Королевна и Шут

Увидал её глаза, Сразу понял: егоза. Я обалдел, похолодел, упал и умер. Ради этих глаз её Я готов пойти на всё, Я не совсем в здравом уме, я обезумел. КняZz – Стальные кандалы

Тот день в библиотеке оказался судьбоносным. Машка не любила разбрасываться столь громкими заявлениями, потому что с Судьбой шутить — это вам не шары по пляжу неспешно катать. Побывавший по гранту на какой-то крутой выставке препод по основам живописи заявил, что именно так и коротают свои деньки пенсионеры где-нибудь в солнечном Марселе или в Сент-Тропе. Горшенева была далека от петанка, как и от лазурного берега, но козырное название ей сразу понравилось. Она вообще-то любила вычленить из книги или из познавательного разговора что-то интересное и катать потом на языке, как конфету. А уж потом ввинтить это «познавательное» к месту (или не очень) и, как правило, мудрёное куда-нибудь, а лучше сразу пригвоздить собеседника своим знанием в области — это святое. В данном случае Машка почерпнула то с комедийного фильма о Жандармах… Ну, или она не помнила — точно уже. Кажется, там. Подобные хохмы в кино были ей по душе, а перед комиками вроде де Фюнеса она готова была снять несуществующую шляпу. А если понадобится — и съесть, или, как минимум, надкусить её без соли. Одна из зацепивших её тем в фильме — это заискивание перед начальством, дошедшее до абсурда. Верно, молвил Чацкий в «Горе от ума» от Грибоедова, служить бы рад — прислуживаться тошно… Как только Горшенева представляла, что её ждёт в будущем, которого хотели б для неё родители, так сразу с утроенным рвением пыталась выплыть с намеченной траектории. Ибо в наших реалиях лебезение перед начальством — это одно из весомых пунктов плана под названием «долгая, счастливая жизнь». Как там было?! Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и слегка придурковатый? Да, точно, приписывали это Петру Великому, но это не точно опять же. Ибо народная молва горазда и не на такое, она может молоть всякое разное — ей что в лоб, что по лбу — однох*йственноо. Надо бы сходить, историка поискать в коридоре да и попытать его на тему… Ежели не забудет Машка со всеми перипетиями в личной жизни, так сразу и отыщет для предметного разговора. На том и порешила. Вообще же она пока была занята. Чем — вы спросите? Ответим. Заплывом против течения. Да, бороться с судьбой — дело непростое. Но такие кадры, как Князев в заданный алгоритм уж точно не вписывались. Может, потому она так в него уцепилась оставшимися зубьями, а, быть может, и вопреки. Горшенёва не знала. Андрейка ненароком то и дело вгонял её в странное состояние душевных метаний. Вид при этом она имела крайне задумчивый и отрешенный. Но даже такая порхающая в своих мирах дивная птица, как наша Мария осознавала… Со стервою Судьбою, как и с любой практически дамой, фокусы плохи, а заискивать так вообще не стоит. Она та ещё шутиха, такие фортеля откалывает порой, что остаётся только многозначительно присвистнуть и сойти с рельсов на пути у этого многотонного состава. Она ж не Анна Каренина, ё-моё! Кому-то, может, показаться странным такое обилие классических литературных героев в её разрозненных мыслях, но Горшёнева любила читать. Всегда и везде. Книги уносили её в иные миры, где Машке не надо было напрягаться лишний раз в ожидании непонятно чего (вдруг нагрянет какая-нибудь задержанная фанбаза!), думать, как скрываться, чтобы оставить всё как было. Боль и слёзы там были только за героев, если автор был тем ещё гондоном, что страдал сам, заставлял и персонажей и сопереживающих им читателей. Одним словом, всё это в совокупности можно было в избытке отыскать в русской литературе. Некоторые книги вгоняли в диссонанс. В целом же, литература долгое время была исключительно мужским миром… Как и различные художества и скульптура, мать его етить. Это было заметно. Даже в любимых произведениях Кэрола и Льюиса прослеживалось отношение к женщинам в те уже в принципе просвещенные эпохи. Машку это бесило. Сильно так. До зубовного скрежетания. Ну, что это такое! На весь цикл о Средиземье одна Лютиэн, Галадриэль да Арвен с Эовин?! Правда, эти дамы были максимально эмансипированы, потому ладно… Прощаем. Но всё равно! Осадочек оставался. Ну или вот Шарлота Бронте — одна из немногих авторов-женщин. Но её произведение… Сейчас она про Джейн Эйр. Это ж ужасть какой-то. Хотя каноны, признаться, разбивало. Там ведь полюбили некрасивую и нищую. А Джейн Остин?! Ох… От мистера Дарси у Машки нервно дергался глаз. Но позицию самой Остин, которая так и осталась одна… Она уважала. Молодец, баба стойко стояла на своём до конца. Ещё была Олкотт и её маленькие женщины… Тут, конечно, опять разгонялась тема, что для женщины — один лишь путь к реализации себя в обществе — выйти замуж, но всё равно… Роман был пропитан силой духа и скорее понравился. Были ещё Унёсенные ветром Уитчелл. Там Скарлетт общество порицало всячески, но, по мнению Горшенёвой, та хоть и была порой дурой, но её несгибаемость и воля к жизни заслуживала всяческого уважения. Как и жилка предпринимательская. Из Скарлетт вышёл бы отличный предприниматель Нового Света, но, увы, она бабой родилась. Что