Королевна и Шут

Летом по газетам, анкетам Я налистал чудо себе с большим приветом И на тот телефон я не смотрю как на другие Он мне светом, цветом Голос твой озарил, ты для меня стала вином, а я букетом Расцветаю и жду, когда смогу увидеть ту Что разбивала мне сердце и мучила И все оттягивала встречу со мной А я все лето тобою накрученный Не понимал, как теряю покой Слышу, но не вижу Мне до тебя не дотянуться Стану ближе, пониже, не обижу ничем, Но все в ответ ты мне твердила: "Сети рвутся" И что скорость во вред, и твой секрет выльется в свет И вот сегодня я, скользя на мосту, держа букет, увидел ту Что разбивала мне сердце и мучила И все оттягивала встречу со мной А я все лето тобою накрученный Не понимал, как теряю покой Зачем ты, чучело, всё меня мучила И все оттягивала встречу со мной А я все лето и зиму накрученный Никак не думал, что ты с рожей такой И теперь не стану в этом верить никаким анкетам... Кукрыниксы - Чучело

Как там пелось в одной старой советской песенке?! Из чего же, из чего же сделаны наши сначала мальчишки, а уже потом девчонки… Как это иронично, уже с яслей прививать девочкам вторичность, если не второсортность. Ладно, оставим сам порядок в покое. Не всегда вылезать на передний план благоразумно и вообще рационально, в таком случае люлей тоже придётся получать в самую первую очередь. Давайте лучше раскроем страшную тайну «из чего же»! Так вот, мальчишки созданы из достаточно веселых вещей: веснушек и хлопушек, линеек и батареек, а также пружинок и картинок, стекляшек и промокашек. С таким набором можно начудить ого-го как! А у девчонок, какой состав?! Смотрим: из цветочков и звоночков, тетрадок и переглядок, а также из платочков и клубочков, загадок и мармеладок. Платочки с клубочками — вообще печаль смертная, сиди роняй слезки и вяжи, женщина! А вообще на тебе цветочки — не хнычь, мармеладкой заешь! Ну ладно, хоть загадки и переглядки оставили… Но Мария Юрьевна Горшенева всё равно больше тяготела к джентльменскому набору. И это было заметно ещё тогда в садике, когда деревянная палка-ушаталка казалась игрушкой куда более веселой, интересной и мощной, чем такая-сякая страшная кукла, что её только в фильме ужасов демонстрировать вместо загримированных актёров. Впрочем, советские дети с измальства имели закаленную психику. А покажи-ка иностранцам «Морозко», а «Гуси-лебеди»? То-то же! И много позже… Пиво, сигарета и сушенная вобла были милее игристого и безглютеновой пироженки с цветами. Однако то были не только личностные убеждение, но и физические особенности, с которыми она родилась и с которыми приходилось уживаться. Те оставили заметный след на её психике. Сколько себя помнила Маша Горшенёва, столько она для девчонки и была высоковата. И когда ещё училась в школе, особенно ненавидела те дни, когда время неминуемо близилось к очередному медицинскому осмотру. Мария тогда всеми силами пыталась от того увильнуть, грея накануне градусник в горячем чае либо же, изображая дикие по интенсивности спазмы в животе… Сначала мать ей верила, но лафа продолжалась до тех пор, пока свидетелем подобной сцены не стал отец… Тогда Горшеневой всыпали по первое число, и на медосмотр она заявилась, всем своим видом фонтанируя недовольство. Спросите, ну, кто любит этих людей в белых халатах, когда кажется, что всё хорошо?! Ага, а как приспичит, то бежим, роняя тапки, крича: «Спасите! Помогите!» Но таков наш человек, пока в жопу жаренный петух не клюнет, не пошевелится. Также и тут. Помните анекдот, где у мужика две болезни: херня и п*ц, херня сама пройдет, а п*ц не лечится. Машка же была полностью солидарна с этой точкой зрения. И врачи, всех мастей вызывали в ней стылый ужас, понимаете ли! Началось всё с памятного визита к стоматологу, который то ли только что выпустился с медицинского, то ли у неё молочные зубы чересчур крепко за челюсть держались… Короче, дергали ей эту злополучную шестерку неимоверно долго! Так что онемение от обезболивающего сошло на нет и… Дальше сами понимаете, чё было. Машка, одичав от боли, прикусила «плоскогубцы», сломала «ценный инструмент» ротозейка-такая! Маме ещё и извиняться пришлось… Тьфу! Но и в обычном замере роста-веса-сбора крови приятного было мало! Особенно, когда толпа врачей приходит в актовый зал школы, а ты стоишь в трусах перед всеми своими однокашниками и все неотрывно смотрят, сколько у тебя жировой ткани и прыщей, волос на теле… К тому же, скажем по строжайшему секрету, Горшенева до усрачки боялась этих вынужденных иглоукалываний в вену! Нет бы из пальца крови откачать, можно стерпеть не пискнув, так зачем же нам лёгкие пути?! Кровопийцам обязательно нужна была венозная… А у неё венки были маленькие, не приметные, пока медсестра попадет — всю руку исколет! А иногда так метко попадёт, что весь пол школьного медкабинета бывал залит кровью после того, как Машка в нём побывала… Нет, она не кисейная барышня, чтоб хлопаться в обморок при виде капли крови, но и смотреть, как та из тебя темной струйкой, толчками вытекает… Бр-р-р! Ну нахрен! К тому же Машка частенько частью своего отрешенного от внешнего мира сознания улавливала, что в её карте, неодобрительно вздыхая и поджимая губы, писали о приближении к недовесу при её-то росте… И давали, ничтоже не стесняясь развесивших уши одноклассников, рекомендации есть больше каши и поменьше висеть на турниках. Более того девчонки вытягиваются быстрее парней. Вот и выбросило окончательно в росте Машку, превратив в «тётеньку, достань воробушка» ещё в седьмом классе. Ста восьмьюдесятью пятью сантиметрами в холке макушке не могли похвастаться даже некоторые мальчишки, а она вот, могла, но никогда не хвасталась. Напротив, тёмной угловатой молнией молча рассекала школьные коридоры, постоянно отхватывая в свою сторону пренебрежительные и насмешливые взгляды злобных сверстников и п*здюков помладше, которые глазели на нее, как на удивительный, странный экспонат в музее… Кунсткамере другого «дяди, достань воробушка», но тот был император, оттого ему так в лицо не говорили. Да и вообще мужиком. А им не возбраняется как бы. А ей… Вечно на физ-ре пеняли, что с её данными надо в баскетбол или волейбол идти. Мол-де, таким крокодилицам только там и место. Девчонки ведь не должны такими быть, да?! Им же обязательно свойственны аккуратные плечи, бёдра, ноги от ушей — как, бывало, говорила мама, глядя на особенно статных представительниц своего пола! А затем смотрела тоскливо на свою дочь, что выделялась ростом в без пятнадцати два и сутулой спиной, потому что Машка стремилась стать неприметнее и ниже, в результате чего угробила осанку не только любимыми книжками! Также в анамнезе имелась не оформившаяся во что-то дельное грудь первого размера, а довершали сей чудный портрет мечты поэта ступни-лыжи сорок второго размера, из-за которых про женские туфельки и сапожки можно было забыть. Привет, кеды и гады, разумеется, мужские. Что ж, спрыгивая с весов, подальше от деревянного столбца с сантиметром, который она вынуждена была передвигать сама, потому что сухонькая и миниатюрная медсестричка предпенсионного возраста попросту без табуретки не доставала; Машка скрипела остатками зубов и скрывалась с места унижения прочь, через толпу ротозеев-одноклассников. В спину нет-нет да прилетало что-нибудь особенно гадкое и тогда ну очень обидное. Много позже с возрастом Мария научилась не обращать внимания на окружающих её «идиотов». Но разве было от того намного легче? Потому что глубоко внутри всё ещё сидела, затаившись, похороненная детская обида и оплакивались крокодильими слезами разбитые в пух и прах мечты. Ведь от всего этого она, и без того склонная к витанию в тонких материях, окончательно зашорилась от остального сумасшедшего и неясного мира. Тогда-то она и ощутила в себе почти физическую потребность в музыке свободы от предрассудков, стереотипов и… Ну, об этом потом. Классе в шестом она впервые попала в кабинет директора, потому что не смогла стерпеть и покорно смолчать, а врезала в глаз непутёвому забияке, отправив его протирать пол выглаженной накануне формой. Кто-то, помнится, даже поаплодировал, но большая часть дноклассников заклеймила в сумасшедшие и стала сторониться, предлагая за спиной скинуться ей на успокоительные и намордник. Классная дама вызвала её и чужих родителей на разбор полётов, выяснять, что произошло, кто виноват и что делать. Машка всё время, что сидела рядом с отцом, хмурилась и сердито молчала, потому что уже получила нагоняй дома в очередной раз. За старые, в общем-то, ошибки. В школе — да, в первый раз, а вот во дворе дома — нет. Уже бывали… Хм, прецеденты. По правде говоря, Горшенева по сей день искренне считала, что поступала верно, защищая младшего брата от нападок