выделилась тень. Юноша, вышедший на песок, выглядел едва ли на шестнадцать, но в его осанке не было и капли подростковой угловатости. Сухие мышцы облепляли кости, как тугие тросы, а в глазах горел блеск вышколенного пса, который не знает сомнений, только команду «фас». Для Спарты он был подростком, проходящим закалку. Для Таиса он был идеально заточенным клинком. Чёрт. — Покажи гостю, как у нас приветствуют чужаков, — бросил Чонгук, отступая к краю круга. — И не вздумай жалеть его только потому, что он красив, как девка. На поле боя нет места красоте. Чонгук сложил руки на мощной груди, предвкушая изощрённую картину и, впервые улыбнувшись, обратился к перепуганному и недоумевающему Таису. — Это один из наших младших, — небрежно добавил он, кивая в сторону Эроса. — Он ещё не заслужил права носить сталь, как и ты. Если одолеешь его — я уделю тебе время. Если нет, мы пойдём на вас войной. Трибуны захлебнулись одобрительным рёвом. Для спартанцев это было зрелищем, ведь выставить ухоженного афинского посла против необстрелянного подростка-агела — издёвка, достойная богов. Сатира. Чонгук подал знак рабам, стоящим вокруг арены. Гул рога громко раздался по арене. — Начали! Таис не успел среагировать, но Эрос не заставил себя ждать. Не стал тратить время на обманные маневры или красивые стойки — просто рванул вперёд, сокращая дистанцию в два счёта. Первый удар пришёлся Таису вскользь по поднятому мечу и по рукам долбануло так, что пальцы мгновенно онемели. Таис даже выдохнуть не успел, когда Эрос крутанулся на месте, заходя со слепой стороны, и с размаху всадил дубовый брус ему прямо под рёбра. Таис жадно глотал воздух, не понимая, что делать и со всей силы превозмогая боль. Сейчас хотелось достать свой лук и выстрелить в Чонгука. Он вскрикнул, едва не выронив рукоять, и попятился, волоча ватные ноги по затягивающему песку, когда Эрос повалил его спиной на пески, нависая сверху. — Слишком медленно! — издевательский голос перекрыл гул трибун. Люди заливались смехом. — Ты на него смотришь или любуешься? Эрос не давал продыху. Он вбивал удар за ударом, раз за разом, сильнее и больнее. Таис только и успевал подставлять челюсть — увернуться не мог. Больно. Таису сейчас чертовски больно. Удары накатывали по челюсти и грудной клетке. Видимо, мальчишка решил его пожалеть, раз не бил в нос. Спустя минут пять или десять, Таис не определил, Эрос, поймав передышку, отвлёкся на что-то. Афинянин, собравшись и сфокусировав взгляд, со всей силы ударил ногами прямо в грудь соперника, валя того на пески и отползая сразу же назад. Таис сумел подняться на ноги. Он не знал, что делать? Убежать? Подхватить оружие? Убиться? Хотелось сейчас просто выжить. Господи, просто дайте выжить. Когда стойка Таиса окрепла, Эрос с криком подлетел прямо на него, прыгая вбок и наотмашь врезав ему прямо под колено. Таис, вытерпев острую боль, вскинул меч, принимая новый удар на блок. Дерево столкнулось с костоломным кулаком. Афинянин не попятился, рванулся вперёд, сокращая дистанцию и пытаясь использовать массу своего тела против жилистой юности спартанца. Тщетно. Эрос считал его намерение ещё до того, как Таис перенёс вес на ведущую ногу. Спартанец принял толчок на щит, спружинил и, крутанувшись вокруг своей оси, ушёл вниз. Подсечка была молниеносной. Таис не успел вскрикнуть, как мир перевернулся и он плашмя рухнул на песок. Воздух с хрипом вырвался из груди, но он снова попытался подняться, толкаясь локтями от песка, но Эрос обрушил брус ему между лопаток, лишая его попытки побега. В этот момент Чонгук, до этого неподвижно смаковавший каждую секунду чужой агонии, подал знак рукой. Эрос, завидев жест хозяина, мгновенно отступил прочь, склоняя голову. Во рту расцвел привкус крови, перед глазами поплыли мутные пятна, пока в руках Таис крепко сжимал рукоять орудия. Зеленоглазый уже не понимал, где