Горшенёвой понравилось прямо сильно аж жуть, так это Франкенштейн Мэри Шелли… Вот это прямо да! Написанный на спор. Этот роман о «Современном Прометее» ей действительно нравился. Вообще, Машка любила гремучую смесь науки и ужастиков. Говорят, что высоко развитая наука для непритязательного разума вполне может сойти за магию. Короче, хочешь жить в мире волшебства, забей на физику! Точные науки ей, увы, не давались никогда. Как и естественные, но это не мешало, восхищаться ими и считать, что именно за развитием оных и стоит будущее. Фэнтези по типу миров «Меча и магии» ей, конечно, тоже заходили на ура, но научная фантастика и утопии с антиутопиями как-то начали привлекать поболее. В Истории же ей по-прежнему нравилось копаться, ибо та, скорее всего, развивается по спирали… Может, пригодиться короче. В целом же, необходимо отметить, что после той судьбоносной встречи, отнюдь не на Эльбе, а в библиотеке; Горшенёва и укрепилась окончательно в своём решении. Потому и после неё Маша, а ныне уж безоговорочно для всех (кроме родни, ей не втолкуешь, а также администрации училища, но той было глубоко пофигу) Миша, поняла (или понял?! Говорить о себе в мужском роде пока получалось, но с оговорками, на которые мало кто обращал внимание из-за того, что речь в силу отсутствия зубов была несколько невнятной на постоянной основе), что это была именно она — Судьба и не иначе. Князь оказался таким, каким она себе его представляла. То есть… Не то, чтобы она часто его представляла, зачем бы ей?.. Но, он действительно был таким, каким она его и раньше видела (сейчас бы сказали сталкерила) в художке, но исключительно издалека. Весёлым, лёгким на подъём и шальным, как пуля бандоса. Почему именно это сравнение прострелило голову, Машка сказать затруднялась, скорее, дело было в странных снах, что ей порой снились… Но сейчас не о них, не о той, наполненной взрывами, погонями, стрелками и беспредела жизни, готовой в любой момент оборваться и в которую, ну совершенно точно, она себя вписать не могла. Наверное. В тот раз этот клоун недоделанный закидал её такими историями, что Горшенёва, которая стала резко Горшком; могла только сверкать глазищами, хлопать ресницами и успевать утирать слёзы от беззвучного хохота, который душил её в библиотеке, в которой ни в коем разе нельзя было ржать, как резанной кобыле. Но Князев сам виноват! Совесть у него, видите ли, взыграла, припёрся помощничек. Смешил всё своё время пребывания на расстоянии вытянутой руки. И так это мастерски делал, что в итоге их выгнали к чёртовой матери, даже не позволив завершить начатое. Библиотекарша либо решила, что лучше самой всё сделать в спокойной тишине, чтоб глаз от нервного тика не дёргало, либо позвать более благонадёжных и исполнительных студентов в обмен на посулы выдать менее замызганные экземпляры; а то эти два кадра вот вообще не похожи на тех, кто может оперативно расставить книги и благополучно слинять домой. В тот день Машка и себе не призналась бы никогда, но она искренне желала, чтобы отработка не кончалась подольше, потому что, ну, когда у неё ещё выпадет такая возможность? Вот выйдет время их, а по сути её наказания, да и разойдутся они в разные стороны. Машка всей своей широкой, но съёженной от душивших комплексов душой верила, что вот Андрей, чуть пообщавшись; решит, будто бы она заурядная личность да исчезнет, только пятки сверкать будут, оставив только этот яркий отпечаток в её воспоминаниях. Ей невдомёк было, почему, остановившись у стены рядом с проходом в библиотеку, он посмотрел на неё пристально, улыбнулся и сказал: — У тебя… Харизматика такая выраженная, — и обвёл свою физиономию, с намёком на Машкину. Она же только захлопала ресницами, а потом нахмурилась сурово, скрывая то, как на самом деле опешила, совершенно не представляя, что на такое вообще отвечать. Да и следует ли. — Сам такой! — пробормотала Маша. Перенервничала — точно, ведь ничего обидного в том не было. Наоборот, порадоваться бы стоило, но Горшенёва, впервые в жизни услышав такое, внутренне обмерла и онемела, прижухла. Были б уши, как у псины, оказались бы прижатыми к голове. Даже отступила, выпустив колючки, а то мало ли… Что в продолжение услышит. Баба Яга тоже харизматичная, во! Но, пожалуй, слышать такое сравнение от этого конкретного штриха, она бы не хотела никогда. Но Князь, смеясь, схватил её за предплечье, останавливая: — Мих! Ладно тебе! Фактурная рожа — это для художника — находка! Это какой автопортрет можно забабахать, ух! Ну, не хочешь, давай я тебя нарисую! Эй! — заметив, что Мишка отшатнулся, Андрей выловил его, наступая и использовал последний аргумент: — Ну, давай я тебе комиксы покажу свои? И что мы с тобой раньше не общались-то, а?.. — и в этот момент Маша была полностью уверена, что с такой улыбкой Змий в райском саду предлагал Еве сожрать это клятое яблоко, из-за которого у человечества нынче сто и одна проблема нарисовалась. Она неуверенно кивнула, а неугомонный уже поволок её через весь коридор в какую-то из пустующих после пар аудиторию. Наверное, его настырность и стала судьбоносной, потому что стоило Князю открыть свою тетрадь, Машка всё для себя решила.