озверевших в край сверстников и что хуже — детей постарше, которые совершенно не могли отцепиться от этой его… Особенности. Ну бывает, заикается, ну и что же теперь, передразнивать и доводить до слёз ребёнка?.. К тому же мама сама не раз просила её следить за Лёшкой, говорила, что он пока маленький, постоять за себя не сможет, а Машка вон какая… Большая девочка. Сможет и за себя постоять и за братика, пока он не станет настоящим защитником, как папа. А Машка кивала и думала, а что потом?.. Должок вернёт ей? Да не нужно того, она ж Лёху не ради того, чтоб он защитником для неё в дальнейшем стал, отбивает от тех, кто сегодня «друг», а завтра соберётся с другими такими же «друзьями» и обольёт ледяной водой из бутылок с дырками проделанными раскалённым гвоздём. Нет, разумеется, в шестом классе Маша вовсе не была такой высокой, но воображение детей уже будоражил её рост, который, очевидно, станет выдающимся. Из ряда вон. Так и вышло. За лето, которое, как известно, маленькая жизнь, её выбросило на пятнадцать сантиметров вверх. Возвращаясь к нашим разбитым девчонкой-акселераткой пацанам; то, может быть, эти наставления к сведению она тогда и приняла слишком близко к сердцу, но итог был один — отец недовольно смотрел на дочурку, а мама запугивала: — Маша, ты же девочка! Ты не должна себя так вести, иначе замуж не возьмут. По словам мамы это было, действительно, страшно. Маленькая (эмоционально) Маша всерьёз задумалась, (родители приняли это за хороший знак) а потом прикинула, что это за «замуж» такое. Ответ нашёлся очень скоро, озарение снизошло буквально в тот момент, когда Лёшка резво ускакал на улицу, играть с друзьями; а её перехватила мама на полпути к заветной двери, указав рукой в сторону позабытой грязной посуды, оставленной на столе после обеда. «Пока не помоешь, никаких прогулок», — прозвучало, как приговор, который нельзя обжаловать. На своевременный наивный вопрос: «А почему Лёшке можно, а мне нельзя?» — мама выразительно посмотрела и ответила то же, что и вчера: «Ты же девочка». А ещё в её глазах читалось: «Почему ты этого сама не понимаешь»?.. Вот так это их мифическое и вожделенное «замуж» и приобрело зловещие черты. Значит, она убирается, моет посуду, стоит у плиты, а этот «замуж» сидит у экрана телека, не отлипая от хоккея или футбола и знай, грозит ей пальцем, чтоб вилки до блеска натирала. Да и трусы не забыла погладила вместе с рубахой на завтрак. Ведь мужик, он же добытчик! А она так… Разделывает добычу. Нет уж, лучше быть как папа… Добытчиком. Но в папе поддержки этого своего измышления она найти так и не смогла. Тот, увы, первенцем хотел видеть сына, говорил, что назовёт его Михаилом, как дедушку, чтобы не прерывать традицию наследования. Отец Юрий Михайлович, сын — Михаил Юрьевич и обязательно, чтоб пошедший по проторенной тропинке в органы, где стал бы настоящим мужиком, опорой семьи. А тут вон как произошло, судьба-злодейка раздала другую масть, подкинув вместо вальта даму. Да ещё какую! 59 см, 4 кг., 108 гр. Богатырь-младенец! Но, не Михаил, а Мария. Тогда ещё не разочарование старших, но его предтеча. Есть ведь фото, где у калитки роддома, на суровом лице отца проступает счастливая улыбка, взгляд у него притом опущен вниз к бережно прижимаемому к груди свертку с розовой ленточкой. Наверняка, тогда он рассмотрел в ней свой Горшеневский профиль и решил воспитывать, че уж уродилось. Какое же верное слово.! Это потом уже, через пару лет родился (а не уродился!) Лёха, и батя переключился на него, вознамерившись вырастить настоящего мужчину. Мама же, подхватив выпавшее знамя, взялась растить настоящую женщину, но, увы и ах, ни куклы, ни шитьё Машутку нисколечко не интересовали. Отрастающие тёмные волосёнки она то и дело сдувала с покатого лба, забывала расчёсываться по утрам и просто обожала гонять во дворе на перегонки с мальчишками, которые её принимали за своего, необычного сорванца Маху. А принимать было вовсе несложно. У Маши с возрастом проявился низкий голос, такой, вроде, альтом звать, мама говорила. Девчонки таким обладали крайне редко. Поэтому те, у кого тембр всё же был несколько ниже, чем то положено обычным нормальным девушкам, этого стеснялись или, как минимум, не гордились. В школе у них была такой вот преподаватель трудового воспитания. У неё был грубый, мужичий голос, и сама она была широкоплечей и полной, если б не бюст пятого размера, выпирающий над животом… Однако командовала ими она браво своим отнюдь не нежным голоском! А ну, замолчали все! Так Горшенёва, хватит, пытаться пришить Некипелову к шторе! Ну, а что может сказать в своё оправдание Мария?! Валерия Некипелова тоже красой неземной не блистала, но считалась много симпатичнее и популярнее Горшеневой, потому что была пластичной и прекрасно танцевала в ансамбле, а ещё пела в одном фольклорном коллективе… Звезда, короче. И Машку задирала, потому что та однажды высказала мнение об этом золотом голосе в целой непечатной арии, которую некоторые просили повторить на бис. Сама Горшенева не стеснялась ни своего голоса, ни роста, хоть и была с малых лет прозвана, не очень благозвучно — каланчой. Но и не гордилась этим, чувствуя себя тем самым гадким утёнком. Так она себя в этой сказке ясно и чётко узнала, что спрятала в шкаф книжку с ней и с той поры невзлюбила сказки, как явление и жанр. Потому что ни с одной из описанных там принцесс Машка тоже не имела никаких сходств и в помине. Ну не бывает хрустальной туфельки сорок второго размера, а если и бывает, то это пространное долго и счастливо было слишком обтекаемым для неё. Вдруг принц тоже начал эксплуатировать свою избранницу, сделав хитрый маневр, взяв в жены ломовую лошадку. Чем ещё там блещет сказочный мир?! Белль и Чудовище?! Ну, при виде неё чудовище сняло бы шляпу и решило, что нашло сестру по несчастью. Русалочка? О, нет, Александр Сергеевич, калечить себя, менять свою суть, бросить навечно родных и дом, чтоб понравиться подонку, который тебя в прямом смысле слова бортанёт?! Ну, а вишенкой на торте было разбивание о волны пеной морской… Чем ещё богаты господа сказочники?! Спящая спятившая красавица?! Ну тут вовсе криповый сюжет. Принцесса укололась, впала в кому, а какой-то незнакомый хрен с горы её своим поцелуем истинной любви взял и разбудил?! Да, откуда там любовь-то взялась? В Белоснежке-то они хоть знакомы были, ладно, а здесь… К слову, об этой угнетённой злой мачехой! Тоже ведь жесть! Девушка с семи гномами жила, весь их быт на себе тянула… Не, ну нахер эти ваши сказки. Как, впрочем, и ту, где царь Салтан, поверив наветам, а не жене, посадил ту с ребенком в бочку и спустил в море на верную смерть. Хорош отец, вот где батя года! Единственное исключение Машка сделала для Бременских музыкантов! Такой крепкой дружбой и волей к свободе можно было только восхищаться и желать себе того же. К тому же был там женский персонаж… Нетипичный. А именно разбойница! Тогда, быть может, она этих своих необычных черт даже и стеснялась, но со временем всякое стеснение кануло в лету, да там и безвозвратно растворилось. Не может же она позволить этому чудовищу сожрать себя и испортить жизнь окончательно? Не хватало только того, чтобы Мария устыдилась самого своего существования, а это уже попахивает клиникой. А знаете, что было обиднее всего во всей этой вшивой ситуации? Так это то, что девчонок никогда не брали на роли мушкетёров в играх и школьных постановках, и Машка всегда была Миледи (и это ещё хорошо, ведь в постановках по сказкам ей доставалась роль Бабы Яги, а то и Кикиморы Болотной). Коварная и злая. По книжке прекрасное и обольстительное зло решили облачить в более политически правильные рамки некрасивой Горшеневой. Но ей всё равно было весело, ибо та была дама с яйцами, да и театр манил, только вот платья… Она их терпеть не могла. Нелепая какая-то одежда, которая только мешала ей играть в салки с мальчишками, юбки неверно путались в ногах и она ни единожды падала, путаясь в этом безобразии и снося коленки с ладонями. Позже Машка начала хитрить: выходя из дома в юбке заранее, она приходила в школу, забегала в туалет и натягивала штаны, безжалостно расправляясь с ненавистными скатывающимися с жопы колготками и юбкой, комом засунув всё это дело в рюкзак. А потом приходилось их отглаживать, но это того стоило. И нет бы на этом все её необычности закончились, но куда там. У Машки, очевидно, недоставало передних зубов. Ладно рост. Хрен с ним с голосом, но вот к этой недостаче цеплялись, как за первые две вместе взятые, так ещё и помноженные друг за друга в несколько раз! Возведенные в степени во! Её без конца подкалывали, считая своим долгом — ткнуть в то, что ей самой, в целом, никак не мешало, если не считать боли в