находится и что происходит, пока перед носом не остановились чужие сандалии. Чонгук присел на корточки, рассматривая его так спокойно, будто перед ним лежал не человек, а тренировочный манекен. Псина, пристреленная на охоте. — Ты всё ещё считаешь себя послом? Таис с трудом задрал голову. Каждое движение отзывалось тупой болью в челюсти. Он смотрел на Чонгука сквозь пелену выступающих слез и потёков пота, сквозь плывущие черты его лица. Словно в бреду, не до конца осознавая, кому и что говорит, движимый упрямством, он хрипло вытолкнул вместе с кровью: — А ты считаешь себя судьёй? Несколько секунд Чонгук просто молчал, вглядываясь в эти затуманенные, но отчаянно огрызающиеся с ним зелёные глаза. Птолемей был прав. — Я не нуждаюсь в признании. Когда мужчина поднялся на ноги, Таис предпринял последнюю попытку оттолкнуться от земли, чтобы отползти. Напрасно. Тяжёлая нога намертво придавила его правую кисть к песку. Боль накрыла мгновенно, проясняя происходящее. — Это рука, которой ты подписываешь свитки о мире? Таис стиснул зубы, сдерживая вырывающийся наружу крик и поднимая горящий ненавистью взгляд, когда спартанец слегка перенёс вес вперёд. — Рука, не способная удержать меч, не имеет права касаться пера, — и склонившись ниже, добавил: — Ты пришёл сюда торговаться, но всё, чем ты являешься сейчас — это грязь, прилипшая к моей сандалии. Свободной рукой Чонгук намотал его волосы на кулак и заставил запрокинуть голову, подставляя беззащитную шею. — Смотри на меня. Таис едва сдерживал подступившие в горлу слёзы. — Ты ещё не понял, — негромко произнёс мужчина, заглядывая прямо в глаза. Душу исчерпывая. — Страх — это нормально. Унижение — тоже. Каждый человек проходит через них. Хватка на волосах стала жёстче, когда Чонгук притянул его лицо почти вплотную к своему, выдыхая прямо в ухо: — Разница лишь в том, что одни после этого ломаются, а другие становятся сильнее. Ублюдок. Таис сглотнул скопившуюся во рту кровь. На мгновение он отвёл взгляд, признавая поражение, а в следующее — резко повернулся обратно. На его разбитых губах проступила ядовитая усмешка. В лицо спартанца полетел кровавый плевок. — Тогда считай это началом. Таис ожидал пощёчину, избиение — что угодно. Спартанец же просто молчал. А потом стёр с щёки кровь большим пальцем. — Хорошо. Регент не спеша разжал пальцы, выпуская из плена его волосы — слишком плавно, заставляя Таиса остро ощутить каждый освободившийся волосок. — Значит есть, что ломать. Не разочаруй меня, Тэхён. Таис откликнулся на своё имя, когда Чонгук убрал ногу с его кисти. На распухшем участке кожи остался чёткий отпечаток подошвы. Юноша попытался сжать ладонь в кулак в тщетной попытке подняться. Не получилось, чёрт возьми. — Уведите его, — бросил Чонгук Неарху, глядя сверху вниз на то, как Таис пытается свернуться в комок в пыли. — Пусть сегодня он ест вместе с илотами. Теперь он один из них. Для всех вокруг это было вопиющее нарушение всех законов гостеприимства и священных уз дипломатии — поступок, который в любом другом углу Эллады стал бы немедленным поводом для новой, еще более кровопролитной войны. Но здесь, в тени Тайгета, это не имело значения. Никто из присутствующих афинян не посмел бы даже выдохнуть протест, понимая: любая жалоба застрянет в горле прежде, чем они покинут пределы Спарты. Мужчина развернулся и пошёл прочь, не оборачиваясь. Трибуны воодушевлённо кричали его имя, имя сына Ареса, наслаждаясь моментом этой победы, которую мужчина им только что вручил. Таис смотрел ему вслед долго и ненависть жгла сердце, сдавливая горло то ли кровью, то ли клятвой. Когда-нибудь он заставит этого человека заплатить. За сегодняшний день. За унижение, вверенное им. За каждый взгляд сверху вниз. Ведь те, кому не оставили даже права на честь — не боятся падения. Чонгук этого и хотел. Сломать и показать, что сопротивление бесполезно.