***

Попадание Князя в группу с бледным названием «Контора» оказалось делом времени. Шурик навострил уши ещё тогда, когда Машка стала без умолку трещать о некоем Андрее Князеве; который ныне занимал неприлично много места в упоительных разглагольствованиях подруги. И, может быть, Поручик действительно не просёк в чём фишка, но вот Шура всё осознал. Не сразу, да, потому что такого от Маши ожидать не мог, то есть, как… Меньше всего Горшенёва была подвержена веянию всяких этих ваших влюблённостей, а уж тем более (шёпотом) любовей. Не потому что она не была способна, нет! Балу был уверен, что эта душа полюбить может всё сущее, а потому что Машутка себя одёргивала, как бывает хозяин одёргивает любопытную собаку за поводок. Пусть сравнение не самое приглядное, но выглядело порой это именно так. Горшенёва себя зажимала в тиски, а переубедить эту упрямую ослицу у него не получалось, хоть ты тресни. Такое ощущение крепло внутри, будто она себя выдрессировать вознамерилась, чтобы… Чтобы что, а? — Шур, у него такие стихи, на самом деле! Ну правда! Закачаешься! Там и вурдалаки, и русалки, и лешие… Шур, ты слушаешь вообще?! — Машка поводила ему рукой перед носом; Балу встряхнул головой, отмахнувшись от настырных мыслей. — Вот какими стихотворениями нужно было привлекать твоё внимание, Мань? — за это Шурик и поплатился. Ругнувшись матом, Горшенёва толкнула его в плечо своей тяжёлой рукой да так, что тот вжался в валик изъеденного плесенью и молью дивана (с трудом опередив бомжей, они умыкнули это чудо-дивное с помойки да притащили в тот клоповник, что заменял им реп точку) боком. — Ты что такое несёшь, горемыка?! Чтоб ты понимал в этом, ё-моё! — вспыхнула Машка, возбужденно вскочив с диванчика. Набивающий ритм на барабанах Поручик бахнул в последний раз по звонкой тарелке, и в полуподвальном помещении воцарилась тишина. Нехорошая такая, да. — Вы чё? Не понимаете что ли? Я хочу его в группу привести, нам этого не хватает, пацаны! Андрюха — он нормальный, вменяемый парень, поэт купчинский, во! Слыхали? По-эт! — звонко засмеялась Машка, схватив со столика початую бутылку пива и в пару глотков выдув четверть. — Без обид, Шур, но текста у него, ё-моё, реально крутые! Очень крутые, понимаешь, да? — наклонилась она к Балу, который покачал головой. — Это всё замечательно, Машунь, — капитулируя, поднял руки он. — А от нас-то ты чего хочешь? — уже догадываясь, что услышит, решил всё же спросить Шурик; пока подруга ставила ногу на низенький держащийся, как и все вокруг на соплях столик, словно на грудь поверженному противнику, а затем и вовсе нависла над ним, как плакучая ива над прудом. — Ясно чего, Шур, выключай тупого, — дико улыбалась она, сверкая шальными глазами из-под нависшей чёлки. — Не говорите ему, что я баба. Балу с Поручиком переглянулись. И Горшенёва готова была поклясться, что увидела в том обмене львиную долю сомнения. — Маш, мы тебя, конечно, уважаем, — взял слово Шурик, дождавшись кивка Поручика, а потом вкрадчиво продолжил: — Но тебе не кажется, что это уже перебор? Закатив глаза, Машка разжалась, как пружина на изготовке у собравшегося десантироваться пилота истребителя. — Бл*дь! Ты прикалываешься, да?! — прорычала она, взмахнув руками и указав на себя. — Я хочу общаться на равных, ё-моё! Разве я так много прошу, ребят? Вы вообще представляете, как он на меня смотреть будет, если узнает, кто я на самом деле?! — Ну и как, Маш? Как на человека, Маш, — попытался донести простую истину Балу, только вот это повлекло за собой настоящий взрыв. Всё-таки Горшенёва была женщиной, а те и не на такое бывали способны. Особенно, в определенные фазы луны. Как оборотни, нах! Только что кровь не пили, а наоборот. — Как на уродку из кунсткамеры, бл*дь, Шур! Как вот ты, Пор! — огненный взгляд метнулся к Поручику, который вообще молчал, не влезая. — И не надо вот щас невинность из себя корчить! Скажи мне, что это не так?! Скажи, и я тебе в рожу дам за враньё! — Машка с грохотом поставила бутылку с пивом на стол, отчего тот рухнул, а оставшаяся жижа растеклась по полу и стенам, окропив руку. Шурик не иначе, как задницей почувствовал, что та собралась закатить рукава; чтобы разобраться, как умела с Щиголевым, который не то, чтоб этого не заслужил, но… Друзья всё-таки. А Машка себя сейчас не контролировала. На завтра пожалеет о содеянном. Поэтому поспешил переключить огонь на себя. — Что ты несёшь, дура?! — чуть повысив голос сказал он, тоже поднимаясь с места. Только толку это особого не возымело, ибо Горшенёва, даже несмотря на то, что сутулилась, была прилично выше. — Хватит, Маш. Хочешь приводить — приводи. Мы слова поперёк не скажем против твоего стихоплёта Купчинского, только смотри, чтобы это тебе самой боком не обернулось, — взглядом свирепой Машутки можно было испепелять или превращать в камень, но Балу стойко вынес этот напор. Он уже огнеупорным с ней сделался. Хотя Персей из него тот ещё… Хотя, если вспомнить историю происхождения Медузы… Ладно, о грустном и несправедливом не будем. Тут и в реальности этого дерьма навалом: — Мы тебе подыграем, хотя, я не стал бы этого делать, если б ты не была так повернута на всём этом… Что другой жизни и признавать не хочешь. Но учти, что ты втягиваешь нас в свою ложь, а когда он узнает… — Балу не дали договорить. — Он не узнает, если вы не проболтаетесь! — почти выкрикнула Маша, бессильно сжимая кулаки. И тут Шурик в какой раз уже убедился, какая она бывает наивная. Ему даже стало жаль этого незнакомого ещё парня из Купчино. И Машку жаль, что себя она принять никак не может. — Маш, ну поставь ты себя на его место! Как бы ты себя чувствовала, если бы узнала, что я, например, девчонка? Согласись, обманутой. Это нечестно, — предпринял ещё одну попытку Балу. Однако ему казалось, что он разговаривает со стеной. Глухой и толстой. — Но ты не девчонка! — с детской обидой в голосе звонко воскликнула она. Шурик тяжело вздохнул и потёр переносицу, грохнувшись обратно на диван, от которого поднялся столбик пыли. Нет, это решительно бесполезно. До Маши не докричаться, если она что-то вбила в свою буйную и упрямую голову. — Я понял. Он тебе понравился, и ты просто стес… — тишина сделалась мёртвой. Шурик не договорил, поразившись этой догадке настолько, что потерял дар речи и способность моргать. Он ошалело поднял поражённый взгляд на Горшенёву, которая застыла и поникла вся, только тёмные глаза полоснули жгучей обидой и горечью. — Ох, Машка, прости, — виновато прикусил губу Балунов, убедившись, что это, кажется, правда. — Груня (найденное в старой книге простое и приятное имя так им полюбилось, что порой Машку так и называли они с Пором), как же так… У неё заалели щёки от смущения и стыда, а Шурик захотел дать себе по роже, только вот остался недвижим. А что уж тут скажешь? Кажется, сам того не желая, он ткнул туда, где всё болело и нарывало. Или ещё не было признано. Что ещё хуже. Горшенёва насилу удержалась, чтобы не сплюнуть под ноги, шмыгнула носом, но не убежала, осталась стоять скалой. Мрачной, злой и расстроенной. О такие вот громады и разбиваются паруса надежд. Только вот виду пыталась не подать. — Вы со мной? — сцедила она, уставившись в пол. Поручик с Балу обменялись взглядами. Санёк беспомощно пожал плечами, секреты он хранить умел и не трепался почём зря. Шурик, впрочем, тоже, хотя не хотелось на себя вешать этот камень лжи. Только тут камень напоминал валун, а то и вовсе могильную плиту, зная Горшенёву. Но, каждый несёт тот крест, который ему по силам. Машка же не простит, если он сейчас же расскажет Князеву всё как есть, пусть лишь с благими намерениями, которыми вымощена дорога в ад. — Машк, всё тайное становится явным, — слабо и тихо предпринял Балу последнюю попытку, хотя уже знал, что услышит. Очевидно, тут Груня засунула себе уши в жопу. — Я больше спрашивать не буду. — С тобой… Миш, — раздался неуверенный хор голосов. Сашки переглянулись, им казалось, что они только что заключили сделку с дьяволицей.