несформированных челюстях. Ну решила она в детстве зацепиться зубами за турник, потому что старшие мальчишки дразнились «девчонкой». Маленькую Машку это оскорбило отчего-то страшно, и она решила доказать этим бабуинам, что если она и девчонка, то ничем не хуже чем они. Нисколечко! Да и не просто решила зацепиться тонкими, но крепкими ручонками за перекладину, это бы она точно смогла провернуть… Маленькая дурёха задрала головёнку с двумя растрёпанными косичками густого шоколадного цвета, примерилась и подпрыгнула, уцепившись, к сожалению уже коренными зубками. Она даже мужественно держалась до самого дома, чтобы не разреветься от звенящей боли в голове, потому что зацепиться ожидаемо не получилось. Зубы затерялись в песке, перемешанном с бурой кровью, в напоминание о таком отчаянном поступке этой самой «девчонки». Но вернувшись в квартиру, конечно, дала волю эмоциям, пока мама кудахтала рядом, застирывая кровь с одежды и умывая чумазый подбородок дочки. Дворовые мальчишки этим впечатлились и окончательно с почётом приняли в свои ряды, а девчонки кривили носики-пуговки, не признавая Машку с её «орлиным клювом» и замашками «сумасшедшей». Но ей то и не нужно было, пусть думают, что хотят, ей до них дела никакого не было, с мальчишками оказалось проще, они были прямыми и понятными. Не такими подлыми подковерными змеюками, что в лицо говорят одно, а за углами таскают из уст в уста другое. И Машка хотела быть такой же, как мальчишки с их понятиями и дружбой, может быть, тогда бы отец признал её, как достойное продолжение, а не как-то, что надо поскорее «пристроить замуж». А то станет залежалым неликвидом и все нервы вытреплет. Впрочем, Машка и сейчас невольно трепала. Своим горделивым протестом и нежеланием прогибаться под общественные устои. Она шатала скрепы и не боялась мифического: «потом локти будешь кусать и на стены лезть», когда останешься старой, никому, кроме родителей ненужной девой. Правда, во всём этом было замечательно убеждать себя днём, гордо вздёрнув свой отнюдь не такой аккуратный, как у остальных нос… Проходя мимо паскудно усмехающихся девчонок со двора и высокомерных одноклассниц, которые-то дальше своих миниатюрных носопырок ничего не видели. Что не удивительно, учитывая, какие те у них в большинстве своём пропорциональные и на вид приятные. Зато Машка со своим и немаленьким могла смотреть много дальше, но… Убеждать себя в этом хорошо выходило не всегда. Особенно подступала лишняя влага к «папенькиному носу» на дочкином лице ночью… Постоянно сырая подушка стала обыденностью. Тоскливой, но уже не пугающей. Самое утешительное, что никто про это не знал. Она не была даже уверена, что спящий по соседству Лёха догадывался. Так тихо Мария плакала, тщательно следя, чтобы ни единого всхлипа не сорвалось с полных губ, крупных, как и все черты её лица, но нисколько не улучшающих общую картину Страшилы. И не была она образиной, карикатурой на бабу-ягу, но сделали своё чёрное дело: самовнушение и общественный гнёт, неодобрение родителей и кажущееся ей отсутствие в современном мире какой-либо искренности, когда всё завязано на чёртовой внешности!.. Мужчинам прощалось большее, только бы деньги приносили, а девушкам и женщинам — почти ни черта. Стоило только родиться не похожей на других, вот и начиналась не жизнь, а социальная драма. Как бы проще было всем, ей в первую очередь, родись она мужиком! Чуть смазливее осла, и жизнь удалась! Всё это Маша, разумеется, начала понимать не сразу в детсаду, когда всех девчонок «звали замуж», преподнося какое-нибудь неказистое колечко из сплетенной травинки, а то и вовсе ничего, обставляя всё на словах… Что было первым звоночком, что все мужики разные: некоторые горазды, только в словоблудии. Однако тогда она не столь сильно чувствовала себя обделенной, потому что дети, едва слезшие с горшка, ещё не так были подвержены обезьяньей моде… Были и у неё «женихи», потому что Машка была доброй и отзывчивой, и они потянулись к её душе. Худо стало много позже, когда вокруг дноклассники и что ещё паскуднее — младшеклассники вовсю завязывали отношения, влюблялись, расставались, а она втайне ото всех сбегала на секцию бокса. Маму бы удар хватил, если б она узнала об этом, но… Машка заворожённо следила со стороны за пацанами, которые, может, и не отрабатывали какую-то определённую технику, но на их тренировках было столько спаррингов, что навык нарабатывался независимо от того, бокс это или какой-нибудь тхэквондо или чему там нынче обучают?.. Она следила за тренировками, как воришка, спрятавшись за забором и вылупив глазища в небольшую дырку, которая открывала ей обзор в иной мир, куда ей путь заказан, потому что она девчонка. А ей мучительно хотелось также. Справляться со своими горестями, выставлять блок, если в лицо летит удар судьбы, а не пытаться спрятаться за чужой спиной… Брата, отца, мужа, друга — неважно. Машка хотела быть сильной. Но пока единственным, что делало её хоть немного таковой и придавало блеклой жизни иные, не серые краски, была дружба. Друзья. О которых надо рассказать подробнее. Так, единственным из них самым верным и оставшимся с ней с самого пятого класса был Шурик Балунов, который в своей пока короткой жизни не пропускал ни одной юбки, однако к ней подкатывать не стал. Было ли ей от этого обидно?! Ничуть, ведь на то был целый ряд причин. Во-первых — банально поостерегся, ведь сам он похвастаться столь богатырскими формами не мог, невысокий и чернявый… То ли дело Машка, которая старалась заниматься, хотя физ-ру как обязаловку в учебном процессе (она вообще-то весь этот сранный системный «абсцесс» не жаловала!) не признавала, отдавая предпочтение «индивидуальным» занятиям с собой наедине, и от природы была мощной. Пусть и страдала немного излишней худобой, но широкую кость не скроешь. В общем, такую бабу, если бросишь некрасиво, то потом суши сухари где-то в глуши или море, молясь, чтобы не нашла и не переломала поперёк хребта. А во-вторых, была иронично не в его вкусе. Единственного сверстника, который её понимал и с которым можно было быть, если не на одной, но на соседних волнах. Ибо Сашка — тот ещё кадр. На всю голову… Ладно, все, мы признаться не в своём уме. Но Балу, так он назвался ей, был на лицо вовсе не дурен, а что там в голове — дело вторичное… Особенно, когда и цели создать семьи нет. А в их возрасте о ней особо и не задумывались. Особенно парни. Одни гормоны, что хлестали через край и из всех щелей. А Машка, к сожалению или счастью, рожей и телом не вышла для легкого развлечения. В-третьих, Сашка не нравился ей самой, как мужик. И это самое главное, почему Горшенева не обижалась. Она никогда об этом ему не говорила, но факт оставался фактом. То, что она уродлива в глазах общества не лишает её права на вкусовщину в столь тонком вопросе. Шурику было без разницы, девочка Машка или мальчик. Им было комфортно дружить вне зависимости от того, что она прячет за бельём, но всё же порой проскальзывала эта опека и покровительство, которое свойственно многим парням в отношениях (пусть и не сексуальных) с женщинами, а уж тем более с девушками. Они в этом не виноваты, им тоже с детства внушали определённую модель поведения, но Горшеневу это всё равно злило, она хотела быть самодостаточным человеком, а не половиной (если не всего лишь ребром!) от! Хотя Шурик… Старший брат большой семьи, скорее, воспринимал её, как ещё одну сестрёнку и вступался не потому, что пытался охмурить и произвести самое лучшее впечатление таким топорным рыцарством; а потому, что искренне волновался за Машу, которая лезла на рожон и всегда за это получала. Иногда даже по голове. А Балу тяжело было смириться с тем, что девчонку бьют. Даже если та выше обидчика на голову и вместо того, чтобы разреветься и убежать, с настырностью лезет в драку. Но однажды… Она, как обычно, наблюдая за чужими тренировками, сжимала кулаки, порой отправляя воображаемого соперника в невидимый нокаут, размахивая руками, как Дон Кихот перед мельницей… Как вдруг её поймали за этим. Прямо за руку, как шпионку. Маша думала тогда на полном серьёзе, что пришёл конец несанкционированным вылазкам. Но тренер, высоченный лоб с хронически сломанным носом и ушами, приволок её в зал, оценив наконец-то желание стать сильной и сносить все горести, не полагаясь ни на кого. Тогда она едва не разревелась от счастья, кто бы мог подумать, что за пугающей наружностью скрывалась понимающая добродушная натура… Она! Она могла подумать! Мария судорожно вздохнула. Кому, как не ей… А ещё Машка хотела доказать всем, что счастье может заключаться не только и не столько в том, чтобы по три часа сидеть перед зеркалом, нанося боевой раскрас перед охотой на отца своих будущих детей! Сколько