***

Спустя время В конце второго курса у них началась копийная практика в Эрмитаже. Суть заключалась в том, чтобы (вот те нате хрен в томате, экая невидаль!) копировать шедевры мировой живописи, и Машка… Не сказать, чтобы была рада. Потому что пейзаж или натюрморт — это, пожалуйста, это она за милую душу намалевать могла. Пусть и не очень талантливо, зато старательно! Что там! Пару пятен на влажной акварельной бумаге, правильно подобранные цвета… С этим у неё проблем не было, ведь дальтонизмом Машка не страдала, и вообще слышала, что этим недугом обычно сражает мужиков. Ну хоть где-то обскакала она этих представителей рода хомо сапиенс, и на том спасибо, бл*. Могла вообще в абстракционисты податься — там бы и так сошло! А если рубить по чесноку, то походу за старательность её, наверное, ещё и держали. Ну или за ради показателя сохранности контингента. Потому что надо было быть глухо-слепо-немой, чтобы не замечать, как преподаватели кривили губы, глядя на выданные ей шЫдевры. А что могла поделать Горшенёва?.. Наблюдать за однокурсниками, у которых руки не из пятой точки растут; притом что все они (ну большая часть) оказалась в этой самой художке по собственному желанию, а не потому что миленький папенька запихнул, лишь бы штаны дома не просиживала без образования. А нахера, спрашивается, Машке такое образование сдалось?! Скажите на милость… люди добрые! Единственный плюс, который выявился на втором курсе, сейчас сидел с ней за одной партой и в ус не дул. То бишь ни усов, ни бороды, ни даже легкого пушка у Андрея на лице пока не наблюдалось. Вы не думайте, Горшенёва не специально столь пристально на его нижнюю часть хлебальника пялилась, а просто… Просто. Ну губы у него выразительные оказались. Вот порой и засматривалась, слушая, как Князева несёт. А так… Растительности на нём действительно почти не наблюдалось. Машка даже грешным делом подумывала, что в темноте да в переулке где-нить тонкого и звонкого Андрея за бабу проще принять, чем её. Ему она, конечно, свои мысли не озвучивала. Ибо за такое недолго и в пятак получить. А дрался Андрейка, вопреки наружности, неплохо. Наверное, жизнь Купчинских поэтов нельзя было назвать простой, да и авторитет во дворе, если ты художник и писака, надо зарабатывать грубой силой, а не побасёнками и картинками, как противный препод из художки трахает собаку, увы. И вот сейчас это самое чудо-юдище, которое сочетало в себе утонченную натуру с ну чисто гопнической, сидело, улетев в своих фантазиях куда-то в неведомые еб*ня. Точнее, согнувшись буквой «зю» над своей чудо-тетрадкой с текстами и рисунками, отгородившись рукой, как шлагбаумом от всего внешнего мира, самозабвенно творил на соседнем месте. Князь, етижи пассатижи. Раздосадованная Машка, вынужденная присутствовать на плановой консультации за пару дней до практики, скрещивала руки на груди, улавливала антенной какие-то обрывки слов руководителя и искренне надеялась; что Андрюха сейчас трудится на благо «Конторы», потому что иначе она его не простит, за то, что он кинул её в этой реальности одну, а сам, царь Горох, бл*, убежал в свою сказочную цивилизацию… Ах да… К слову про «Контору» и всем, что с ней связано. Именно сейчас Горшенёва начала на полном серьёзе задумываться над тем, чтобы и вправду свалить из художки с концами, чтобы пойти играть музыку, как и хотела, без вот этого вот унижения прилюдного. Ну, а кто любит ощущать себя лохом среди… ну ладно тоже не будущих Пикассо и Да Винчи, а в лучшем случае педагогов, рисовальщиков открыток, портретов на Арбате да реплик на продажу, а в худшем — искусствоведов и прочих крыс кабинетных, но, бл*дь?! Почто? Доколе можно? Вот укажут им на практике на шедеврище, на который и смотреть порою совестно из-за его звёздности, не то что рисовать, и чё делать?! Какой-нить Айвазовский там в гробу моторчиком от её вариации Девятого вала завертится. Потому что у неё это будет выглядеть, как… Человеки, тонущие в буре в стакане, но узревшие воочию, как их начинает жарить ещё и заревом не солнца… Учитываем криворукость! Заревом пожара! Как вам такая интерпретация, господа искусствоведы? Передёрнуло, верно?! Одно радовало. В группу Князя приняли хорошо. Машка, позабыв про свою беззубость, лыбилась во весь рот; когда Шурик лично убедился, что Андрюха не пуд изюма выжрал, а действительно могёт. Наверное, со стороны она выглядела, как гордая мама-львица, ну и плевать! Кто там говорил, что художники могут всю ночь… Да! Рисовать! — подтверждала Машка, когда Князь по утру трезвонил ей по домашнему телефону, чтобы рассказать про новый текст, который он накатал в пылу вдохновения и от перевозбуждения не мог уснуть, специально дожидаясь утра, чтобы можно было позвонить и не разбудить Маху и, что ещё страшнее, её строгого батю. То есть, конечно, звонил он Мишке. Поэтому теперь все звонки в квартире, как ниндзя, старалась поднять именно Машка. Однажды она была в душе, когда услышала заветную трель. Прямо так в мыле и выбежала. Чуть живой от сразившего его хохота, брат передал ей трубку… Кажется, он услышав «Мишка», решил, что собеседник просто оговорился и сказал, что та в душе. Андрей, по счастью, тоже принял эту информацию за оговорку. Сразу после Горшенёва поговорила с братом. Попросила его о том же, о чём и друзей. Ведь Лёха был вхож в их компанию и вообще… Тот поартачился, но, нехотя, согласился. Однако главная битва с родителями была впереди. Пока ей удавалось сохранять конспирацию, но вечно же она так прыгать не сможет. Ну, а пока Машка слушала в трубке зарифмованные строчки, улыбалась, привалившись затылком к стене, глаза её лучились совершенно детским восторгом. Мама, как-то проходя мимо, совсем уж понимающе и радостно разулыбалась; а Машка смутилась, уже предчувствуя, как она будет оправдываться, что всё не то, чем кажется, и вообще это она… — С другом, ма-а-ам! Татьяна Ивановна покивала, поулыбалась и, кажется, совсем не поверила, скрывшись в комнате. Наверное, отца хотела порадовать, потому что со своей светлой кожей Маша краснела так выразительно, что она порою хотела отключить это своё умение. Вместе со стыдом, да. Спасибо, хоть Лёха отнёсся с пониманием и не стал подозревать в таком позоре, этого бы Маша не вынесла и лопнула бы. Ну или этот мелкий прохвост сумел её убедить в отсутствие у него подозрений, что она втюрилась. В общем, так или иначе, а Князь вошёл в состав «Конторы», как разогретый нож в масло. Только вот было одно «но»… Маленькое, но довольно-таки заметное обстоятельство, которое всем мешало с Большой буквы. И нет, это не была буква «А» в имени, замененная на «И». Князь не умел играть на гитаре. Горшенёва ржала, как лошадь, наблюдая, как этот кадр пытается играть на выдуманных аккордах и петь свои побасёнки с совершенно дикими комбинациями, которые исполняла гитара в его руках. «Ё-моё, несчастная гитара»! — думала Машка, с совершенно серьёзным видом выслушивая мелодии, которые показывал Андрей, а потом смеялась взахлёб, повалившись спиной на диван. Князь, впрочем, был не из робких и не из обидчивых, потому как ржал вместе с ней, осознавая, что он творит. Ну неймётся человеку выдумать что-то своё, хлебом его не корми, дай чё-нить своё. Это, кстати, желание своего, в художке играло ему не на руку. Этой внезапно нарисовавшейся практикой (на самом деле учебный план был заготовлен и утвержден задолго до их поступления, просто из студентов и простых смертных его никто в глаза не видел. Можно было бы попросить в деканате, но кто из них, балбесов, станет таким заниматься?!) он тоже был недоволен, потому что придётся копировать чужое. В общем, к концу второго курса, что Машка, что Андрей, сходились во мнениях, что с этим надо что-то делать. Только вот они никак не могли придумать что. Андрей говорил, что ожидал от обучения немного другого. Раскрытия себя там, а проходилось рисовать горшки… — Князев, вам не интересно, что я говорю? — преподаватель вырвал Машку из потока мыслей. А вот Князев и ухом не повёл. Только кончик языка прикусил. Горшенёва уставилась на тощего низенького препода, у которого очки глаза увеличивали в несколько раз, а потом на Андрея. Да и не только она уставилась на Князева, а вся их группа, та её часть, которая не дрыхла нагло с открытыми, совершенно остекленевшими глазами, начала оборачиваться. Пришлось привалиться к Андрею плечом, толкнуть его, чтобы поднял рассеянный вопрошающий взгляд. Машка молчаливо кивнула на препода, а Князь понял, что стал объектом пристального внимания половины группы и преподавателя. — Повторите, пожалуйста, я не расслышал, — безукоризненно вежливо попросил Андрей, пока Машка, как хитрая лисица, пыталась скосить глаза так, чтобы рассмотреть, что он там накарябал. Ничего не удавалось. — А чем вы заняты? Может быть хотите поделиться с нами, нам тоже интересно, — и этот задохлик подошёл к их парте под не глохнувшие шепотки. — Позволите? — указал на тетрадку, да с таким выражением, что отказать, значило бы навлечь на себя кучу проблем. Вплоть до отчисления и упакования в сапоги. Это Машке армия не грозила, но Андрей-то не знал. И в аргументах, почему Мишке не стоит бросать учёбу, приводил и это. Горшенёва рассердилась на такое попрание личных границ и уже было открыла рот, чтобы ответить, как почувствовала, что Князь под партой наступил ей на ногу. Она с возмущением уставилась в его профиль, пока он заложил за ухо сточенный карандаш и спокойно протянул требуемую тетрадку. «Откуда взялось столько послушания и смирения?» — хотелось спросить Машке, но она замолчала и даже забыла про своё желание сунуть нос в его рисунок. Впрочем, это желание удовлетворил сам препод, который всей их группе, проснувшейся из-за прерванного бубнежа (тот действовал, как колыбельная, кто не верит, пусть сам проверит!), продемонстрировал… Её физиономию на пол-листа. — А вы, напомните-ка… — Горшенёв, — пробормотала Машка. Этот препод вёл у них год назад, тогда вышла неловкая ситуация, когда она едва не спалилась. Но это не считается! Да и будто помнит он их всех, как же… За семестр по полтыщи рож проходит! Хорошо, если к курсу четвертому-пятому запомнит, и то, если нагрузку у них выделят. Впрочем, кое-каких кадров было грешно не запомнить. — Похоже получилось, — прокомментировал тот совсем не по-преподавательски настырно. Счастье, что преподам в училище было решительно всё равно на то, кто она. Поправил молча в журнале буквы и без разницы, кто там, что там. В ведомостях на «лишние буковки» и в зачетке не обращали внимания, хотя ту Горшенёва ревностно носила сама, старосте не отдавала. За что и прослыла некоторой букой со странностями. Только вот и на это было начхать. Тут людей с прибабахом хватало. Были фрики и поярче. Их-то преподаватели и запоминали. А так хоть Горшком назовись… Ну или Наполеоном Бонапартом или кем-нибудь ещё. Этим Машке в художке нравилось. Не психушка, но