дней жизни дамы теряют из-за желания понравиться носителю штанов, одни стрелки сколько времени рисовать надо! Ну или, как минимум, она слышала, что каждая уважающая себя женщина даже замужняя должна мазюкать тушью ресницы, чтоб выйти до мусорки, а то не дай боже её кто-нибудь увидит без косметики — хуже, чем голышом… Но вот это ей не грозило: с чем-с чем, а вот с густыми и пышными, коровьими — одним словом ресницами ей фартануло; как и с глазами, словно у куклы — чёрными, цыганскими, влажными. Эту часть себя Машка искренне любила. До сих пор она поминала того тренера добрым словом. Горшенева знала, что есть и женские секции, но это, знаете ли, другое. Планочка ниже да и ощущения не те. И вот Машка взяла и просочилась к парням. Против правил. А Иваныч мало того, что позволил и недовольство пресек на корню (рыкнув: «Вы чё девчонки ссыте?! Ах, вы её ушатать боитесь! А вот она вас нет… Горшенёва, вперёд!» Короче, очень скоро, схлопотав пару раз от бойкой Машки, парни прекратили с ней жеманничать. И хорошо, ведь так как раз было по-чесноку. Назвался груздем — полезай в короб!), так ещё и никогда не тыкал её носом в то, что она девушка и, что это не преимущество. Мировой мужик, короче. Бокс уравнивал всех. Вышла на ринг по своей воле — бей и не жалуйся. Правда, стоит отдать должное Ивановичу, тот калечить её вовсе не желал. Оттого и ставил в пары либо к новичкам, либо дохлякам. Печально, конечно, но, что поделать… Зато после упорных тренировок Горшенёву можно было назвать грозой и первых, и последних. Тренировки укрепили тело и помогли воспрять духом. Примерно в то же время Машка начала бинтовать грудь. Сначала она этого не делала, как и все ограничиваясь перемотанными руками, а потом ей в голову пришла эта дивная мысль, когда рядом так удачно лежал моток эластичного бинта. Драться стало удобнее, под футболкой больше ничего не мешалось и не топорщилось. С волосами она также рассталась по собственному желанию, устроив дома бурю. С криками, воплями, слезами, потому что обкорнала себя сама перед зеркалом в ванной. Срезанные волосы побросала в мусорку без малейшего сожаления. Родители этого порыва не поняли и по достоинству не оценили. Мягко скажем. А если без цензуры, то Марию до сих потряхивало от воспоминаний. В тот вечер только Лёха, пока мать с отцом громко ссорились на кухне, тихонько подошёл к ней и, пытаясь успокоить натянутую, как тетиву сестру, неловко сказал, что ей идёт. Машка горько усмехнулась из-под неровных, коротких прядей, что теперь едва прикрывали кончик носа… И, подняв на него красноватые глаза, сказала, что врать Лёха так и не научился. Несмотря на то и дело вставляемые палки в колёса её набирающего скорость и дурость локомотива, она продолжила расти невыносимой пацанкой. А может отчасти и благодаря им. Ну, знаете ли, из той оперы, что назло маме уши отморожу. Только тут, скорее бате. И не уши. Мама же стабильно и старательно пыталась покупать ей одежду, исключительно аляповатых оттенков и обязательно женственную, но та благополучно пылилась в шкафу. Маша оставалась холодна к тряпью, посматривая в отдел с мужской одеждой тёмных цветов. Но рассчитывать на поход туда до поры до времени она не могла (позже родители смирились или сделали вид, потому что вся имеющаяся одежда износилась или стала коротка/мала, растущей как на дрожжах Машутке), приходилось таскать одежду у Лёхи. Что по этому поводу думал он сам, Маша могла только догадываться. Обратно он одежду не отнимал, только смотрел тяжёлым взглядом и вздыхал. Чтобы ужаснуться, ей достаточно было только представить, как бы смотрелась её сутулая спинка в кричаще розовеньком платьице, а ножки в коротенькой юбчонке. Нет, мама такого совсем уж шлюшного не покупала, вы не подумайте! Просто на Горшенёвой с её ростом — почти любая юбка садилась, как мини… Кроме тех, которые изначально задумывались в пол, а получались — ни туды и не сюды. Про каблуки речи не шло. Куда ей?! Дядю Стёпу догнать?! Лучше бы родители смирились с этим и не пытались с ней понапрасну воевать, расшатывая нервы и себе, и дочери, которая и так сделалась раздражительной и злой. Дошло до того, что, когда отец приезжал домой, там оставаться становилось попросту невыносимо… и Машка при первой же возможности сбегала к Шурику, который был рад подруге и не пытался её поучать. Отпаивал чаем и, что главное, не учительствовал, тогда как даже их общий товарищ Сашка Щиголев посматривал бывало на Машку, как на идиотку, которая идёт против природы и ведёт себя, как минимум, странно. Но он никогда не высказывал этого вслух, а чужого мнения Маша не спрашивала… Тех же, кто высказывал без просьб… Ну что ж, приходилось демонстрировать, чему научалась на секции. На то, что отпугнуть некоторых недалеких товарищей её умений хватало с лихвой. Там же, где не везло, и она отхватывала, Горшенёва училась переносить эти поражения стойко. Это тоже ведь своего рода искусство. Вообще тренер Иваныч не был сторонником «слабоумия и отваги» и пытался учить её сперва думать, а потом делать, но, осознав, насколько же это бесполезное дело, бросил… Снабдив другими знаниями… Например, какие именно органы и каким образом прикрывать в первую очередь, когда дело дрянь. Впрочем, до такого не доходило. Почти. Время шло, и со спины её всё чаще окликали: «молодой человек» и «эй, парень», а она научилась на это реагировать. Это оказалось достаточно легко, потому что не в новинку. В детстве, когда они с мамой выходили на прогулку; люди во дворе частенько отмечали, какой у мамы славный пацан-егоза растёт. Мама улыбалась неловко и говорила, что у неё девочка. Люди поджимали губы и впредь лучше думали о том, кому и что говорить, а мама утягивала её за руку прочь. Как-то, совсем уж отчаявшись, в разгар одной из ссор Машка выкрикнула в пылу обиды и горечи; что будь их воля, они б её вообще дома заперли и никуда не выпускали, такую уродку неправильную, чтобы люди не увидели во что она превратилась. Хлопнула (но, увы, не по-английски, ибо идти-то некуда было) дверью их с братом комнаты и проплакала навзрыд добрых полчаса, пока Лёха с настырностью кота скрёбся в дверь… Но она не открыла. До тех пор это продолжалось, пока родные не пригрозили вызвать слесаря, что вынесет дверь с петель. Отец мог бы и сам, но, кажется, угроза вынести сор из избы подействовала лучше, и Мария отодвинула щеколду. Тогда мама смягчилась и, зайдя в комнату, сначала крепко обняла за вздрагивающие плечи, затем, устало погладив по ёжику отрастающих волос и заглянув в печальные глаза, сдалась окончательно… С тех пор она перестала быть такой навязчивой, чтобы не доломать окончательно. Нет-нет да её переклинивало, но то было не так часто… Да и то терпимо. Мать осознала, что, если продолжит в том же духе, то Машка попросту закроется в себе и покинет дом без оглядки, едва появится возможность. И не вернётся. Даже в гости. А так… Её колени всегда будут свободны для того, чтобы блудная дочь могла придти поплакаться. Быть сильной всегда невозможно. А так хоть будет место, где можно будет дать волю эмоциям. Иначе же просто можно взорваться. В тот вечер Лёха сначала растерянно стоял рядом, а потом потеснил на кровати и уселся рядом с противоположного маме боку, просто помолчать и поприсутствовать. Ощущал, наверное, паразит проницательный, хоть и пока мелкий, что Машка такой одинокой себя чувствовала в этот момент, что хоть в петлю лезь. Впрочем, с её ростом… Это тож было проблематично. Сталинку искать — там хоть потолки высокие… Либо как-то так изловчиться. Были умельцы, кто, и сидя, шею сворачивал. Так, Мария Юрьевна, хватит! Подобные мысли не то, чтоб часто её посещали, но бывало всплывали. Как трупы в Неве. Ну вот. Расквасилась. Как девчонка, которой и была. Правда в том была, что под этим слоем напускной бравады брюшко было нежным. Гормоны у неё хреначили, как у сверстниц. Подростковый возраст тем и опасен, что организм штормит, душу лихорадит, а ты должен делать едва ли не главный выбор своей жизни. Дальнейший путь-дорогу, избирать. Только вот концы в воду — это самый простой и не интересный. Машка намеревалась ещё побарахтаться в этой мутной водичке. В конце концов она ж не совсем одна… Горшенева подняла мутный взгляд с пропитанных слезами колен матери на стушеванного Лёшку, что неловко гладил её по напряженной спине. Помнил ведь братец, что она всегда горой за него стояла в любой ссоре, в любой потасовке… Готова была вставить пистонов его обидчикам. И делала это, порой не задумываясь, сама отхватывая. И без того не самый аккуратный нос гонимой сестрицы был несколько раз сломан. А Лёшка, только став осознаннее, начал понимать, чего ей это стоило на самом деле. Маша его никогда не стеснялась, а вот он её едва не начал.