рядом, му-ха-ха! Одногруппники поржали тогда над этой оговоркой по Фрейду, и забылось. Тут бытовало гораздо больше эпизодов, которые действительно оказались смешным и запоминающимися, которые поминались до сих пор, вот! А не те единичные случаи, что Мишку, уп-с, записали Машкой, мало ли че там в приёмной комиссии секретари намудрили. Посмеялись и забылось. Будто преподам заняться больше нечем, кроме как разузнавать настоящий пол студентиков, ха! Проблемы были лишь с физрой. Потому что назвалась пацаном — сдавай и их нормативы. Хоть она и не была кисейной барышней и вообще на бокс столько отходила, но, к примеру, с бегом у неё были проблемы. Так, Мишка и получил славу дохляка и три в зачётку. Хорошо, хоть у них плавания не было… Тогда бы пришлось злостно прогуливать, а такое выборочное не пришествие, наверняка бы вызвало своевременные вопросы. И Машка радовалась, но всё рано не отсвечивала, как грится… На матушку Анархию надейся, а сама не плошай. Ну не улыбалось ей стать рассекреченной. И если сначала это была, возможно, отчасти даже и вредность и протест, то теперь… Снежный ком, можно сказать начал свой долгий спуск по наклонной и вниз. И не то, чтоб ей было важно мнение хоть всего потока, но… «Важномнение» сидело по правую руку и говорило: — Станислав Александрович, я в художку для того и поступил, чтобы рисовать. А не учить, когда какой художник там великий пошёл в школу! Машка пялилась на невозмутимого Князя, приводящего, железные, в общем-то, аргументы. А действительно, зрит в корень Андрюха. Поступил рисовать, учиться этому, а в итоге, что? Получать замечания из-за рисунков же. Ну не комедия ли? «Трагикомедия, — думала Машка, когда тетрадку всё-таки конфисковали. Орать и спорить он не стал. Но пара острых словечек прозвучали, и теперь что препод, что сам Князь — видно было — затаили не смертную обиду, но злость друг на друга. — П*дорас!» — закончила мысль Горшенёва, проследив, куда плюгавый говнюк отнёс нетленку.

***

Консультация закончилась. Переговариваясь вполголоса, студенты стали подходить к преподавательскому столу, чтобы уточнить то, что недопоняли, в их числе (чужим среди своих) затесалась и Машка, встав в самый конец этой своеобразной очереди и невольно прислушиваясь к толкованиям вокруг. Народ считал, что Княже ей польстил в этом рисунке, несколько приукрасив реальность и добавив мужественности… Что ж, эти сволочи были правы. Но колотить их за это она не собиралась. Другие были сейчас приоритеты. — Мих, ты чего застрял? Идём? — поинтересовался Андрей, окликнув со спины. Он всеми силами пытался скорчить рожу: «Я не расстроен, у меня всё з*бись, удивись и подавись», но Машка-то знала, что это вовсе не так. Справедливость, ё-моё, должна восторжествовать! Поэтому она, не посвящая Князева в свои планы (как же ж не Наполеоновские-то, ёлки-моталки), сказала; что у неё остались вопросы и отослала Андрея дожидаться в буфет (ну тощий такой, что страшно, серьезно!). Конечно, она удумала спереть тетрадь. Ну кто ради друзей не пойдет на отчаянные маленькие глупости; чтобы порадовать, особенно, когда эти друзья вовсе не виноваты, что на них обозлились… И вообще портрет ей хотелось заграбастать себе. Что-то ей подсказывало, что намекни, и Князь ей его подарит. И это оказывается проще простого. Дождаться, когда все зададут свои глупые вопросы, подойти последней. Машка потрудилась придумать, чем отвлечь препода, и спросила по какой-такой форме должен быть готов отчет по практике. — Горшенёв, вам это прямо сейчас необходимо? — с сомнением и неохотой спросил он. «Горшенёв», состроив честные глаза, закивал. — Станислав Александрович, ну конечно! Вы представляете, чего я могу нагородить?! А вам оно надо? — искренне ужаснулась Машка. «Театралка по те плачет, да-а»! — про себя усмехалась она, стараясь ничем не выдать свою актёрскую игру. — Ну пойдёмте на кафедру, посмотрите пример, — поднялся тот и направился ко двери. А Машке только это и нужно было, она гибко перегнулась и, схватив тетрадку со стола, сунула её под футболку. И, натуралистично изображая человека, которому «вотпрямщас» необходимо подтянуть штаны, потому что на жопе им у него не сидится; она благополучно сп*здила Князеву тетрадку с порисульками-пописульками обратно. Негоже этому Чебурашке ходить хмурым. Тем более, кому как не ей знать о том, как эта девяностошестилистовая книжица на самом деле ему дорога. Видать, только Машка и знает. А не все вот эти вот невнятные художницы, вьющиеся вокруг него, как голуби над памятником дедушки Ленина. Вот чем и хорошо, что она не одна из очереди таких. Она (Машка замерла на секунду вспугнутым оленёнком), наверное, что-то да значит, раз среди множества и знакомцев и незнакомцев, Князь именно с ней всем этим делится. А вообще, сошлись они и не разбежались потому, что, как сам Андрей однажды обронил, что над шутками друг друга они смеются, а остальные этого не совсем понимают. — Не шарят они, Мих. — Квадратят, Княже. Так-то, ё-моё! Слыхал, Шурик?.. Уже у кафедры Машка с трудом дождалась препода, приплясывая, как на битом раскалённом стекле, перемешанном с гвоздями; и мельком посмотрев на хранящиеся работы предыдущих курсов, удрала, что только пятки и сверкали. Форму она даже не заметила, только посмеивалась гаденько себе под нос. А кто ей че сделает, а?! Князя, какого-то понурого, Горшенёва застала врасплох — то есть спускающимся по лестнице с парой пирожков в руках. Не удержавшись, налетела