***

Время неумолимо неслось вперёд, подобно течению стылой горной реки, обтачивающей лежащие на пути острые выступы и камни, превращая их гладкие булыжники, а затем в песок. Так и Машка выросла, окончательно укоренившись во взглядах, что быть девчонкой в том мире, в котором она родилась — настоящая лажа. Особенно чётко она в этом убедилась, когда родители не одобрили её воодушевлённую идею с собственной музыкальной группой. Потому что именно оттуда Мария ощущала ветер свободы. И петь ведь получалось! Да, её голос был слишком низким для женского, но… Кому-какая тапочка, а?! Музыканты жили под псевдонимами, почти как в банде какой. Так и она могла «закосить под своего парня». Ну теоретически… Практически же, отец упрямо срывал «басурманские» плакаты со стен их с Лёхой комнаты, зля дочку до зубовной ломоты. Впрочем, Машка с неменьшей настырностью склеивала клочки, словно пазл, и вешала те обратно. И скандал повторялся по кругу, пока от плакатов не оставалась труха. Но Горшенева умудрялась доставать новые. Мать просила мужа относиться к этому спокойнее, но куда там. Как бы не хотелось этого признавать, но характеры у них с отцом были похожи. Оттого и сталкивались лбами. Ибо поводов было предостаточно. Ведь Машка не оправдывала ожиданий. И к тому возрасту, когда нормальные девушки (большая часть из которых уже женщины!) были во всю озабочены своим дальнейшим… Горшенёва во всю бегала по клубам с Шуркой и Саньком (Ну да, везло ей на Александров, ниче не попишешь!), открывая для себя мир настоящей музыки, панк-рока, стало быть, как единственно верного направления, под завязку набитого энергетикой и идеологией, которая была близка её сердцу. Варить борщи и готовиться к старости с молодости Маша не собиралась, несмотря ни на какие стычки с домашними! Она уже ясно понимала, что это всё не для неё. Долгая и счастливая жизнь, то бишь. Красота облажалась, мир спасёт панк! Примерно так звучал её девиз, оформившийся во что-то большее, чем просто произнесённые по случайной оговорке слова. Уж больно живо отзывалось в ней всё это. И красота, и панк. А то, о чём так страшно болит, о том хотелось уже не просто говорить, о том хотелось орать во всю глотку её мощным голосом; который, Маша уверена, просядет ещё сильнее, потому что она втихаря от родителей начала курить. Она не была одинока в своём начинании: Шурик поддерживал её идеи, ну а таскавшийся в основном за Балу, а не Горшеневой Санёк… Когда пришла пора разбирать инструменты в их небольшом коллективе любителей, что собирались в одном из полулегальных клубов, в которых их всё-таки приняли; Щиголев выбрал себе барабаны и не был против. Ну, или не стал говорить об этом, но Машка ведь его язык в задницу не заставляла засунуть да помалкивать оттуда в туалеточку. Терпилой с ней быть не просила, так что с неё взятки гладки. И вообще… Марию сейчас больше интересовала гитара. Её стертые в кровь пальцы повергали мать в тихий ужас, отчего та пару раз прятала её дорогой инструмент. Однако после того, как дочь от этих поисков чуть удар не хватил, перестала. Уж больно священен был ужас в глазах Горшеневой, когда та не находила гитару на месте… Да и первым подозреваемым всегда становился отец, а мать не хотела, чтоб они ещё сильнее разругались. Как бы то не было, а пальцы зажили, подушечки загрубели, кожа на них стала толстой, совсем не девичьей. Зато игра уже выходила без боли. Да и с последней та всё равно стоила всех мучений. Повторять за кем-то невыносимо скучно. Оттого Мария и посмеялась, когда отец попробовал запихнуть её в музыкалку на скрипку с прицелом, затем пойти доучиваться в консерваторию. А там куда-нибудь в филармонию или театр, если повезет. Играть какого-нибудь Баха или Моцарта. Нет, Горшенева ничего против Энрико Морриконе и скрипки, как инструмента не имела, но… Такой путь означал вечно отыгрывать, как машина то, что придумали гении прошлого, а, где, позвольте, своё творчество?! Нет, лучше Машка будет обитать в полуподвалах, чтобы петь и исполнять свои композиции — корявенькие и пока совсем далекие от гениальности; чем играть чужое в оркестре в большой яме в каком-нибудь шикарном театре с обалденной акустикой. Однако вопрос, кем быть и что делать, назрел уже так, что и не отложишь. Оставаться в школе ещё на два года Горшенёва не планировала. Ведь хуже попраний свободы она пока не видала. Основная школа закончилась (восемь лет от звонка до звонка), пролетела одним махом, оставив не самые лучшие воспоминания о себе. Машка была рада, как никогда прежде, предчувствуя молодость и панк-рок, но у родителей было иное мнение на этот счёт. Они считали, что у дочери обязательно должно быть образование и дали ей это вполне однозначно понять. Это парню достаточно армейского института жизни, хотя тоже… Горшенева думала, что, когда подойдет пора Лёхи определяться, с него с живого не слезут. Отыграются за непутевую дочь, реализуют свои какие-то амбиции. Ну, это если выйдет… Братец у неё, конечно, более сговорчивый, но… В тихом омуте тоже черти водятся. Барабаны, гитара и музыка в целом его тоже равнодушным не оставили. Только, если Мария выражала протест и тянулась к свободе через творчество, то Лёха находил какую-то другую идею для самовыражения… Например, трансляцию собственного непростого внутреннего мира. Впрочем, до Лёхиного выпуска пока было время, а вот Машка уже держала в руках синенький аттестат, где, конечно, не было кучи двоек… Но тоже поводов для отеческой гордости тот не вызывал. Как и особо возможностей для получения, действительно, приличного образования. Но лиха беда начало… Все же знают, что после среднего можно при должном усердии поступить на вышку. А в родительских мечтах это, конечно, же был не колледж для неё, не ПТУ, тем более, а какой-нибудь ВУЗ… Но разве ж такую дочь заставишь ещё года два сидеть в школе, в которой ей всё опостылело до колик в кишках?! Да ни за что на свете! Она быстрее под электричку ляжет по собственному желанию. Осталось только найти какую-нибудь Аннушку, чтобы масло разлила и всё, финита ля комедия, кина не будет, люди добрые! Поэтому родители со скрипом пошли с ней на уступки, чтобы не произошло ничего такого, о чем потом пожалеют все. Ну, и в тайне они надеялись на чудо, на то, что та остепенится и продолжит потом образование. А ещё влюбится и выйдет замуж, ну да, ну да! Смешно. Машка же ликовала, надеясь просто отвертеться как-нибудь от всего этого обучения, к чёрту оно ей сдалось! Ни дня по профессии не отработает, даже если получит-таки диплом. Принесёт и матери на полку поставит. Пусть любуется. Она ж этого хотела. Но отец не дал дочери превратиться в тунеядца, пристроил ни много ни мало, а в не самую плохую художку, натянув какие-то нити обширной паутины связей; чтобы Машку, которая карандаш-то в руках держать умела, рожи какие-то там у неё выходили худо-бедно, но вот на этом весь навык и завершался, увы. А ведь этого мало. Там на вступительных требовали академический рисунок, графику и натюрморт. Смешно и грустно вспоминать, что она там им за отведенные часы намалевала. Другая абитура, глянув мелком в эти «ужасы», сразу решила, что та идёт по особой квоте… а уж для умственно отсталых или для особо приблатненных, тут они спрашивать на стали, заценив мрачный вид Горшенёвой. Не то, чтоб Машка прямо недовольна была. Вырисовывать что-то там прямо на полях тетрадок по предметам — ей нравилось. Был особый кайф огребать за это от учителей и родителей, но сама она так нервы успокаивала. Рисовала, вместо какой-то нудятины на уроках, порхая в иных мирах… Слушая, хорошо, если вполуха, а то и вовсе потеряв нить происходящего в реальности. Самой Горшенёвой гораздо больше рассказы писать нравилось… Точнее не так! Писать терпежа не хватало. Придумывать вместе с Шуриком — вот это да! Это было в разы быстрее, чем корячиться, корпя над бумажными листиками, изливая туда свои мысли. На том они, кстати, и сошлись когда-то два фантазёра. Вообще не худо было бы воплотить в жизнь свою книгу, довести хоть что-то до конца… А то их с Балу придумки имели свойство улетучиваться из мозга. Но чтоб так раскорячиться надо было крепко захотеть, а Машку пока больше интересовала музыка. И всё свободное время теперь отдавалось ей. А его стало, увы, куда меньше, чем в школе… Потому что на горизонте маячило новое препятствие не со зла, но подброшенное родителями. Художка — это в сущности совсем не плохо. Не от слова «худо» во всяком случае. Это ведь тоже творчество. А