фурией сзади, лихо вытащив на ходу из-под футболки тетрадь, едва не снеся притом бинты с груди, и шлёпнула ею (тетрадкой, а не своим первым размером!) по впалой (как и положено мужику, бл*!) груди Андрея. В тот момент она даже не задумалась о том, что всю консультацию Князь-то её, оказывается, рисовал… Нет, фактически его, но это уже не так важно, об этом Машка подумает уже глубоким вечером, утыкаясь носом в стенку, а потом и в подушку, чтобы согнать тупую улыбку, которая, бл*дь, тоже входила в это понятие «харизматики»… Ну Княже, ху*жник! — Держи и больше не теряй! А пока замечает, как Андрей улыбается солнечно, спрашивая: — Как ты его?.. — Будешь много знать — рано состаришься! — рассмеялась Машка, позволив себе ненадолго задержать панибратски руку на чужих плечах, а потом отошла, ощутив грудью острое плечо. Мало ли чё там… Князь прочувствует лишнюю… Э-э, мякоть. Не, у мужиков и поболе первого размера бывают, но Махе-то откуда заиметь? Тощая ведь, как палка — ни жиринки, увы, сиськам вылезти — значит, против физиологии пойти, ну его нахер так тупо раскрыться. А то плакали нормальные отношения в группе, которая только свои первые шаги, как младенец делает… И вообще. Да вообще с Андреем отношения плакали. Ну, и плевать, что те у них такие вот… Её всё устраивает, правда! А что Шурка там понаговорил… Да откуда ему знать вообще, что Машка чувствует по этому поводу?! Друганы не нравятся, а Князь в доску свой. Так что отставить всё. Пусть сам себе борщи стирает и носки варит… Бл*дь! Совсем мозги попеклись с этими практиками и портретами, на которых она в Эрмитаже ещё ой, как насмотрится!.. Но не на свой же! Он, там у Князя в портфеле… Как бы было проще будь Машка реально Мишкой, таким как тот изобразил, польстив ей. Кажется, насчет практики она это произнесла вслух, потому как Андрей активизировался и согласно закивал. — Я вот смотрю, Мих, фигня какая-то тут. Никакой свободы в творчестве. Ещё и практика эта. Срисовывать это всё чужое, чтобы своему научиться?.. А толку? — размышлял Андрей, пока они проходили мимо кабинки охранника. — Я ещё понимаю там, взять и изобразить известное произведение в ином стиле, так нет же! Просто реплику создать! Че им потом надо кому-то это дело сбыть, что ли?! Машка активно кивала, как шарнирная кукла. Ну, а что тут еще сказать, если она была со всем согласна? Андрей надкусил один пирожок, второй бездумно протянул ей. Вот те и веселей дорога, без друзей чуть-чуть, а с друзьями много. И она, вгрызшись в печёное тесто, рассказала Князю, что по той же причине не пошла в филармонию какую. Даже страшно представить, какие бы распри там начались, когда Машка начала бы барагозить на Баха их святого или еще кого. Не, вы не подумайте, к этим уже столетия и столетия покойникам претензий у неё не было. В своё время эти люди тоже были новаторами и привнесли в этот мир нестареющую и неубиваемую музыку, которую Машка слушала всё детство. Ведь мама — учительница музыки, и их дом всегда напоминал собой музыкальную шкатулку, которую Татьяна Ивановна заводила будто бы волшебным ключиком. — Те люди, которые будут ей учиться, тоже нужны, конечно, ё-моё! Иначе, кто будет играть живую настоящую музыку? Запись — эт уже не то, понимаешь, да? Люди звука не поймут, энергию не почувствуют — это всё искусственное, мёртвое, понимаешь? — продолжала рассуждать Горшенёва, попутно жуя, потому что Князь вдруг очень внимательно слушал. — Только это не я буду. Мне, на самом деле, своего хочется… Вот ты понимаешь меня, Андрюх, — вздохнула Маша, потупившись и пиная тротуар. Князь — чёртов манипулятор! Идет, блин, слушает так благодарно, будто она истины прописные затирает забесплатно; и смотрит ещё этим своим взглядом, которым голодающие в рот заглядывают! Хотя жует свой повидловый пирожок. Ему так и лишнего недолго сболтнуть, нужно за языком следить внимательнее. Мысли эти неприятно потревожили Машу. Она даже подзабыла то, почему они вообще затеяли этот беспредметный разговор. Такими ударными темпами Горшенёва вскорости начнёт пинять на паранойю. — Ты раньше не рассказывал этого, — задумчиво протянул он. — А как ты тут вообще оказался? Ты извини, Мишк, но не выглядишь, как тот, кто любит рисовать, — Машка его легко толкнула плечом. — Не-не, Мих, ну правда не в обиду! — разулыбался он. Впрочем, Горшенёва и сама повеселела. — На передержке! — дерзко заявила она. — Лучше поведай, какими судьбами из реставрации, Андрюх. Маляр, ё-моё! В шутку они начали бороться. В какой-то момент Андрей отбежал в сторону, чтобы подобрать подвернувшуюся, не очень толстую палку. Затем выставил коленку и хряснул ею себя по ноге, разломив таким варварским образом на две части. Одну оставил себе, вторую кинул Машке. — Защищайтесь, сударь! — должно было выйти грозно, но как бы не так. Кажется, теперь у неё в кои-то веки появился шанс поиграть в Мушкетеров, не будучи Миледи. Кто б ещё сказал, что это постигнет её на пороге взрослой, но пока не такой скучной и правильной, как у родителей жизни. Прохожие на них оборачивались, кто-то неодобрительно, кто-то с улыбкой. Машка же, давно дожевавшая свой пирожок, приняла вызов с большой охотой и ринулась в бой. Бедняга Князь, нагруженный своей тетрадкой и беспонтовым пирожком (есть надо было, а не клювом щелкать!), позиции тоже не сдавал, размахивая палкой на манер клинка. — Я отстоять всегда сумею своё достоинство и честь! — высокопарно декламировал Князь таким