его Горшенёва уважала в любом виде, ну конечно, панк-рок стоял на пьедестале, а художники где-то у подножья Олимпа, но… Это всё равно было что-то. Да, и тут система давлела над всеми, художественное училище ведь тоже государственное, за казённый счет существующее. Но работающие здесь и обучающиеся люди, чем-то неуловимо отличались от остальной «массы», и это Машке понравилось. И она решила не вылетать ну так сразу… а осмотреться, может, чему и научиться. Всё-таки не было у неё знакомых художников, кто б ей афишку разрисовал и обложку к альбому намалевал. Всё самой придется… И это было бы даже терпимо — тут её никто не знал, тут всем было плевать на внешний вид и на то, кто она такая. Вот Машка и наслаждалась, так сказать, безразличием к её скромной, но дюже приметной персоне, и всё думала, как бы так погромче хлопнуть дверьми и свалить из училища. И пока она думала, успел пролететь первый курс. Горшенева даже сессию закрыла в срок. Ну да с «удовлетворительно» по профильным предметам, но закрыла ж! И мазюкать на холсте стала получше. Хотя и поняла, что больше всех ей из общеобразовательного цикла понравилась история. Но не КПСС, а досоветский период. Его проходили мельком, как и в школе, особо внимание на царизм, как таковой не заостряя, разве что на его ужасы. Но сейчас то ли идеологическая машина вовсю давала сбой, то ли препод в училище так напитался общим творческим духом, что взял и выдал поподробнее парочку лекций о расцвете Российской Империи. Не только о Петре Великом, но и о Екатерине Второй, которую тоже, к слову, величали Великой. И вот эта выдающаяся дама не на шутку заинтересовала Машку. Подумать только в ту патриархальную эпоху, получить столько власти, имея на руках призрачные права… Править тридцать четыре года, имея уже взрослого сына-наследника! Да и не просто сидеть на троне марионеткой, а реально управлять государством! Ещё и фаворитов менять также, как мужики меняли дам… Нет, более крутого примера Горшенёва пока не знала. Дочка Петра — Елизавета тоже покуролесила неплохо. И платье мужское носила только так, ещё и весь двор на кросс-дрессинг прописала… Не только дам, но и мужчин. С юмором мадама была! Но Екатерина Вторая — слов нет. Машка даже кажется впервые пожалела, что её Марией назвали. Не как Святую Деву, разумеется, в Союзе ведь родилась, но… Ладно. Назвали и назвали, зато Машка созвучна с Мишкой, а Катька с кем?! С Евкакием?! Ха! В общем, за проявленный повышенный интерес к истории в зачетке Горшенёвой красовалось «отлично» и рекомендация поступать после училища на истфак. Кстати, мысль на удивление не вызвала у неё отторжения. Напротив, Машка прописалась в рекомендованной историком Санычем библиотеке, что ещё больше урезало её свободное время. А ведь, если так дело пойдет, то родители добьются чего хотели! Возьмет и поступит на вышку… Закончит археологическое и будет, копаться в древности! Последнее, конечно, мама с папой не хотели бы… Скорее уж видели для неё, потирая руки, прямую дорожку в музейные работники. А что?! Первое образование — творческое, второе историческое… Готовый кадр. Тьфу! И всё-таки уже целый курс прошёл, а она так ничего дельного и не надумала, потому что в художке было… Вольготно, мягко говоря. Лето, которое всё ещё оставалось маленькой жизнью, Маша и вовсе не заметила, окопавшись в подвалах. Да-да, репетировать удавалось именно там, потому что из дома их родители гнали поганой метлой. Из подвалов тоже гнали. Недовольные жильцы домов, которые сперва решили, что бомжи совсем осатанели, а оказалось, что это подростки музыку играть пытались… Короче, были они теми ещё бомжами, гонимыми всюду, не имеющими постоянного места дислокации. Более менее долго удавалось играть в заброшенных домах, но и там случались неприятные стычки с настоящими бомжами и милицией. Вторым часто посещаемым полуподвалом была библиотека, будь он не ладен этот вдохновляющий историк. Та тоже ютилась в подвальной сырости, отчего часть книг была в не самом надлежащем состоянии. Но оптимизация, мать её за ногу! В общем, лето пронеслось мимо с умопомрачительной скоростью, а Машка, кажется, стала ещё более бледной молью, чем была. Питер и так-то не располагает к загару, а уж если окопаться, как она… Плюс была домашка и на лето. Будь она неладна. Однако благодаря ей она хоть ненадолго выползала на улицу. Задание было нарисовать с натуры одну из местных достопримечательностей. Благо выбор был большой. Только вот Машка отнеслась к заданию с долей юмора и поперлась рисовать то самое ПТУ, которое окончил Виктор Цой. Вот сидела она там в кустах, как в засаде, и отчего-то размышляла, как бы сложилась её жизнь не пойди батя против принципа и не договорись, с кем надо… Пошла б она, как миленькая, учиться в эту самую реставрационную ещё б и радовалось. Быть может, и сюда, чтоб попасть связи пришлось бы напрячь. Нет, починять примус она не хотела… В художке хоть своё создавать учили. Так, и лето прошло. Моргнула, р-раз! И вот он на горизонте уже второй курс. Родители тихо радовались, что их бедовая дочурка, кажется, начала остепеняться. Вот от нехватки времени бросила секцию бокса… А там, глядишь, найдёт себе приличного мальчика (хотя в художке особо выбор не велик, но вот истфак для дочки теперь стал голубой мечтой её матери!) и окончательно придёт в себя девка, но всё вышло совершенно не так, как пророчили родители. Да, в художке и вправду девчонок было куда больше, чем мальчишек. А те парни, какие и имелись в наличии, все как один были прилизанные и такие хорошенькие, что Машка на них смотреть не могла; как бы не замарать таких прилежных котиков её чернющими, как в саже вываленными глазами. Да ещё и дошло до жуткого. Сама ведь она для девчонки была… Нетипичная внешность со всеми её модификациями старательными, короче, а вот для парня… вполне ничего. Однако доходило до неё очень долго и с трудом, что местные девицы ей вовсе не в подружки набиваются… А как дошло… Тут уже было поздно, обломавшиеся девчонки пустили слух, что Горшенёв-то, похоже, по мальчикам. Что для их училища особо в диковинку не было, хотя всё ещё будоражило советских (пока ещё) граждан до неприличия. Ну, что поделать могла Машка?! Не вынимать же из недр футболки два своих маленьких козырька… Это смешно. Как и доказывать, что она не педик. Куда не плюнь ситуация просто — атас. Без всякого там новомодного Любэ. Мальчики любите девочек… Да без боли, только кто полюбит такую Страшиндию?! Потом Машка, конечно, поржала вместе с Шуриком, тот посоветовал не загоняться и сделать поправку на ту среду, в которой она крутится. Всё ж-таки творческие личности ко многому проще относятся. Мышление у них, что ли шире, чем у остальных… Но, так или иначе, Горшенёва просмеялась с этой тупой ситуации, но к концу как-то нервно. Вот, оттого и старалась Мария не выходить из тени стены. Да и особо с однокурсниками не брататься. А то придумают, чего нового, отчего волосы дыбом встанут… И на парней лишний раз внимание не обращать. А то ещё реально втюришься в какого-нибудь — и всё пропала девка. Если даже и ответят взаимностью, то свекровка вечно будет попрекать, что её кровиночка такую страшную в жены взял, а мог бы такую красавицу отхватить! Нет, спасибо… Потому и шугалась Горшенёва прилизанных домашних котяток и щеняток, что прилежно таскали свои рисуночки в тубусе и кушали на переменах мамины бутерброды, запивая чайком из баночки или термоса. Потому для неё стало настоящей новостью, когда на её второй курс пришёл, точнее перевёлся какой-то… Откинувшийся с зоны и восстановившийся каким-то чудом штрих, не иначе. Штрих был лопоухий, худой как тростинка и, что смешнее всего, бритый почти наголо, отчего его уши казались ещё более гигантскими. Эта деталь придавала ему сходство с каким-нибудь ушаном Булычева ну или Чебурашкой Успенского… Причем с последним его роднил ещё и низкий рост, только вот мохнатость подкачала. А так осталось найти какого-нибудь крокодила Гену под два метра и дело в шляпе. Криминальный дуэт века! Один подсаживает, второй лезет в форточку… Только вот штрих этот был столь худенький, что его в процессе могло запросто ветром сдуть… Однако тюремных наколок на открытых взгляду местах тот не имел, что, впрочем, вовсе не гарантировало отсутствия куполов где-нибудь на спине. Кадр сверкал юношеским оскалом и серьгой в ухе, а ещё таскал всюду с собой пухлую тетрадку, в которой рисовал комиксы. От него за версту несло хитринкой, затаившейся в светлых глазах, как те самые черти из омута… И он невольно приковывал к себе внимание тихони Машки, которая старалась не отсвечивать лишний раз, чтобы не вызвать ненужных вопросов. Приковывал хотя бы тем, что ходил в собственноручно разрисованной рубахе. Благо униформы никакой их училище не предполагало, а такое самовыражение, напротив, вызывало у преподавателей интерес. Было видно, что он тут не случайно оказался, в отличие от некоторых, рисованием попросту жил. Как обмолвился их куратор, то его порекомендовал к переводу из того самого ПТУ, где учился Цой; один, замещавший по полставки и там, и там преподаватель взамен отчисленной вертихвостки Маринки, что не пропустила ни одни штаны, включая одного молодого преподавателя, что и привело к печальному итогу… Зато ушастому повезло. Так-то ему художка не светила. Говорили, что он год назад пыжился и не поступил, ибо средний бал аттестата был просто изумительно паршив — 2,2. Либо этот прохвост был чертовым гением, либо полным идиотом. Машка пока для себя не определилась. Но от всех прочих он отличался столь разительно, что вызывал крайней большой интерес. О том, чтобы подойти самой и завести знакомство речи не шло, но жизнь — спектакль, а посему щедра на такие сюжетные перипетии, что роковой случай выпал сам собой…

***

С Князевым Андреем (а именно так того примечательного штриха назвала брызжущая слюной замдекана по воспитательной работе, когда тщетно пыталась воззвать к совести последнего… Ведь тот дополнил огромный висевший в холе холст, изображавший нелегкий труд колхозников при уборке пшеницы махоньким чертиком; неприметно выглядывающим из-за трактора, которого и заметили-то не сразу, а как обнаружили, так сразу безошибочно угадали автора. Князев был известным портретистом всего русского и не очень бестиария. И хотя за такое «дополнение» ему всыпали исправительных работ в Эрмитаже — отмывать кисти реставраторов. Хотя такого кадра к шедеврам, по скромному мнению Машки, подпускать было попросту опасно. Но благодаря своему демаршу Князев стал известной личностью в училище и получил возможность беспрепятственно глазеть на шедевры. Хитрый гад!) Машка никак не контактировала первые недели его тут нахождения. Только, порой до неприличия приоткрыв рот с неполным набором зубов, беззастенчиво наблюдала. Да он и сам в компании какой-то там Машки Горшенёвой, которая отзывалась на Мишку, не нуждался. Нашёл себе какого-то забитого пацана и таскался всюду с ним, шутя свои шутки; которые Горшенёва могла слушать в аудитории и тихо гыгыкать себе под нос, занавесившись вновь отросшими волосами. Но отросшими недостаточно, чтобы напоминать женскую причёску. К слову об этом… О женском. Вокруг Андрейки, несмотря на его бритоголовость, ушастость и тщедушность девчонки вились стайками, чему тот и был рад, гуляя то с одной, то с другой… Похотливая, как выяснилось, была эта ослина. Но Машка его, разумеется, не интересовала нисколечко, а вот это, на удивление, оказалось достаточно обидно осознать. Так-то. Скабрёзные шутейки приходились ей по душе, но разве ж принято о том вслух говорить?.. Особенно, когда не спрашивали мнения. Потому как, несмотря на все свои странности, Машка была достаточно воспитанной. Или забитой. Первое иногда ошибочно принимают за второе, а второе за первое. Часто всё это великолепие ещё приправляют какими-нибудь психологическими проблемами, которых у Горшеневой, наверное, тоже было в достатке; но она старалась о том не думать, чтобы не отравлять свою жизнь. Со своими демонами она предпочитала справляться самостоятельно, а не на всеобщем обозрении. Всё равно Машка не могла расслабиться нигде, кроме как с Шуриком наедине, наигрывая на гитаре сочинённую ею накануне музыку. Мелодии летали в воздухе, их оставалось только поймать и воспроизвести с помощью гитары, которая охотно сотрудничала с Горшенёвой и её огрубевшими от струн и покрытыми мозолями от грифа карандаша руками. Короче, мелкая моторика у неё была развита всесторонне и на «ура». В художке также приходилось на постоянке держать марку. Сутулиться, чтобы выглядеть меньше… Ещё эта навязчивая и глупая мысль, что если она только чуточку выпрямится, то её забинтованная грудь выпрыгнет вперёд, и уж тогда одногруппники будут вдоволь ржать над тем, что она, оказывается… Мужик с сиськами! Смешно же, ну. Головой Машка понимала, что это всё тупой страх, такого быть не может… Что она вечно ходит в мешковатой футболке или свитере, а бинт удерживает весь её первый размер надёжно прижатым к телу, но… Горшенёва всё равно иногда так утягивалась, что становилось плохо. Так, на одной из пар, когда осенью во всю разыгралось бабье лето и царила жирная духота; Маша чуть не грохнулась в обморок прямо в аудитории. Окна закрыты, воздух спёртый, ещё одногруппники, с*ки, надышали, что!.. Ещё и препод попался душный, что прям вешайся… Ибо это невозможно. Не открыть окно в плюс тридцать. И это осенью. В Питере! Кисть скользнула через весь мольберт, рисунок завертелся, как барабан в новомодной стиральной машинке… и Машка чуть не навернулась со стула. Никто на неё не обратил внимания, потому что она уселась в самом конце аудитории, спрятавшись за деревянным щитом мольберта и спинами однокурсников. Насилу перетерпев приступ дурноты, она, придерживаясь стеночки, вышла в коридор, чтобы подышать. Хотела было осесть под стенкой у входа, но решила не отсвечивать и направилась в мужской туалет. Ибо в женском она так ни разу не побывала за всё время учёбы. Всяких непоняток не хотелось в виде: «Ну, ты чего тут, пацан, забыл?! Изыди, извращенец!» Толкнув дверь и пошатываясь, Горшенёва ввалилась внутрь. В нос ударил запах застоялой мочи (отчего сознание чуть прояснилось, не зря же аммиаком в чувство приводят) и терпкий сигаретный дым. Маша вскинула голову и чуть не отшатнулась, потому что у раковин заприметила фигуру, которая из-за черноты в глазах не сразу приобрела черты человека. Человеком оказался Князев, который сегодня не явился на практику по рисунку, что не было для него типичным поведением. Обычно тот пропускал пары по общеобразовательному циклу, а на профильные, как штык ходил. Ещё и разницу закрывал в поте лица. А тут вот расслабился, вы поглядите. И сейчас вместо корпения над изображением портрета их препода дымил в этом проссаном на годы вперед туалете… И, услышав, как она вошла, обернулся на Горшенёву, которая, кажется, уже посинела. Не поздоровавшись, Маха ввалилась в одну из кабинок, грохнула дверцей и, кое-как справившись непослушными пальцами с щеколдой, уронила себя на унитаз. Скорее всего, это было огромной ошибкой, ибо чистили последний такое ощущение, что раз в полгода. Однако полуобморочной Горшенёвой было глубоко фиолетово. И, видимо, всё это было проделано ею с таким грохотом и спешкой, что Князев не смог пропустить мимо своих выдающихся ушей. Он уверенно постучался в кабинку и спросил: — С тобой всё нормально? — хрипло, но звонко осведомился тот. Машка же тем временем, задрав футболку на голову, а потом и на плечи, наконец, отыскала кончик бинта и принялась ослаблять собственноручно наложенные тиски. Вот ирония какая… Она, такая вся сильная и независимая, а попалась в заложники кисейных барышень, что лишались чувств из-за слишком тугих корсетов. Но талия одна! Были ведь ещё японки, корейки, китаянки, что в определенные периоды бинтовали грудь под кимоно, ибо выдающиеся формы считались некрасивыми… — Всё за*бись, — глухо отозвалась она. — Видишь, приспичило, — проклятый бинт ослабил своё давление, и Машка привалилась лбом ко двери, гася сорванное дыхание в сгибе локтя. Сквозь гул крови в ушах она услышала смешок и отдаляющиеся шаги. Вот же неравнодушный гражданин. Не стал мешать. Изливать унитазу… Ну точно не душу. Когда Маша выходила, перебинтовавшись гораздо слабее, никакого Князева в сральнике уже не наблюдалось; зато стоял прогорклый сноп дыма, будто он тут выкурил целую пачку в одно горло. Может, в самом деле проблемы какие?! Отчего-то ж тот не пришёл на профильную пару… Хотя ей-то какая разница-то ё-моё?! Она ещё не подозревала, как это задымление поменяет планы ей на завтрашний день, а если точнее, каким станет досуг после завтрашних пар. Пока Маша вернулась в аудиторию, чтобы получить неуд за испорченный рисунок. Пререкаться и что-то доказывать она не стала. Согласилась, что портрет Остапа Игоревича с перечеркнутой крупным мазком от брови до скулы рожей — это перебор. А мысленно прибавила, что тот ещё страшнее.

***

А следующий день начался с похода в кабинет к декану. И снова здравствуйте! Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. На самом деле — нет, и в том кабинетике Горшенёва была лишь раз в начале прошлого года; когда с одной из пар её и ещё пару «крепких парней» забрали перенести стопки, перевязанных бечевкой новехоньких книг… Тогда она возмущаться не стала. Сказано — сделано. А сейчас Машка задумчиво перебирала в голове все вариации того, что она могла натворить в самом начале семестра, но ничего криминального так и не нашла. Потому вошла с явным намерением выяснить, что произошло и не дать на себя спихнуть чужие косяки. Или чего там жуткого приключилось. Но спесь моментом с неё слетела, когда стоило Горшенёвой увидеть… Кого, как вы думаете? А всё того же Князева, который стоял и в ус не дул перед столом декана, Павла Сергеевича. Стремительно лысеющего дядьки, который заглаживал свои три волосинки поперёк лысины, в надежде, что они прикроют глянцево сверкающую кожу черепа. Не-а. Нихрена! — Здрасте, — кинула Машка, с недоверием косясь на Князева, который в знак приветствия кивнул ей. С чего бы?.. Декан недовольно, даже можно сказать зло сверлил глазами парочку. И вот тут-то Горшенёвой стало всё понятно. Она злобно чиркнула взглядом в сторону невинно пырящего зенки Князя… и на вопрос, прямо озвученный Павлом Сергеевичем прошипела, что не в курсе, кто до рези в глазах накурил в туалете. Конечно, декан не уверовал и завязалась перебранка, в которую Князев не влезал, а наблюдал со стороны, чтобы не нарваться. Он ведь и так недавно перевёлся… Должен был бы по одной половичке ходить, так нет! Уже загремел второй раз по-крупному. — Всё! Либо вы признаётесь, кто из вас двоих, либо!.. — вскричал он, а потом заставил Машку внутренне похолодеть, когда с осуждением продолжил: — В мужском туалете, Горшенё…! — Это я! — заорала в ответ Машка, перебив окончание. Образ трещал по швам, и она забегала испуганными глазами по Князеву, который такого не ожидал и с удивлением уставился на неё вплотную. — Говорите, что нужно делать, — выкашляла она, потому что голос дал петуха, став по-девичьи звонче, а она не хотела!.. Да, и вообще… До неё вдруг дошла причина праведного гнева декана. Да, курить вредно, но и сами преподаватели курили неофициально за шарагой в укромном уголке, где вместо пепельницы стояло металлическое ржавое ведро и была деревянная скамья… студентов оттуда нещадно гоняли, но место то было идеально. С трёх сторон прикрытое углом, а с четвертой свешивалось деревце… Да, пожарная безопасность отдыхала. Но перед визитами инспекторов урну с окурками прятали. Дело было не только в курении прямо в здании. Её застукали в туалете с Князевым. А ведь декан, знал, что она дурная, но бабенка… Ну, что он мог подумать, а?! В итоге на отработку попала она, а не Князев, который не проронил ни слова, пока Машка пыжилась у декана, отстаивая своё инкогнито. Он (Андрей, а не Пал Сергеич) её вроде окликал на выходе, но Горшенёва унеслась вперёд, не став его и слушать; и весь учебный день ныкалась то в открытом чулане под лестницей, где стояли списанные, но не выкинутые мольберты, то в комнатушке, в которой хранится уборный инвентарь; а всё ради того, чтобы не пересечься с проклятым курильщиком, свалившим на неё свой опрометчивый промах. Оказалось, днём ранее их двоих видели младшекурсники, а потом доложили, сложив облако дыма и то, что они вышли с интервалом всего в несколько минут. Предатели! Не уяснили ещё, как тут всё работает. Если б Машка знала, кто, нашла б и устроила тёмную, чтобы неповадно было залупаться на старших. Пускай и второкурсников всего-то, но!..

***

Она пришла ко времени разгребаться в библиотеке, против которой ничего не имела, но там был один искусствоведческий ассортимент и никакой нормальной истории или фантастики… Так что не особо та её интересовала. Мрачно поглядывая на библиотекаршу, которая заставила её, раз такая высоченная, доставать с верхних полок коробки с ещё не рассортированными книгами. Дав задание, библиотекарша ретировалась в самый конец зала, оставив Машку наедине с книжной пылью и учебниками по истории искусства. Горшенёва книги обожала, но преимущественно художественные и желательно приключенческие, ну и всякие исторические, можно, и архивные… а не вот эту академическую муть, поэтому особой радости, ковыряться в подобных томиках не испытывала. Однако дело есть дело. И её мрачная тайна того стоила. Потому Машка скорее сдула волосы со лба, грохнула коробку на пол и, взметнув облако серой пыли, уселась меж стеллажей, чтобы всё это разобрать и расставить. Быстрее начнёт — раньше выйдет. Нелюди, кто же таким студентов заставляет заниматься?!.. Хотя всё лучше, чем отмывать тот жуткий сральник. Так что повёзло ещё. Именно за такими мыслями, она не сразу услышала, что в библиотеку кто-то пришёл. Стало интересно, кто же так тянется к знаниям… Хотя, учитывая, что большую часть домашки нельзя было выполнить без использования учебного абонемента… То мог быть, кто угодно. И этот кто-то мог вдоволь позлорадствовать. И она выглянула, чуть отклонившись назад, сдавленно ойкнув, когда до неё всё же дошло. Паразит Князев собственной персоной!.. Машка не удержалась и упала на спину. Князев, общаясь с библиотекаршей, что-то услыхал (своими-то локаторами!) и обернулся на звук, но Машка резво подобрала себя с пола и скрылась, на заднице проехавшись глубже в книжные ряды. Ну стыдобища какая! Так опозориться! Она зарделась и стала ещё мрачнее, нахмурив брови так сердито, что между ними залегла недовольная морщинка. Некстати вспомнилось, что мама говорила не хмуриться так сильно, чтобы ранние морщины не исполосовали её лицо; но Машка огрызалась, что его уже ничего не испортит сильнее, чем есть. Вскоре послышались шаги. Горшенёва про себя надеялась, что Князев пришёл за какой-нибудь книжкой, но… Что-то ей подсказывало, что вовсе нет. Про него много толков разных ходило и один из них — это тот, что у Князева двенадцать двоек в аттестате. Разве нужны ему книжки?.. И правда. Шаги смолкли за спиной, но Машка и не подумала оборачиваться, упрямо и почти агрессивно перебирая стопку разложенных книг. Готовая, если что и перед ним отстаивать свою честь. Которую пока не отдавала ни разу. Малолетний рецидивист деликатно кашлянул, привлекая внимание, но Машка осталась холодна и неприступна. Хочет прощения — пусть заслужит. Ну и ещё Горшенёва чувствовала, как у нее ещё не до конца сошёл румянец за промах. Засмотрелась, видимо, раз потеряла бдительность и хлопнулась на спину, как морская черепашка, засучив лапками. — Слушай, не очень хорошо вышло как-то, — наконец подал голос рецидивист, а Машка хмыкнула, с нарочито бодрым интересом заглядываясь на обложку и стирая с неё толстый слой пыли. — Я не подумал, что тебя тоже вызовут. Горшенёва замерла на мгновение и обернулась через плечо, чтобы увидеть, как несчастный стоит, неловко касаясь рукой затылка и виновато скалясь. В ответ тоже захотелось улыбнуться и сказать, что она не в обиде, тем более, что так и было. Машка даже не лукавила: ну не умела она подолгу обижаться на нормальных людей. Странно только, что Князев в их число как-то затесался, ну да… Ладно. Куда жутче, что потом Горшенёва вспомнила свою улыбку, и как она выглядит в зеркале, да и поджала полные губы, вжав голову в плечи. — Ничего. Вышло, как вышло, — и вновь вернулась к своему занятию, подтянув ноги к груди. Но Князев деваться никуда не спешил, всё также стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, что нешибко-то вязалось с его хамоватым образом заправского ротозея, которому и море по колено. И тогда Машка скорчила рожу в пустоту. — Ты что-то ещё хочешь сказать? — может быть, излишне резко спросила она и тут же смутилась своего хамоватого тона, пожелав раствориться в воздухе, чувствуя страшную неловкость. Она ведь не хотела показаться недружелюбной бякой! А с Князевым и вовсе не прочь была бы пообщаться поближе, но так и не решилась бы подойти сама. Не знала отчего, ведь с парнями всегда корешилась с лёгкостью, а тут что-то стеснение сковало. И Машка, как никогда до, ощущала себя такой большой и неуклюжей кобылкой, что не могла перебороть себя и приблизиться на пушечный выстрел. До обидной дрожи было стыдно за то, что она значительно выше худенького и мелкого Андрея. А тут ещё и то, о чём подумал декан… Уши Горшенёвой заалели. Хорошо, что они у неё были не такие выдающиеся. — Вообще-то да, — Князев скинул пустой рюкзак, в котором сто процентов таскал только свою тетрадь, обошёл Машку и, подвинув к себе коробку ногой, тоже плюхнулся на пол, напротив неё. — Я помочь пришёл. Виноват по сути я, а разгребать будешь ты… Ты ведь Мишка, да? Слышал обращались к тебе так, а я, ну, ты, наверное, уже знаешь, Андрей, — и он приветливо улыбнулся, кажется, и вовсе не обратив внимания на скомканную хрен знает почему хмурость собеседницы. Собеседника. Машка знала, поэтому кивнула. И когда Князев Андрей протянул ей ладонь в знак официального знакомства, она не стала поправлять и говорить, что он ошибся на одну букву, а молча пожала в ответ. Однако Князев задержал её руку в своей дольше положенного. Горшенёва уже успела было испугаться невесть чего, как тот отпустил её, а после выдал с легким восхищением: — Ты играешь на гитаре?! Так, началась новая эра в жизни Машки Горшенёвой. Или точнее уже, наверное, Мишки Горшенёва.