голосом, что ему б да на сцену! И плащик голубой с крестом и лилией на плечи… Вылитый… Тут Горшенёва задумалась: гасконец или герой-любовник?! А что проку… Оба хитрецы! В один момент Машке прилетело палкой по макушке. И она, несколько контуженная, вместо того, чтобы отступить, с криком дикой Амазонки, бросилась вперёд и, повалив Андрея, победно оседлала тщетно затрепетавшего под ней бедолагу. Затем, плотоядно усмехнувшись, Горшенёва взяла и ткнула ему отнятым пирожком в губы, которые разомкнулись и позволили себя заткнуть. Вот так-то! Когда Князев с трудом дожевал, они, не сговариваясь, звонко засмеялись, но, валяться посередине улицы днем не самая хорошая идея. Поэтому Машка расторопно вскочила на ноги и, ничтоже не сомневаясь, подала крепкую ладонь Андрею да и подняла его, дёрнув на себя такую тросточку. Хотя кости тоже весят, поэтому Горшенёва забавно скользнула ступнями по земле. Свой путь они продолжили, громко ржа, переговариваясь и обсуждая дальнейшие планы. В ответ на прозвучавшее откровение Князь поведал, что год назад провалил экзамены в художку. Думал, говорит, даже в слесарку пойти, но мама оформила документы в реставрационку, спасая отечественное слесарное дело. И ниче, как оказалось, Княже не зэк. Это он в деревне Голубково гостил у бабушки, вшей привёз, пришлось обриться. Всё равно шевелюра быстро отросла, что её беречь?.. Они так хорошо разговорились, что в результате Машка, стесняясь и зажимаясь, всё же рассказала, что отец ее засунул в художку по причине того, лишь бы она не осталась тунеядцем, чтоб соседи не смотрели с осуждением, а родственникам не было стыдно рассказывать на семейных встречах, что она сидит на шее у родителей и бездельничает. Горшенёва ждала, что Князь её на смех подымет, а тот с пониманием кивнул. Вспомнив, что у кого-то двенадцать двоек в аттестате, Машутку попустило. — Да ладно тебе, Мих, я всё понимаю. Есть возможность, почему нет-то? Хорошо, что отец пристроил, а то, кто знает… Ну что ты кривишься? Ищи плюсы! Мы, вон, познакомились, круто же, — подбодрил Андрей. — Круто, Андрюх, очень. Но это, знаешь, судьба. Понимаешь, да? — Фаталист ты, оказывается, Мих. — Называй, как хочешь. Но я про то, что мы б встретились всё равно. Сечешь, да? — она загадочно щелкнула пальцами. Вот в фокусники тоже можно было пойти, но разве ж отец бы отпустил?! — А если нет? — упорствовал Андрей. — Обосрал тебя дед, Княже! Ну как нет, если б встретились, ё-моё! Это ты глупость какую-то сморозил, — буркнула Машка, просто не желая такого воспринимать. К хорошему быстро привыкаешь, да?.. — Мих, ну как бы мы пересеклись? Я маляр, ты, вот… Артист. Я б тебя в лучшем случае когда-нибудь по телевизору бы увидел, — улыбнулся Князь, пока Горшенёва нахмурилась. — Я не знаю, как, но уверен, что встретились бы. Запомни, Андрей, это не просто так на самом деле, нас тысячи услышат, вот увидишь! — одухотворенно вещала Машка, которая и не задумывалась сейчас, кого именно услышат эти самые тысячи. Горшенёву или Горшенёва?! Важный, знаете ли нюанс… Князь вздохнул. Ему хотелось в это верить. — А знаешь, Миш… Надо валить из этой художки, прав ты. Ничему тут не научат, мы только время потеряем, пока копировать чужое будем. На своё сил не останется. Только, — он почесал в затылке. — Чую, заметут нас всё равно на срочную… Ну, так ведь в любом случае же да?! Лучше раньше, наверное, как думаешь?! Пока, ну, мы это не раскрутились особо… А, Мих? Горшенёва же и не знала, что на это ответить. Поэтому сдавленно кивнула. Наверное, придется солгать что-то про сколиоз или плоскостопие какое… И ждать потом Княже. Смешно-то как. Ждать, будто она его девушка. Ещё и письма, наверное, писать, м-м? Ну, да как без них… Она ж иначе чокнется тут… Думать про это не хотелось вообще.

***

На практику с группой они пришли, заведомо зная, что это последние недели для них в художке. Обоюдно было принято решение оставить напоследок о себе «хорошее», а главное — яркое впечатление. Да даже не столько его, сколько просто повеселиться перед тем, как они с голыми жопами уйдут в жизнь и панк-рок. Ведь глупо было полагать, что родители такое решение поддержат и продолжат их обеспечивать. Хотя у Андрея были какие-то смутные надежды, которые тот предпочитал не высказывать при виде воинственно настроенного Мишки. Пока студенты гуськом следовали за провожатым в мир искусства, Андрей с Машкой перешёптывались о насущном. Князь, в отличие от неё, уже активно искал подработку. Сперва заглядывался на то, чтоб малевать афиши, потом, получив пару отповедей на собеседованиях, спустился с небес на землю. И, как не иронично, договорился подрядиться на малярные работы. Отчего ушёл, к тому пришёл, как грится. Горшенёва напросилась к нему, прикинув, что струны надо на что-то покупать, как и платить гроши за тот клоповник, что они арендовали по великому знакомству едва ли не за ящик пива в месяц… Да и кистью махать её в художке научили, ха-ха! И Князь, если что, подскажет тонкости малярного мастерства, вот в ком-в ком, а в этом товарище она была уверена. Андрюха её… Его не бросит в беде и незнании, как правильно махать палкой с валиком на конце. В редкие минуты молчания они крутили головами по сторонам, заглядываясь на образчики настоящего, высокого искусства. Князь тихонько сетовал на то, что, мол, поэтому и не поступил в первый раз. Комиссии подавай сразу Боттичелли или Ван Гога (справедливости ради Винсент умер никому так почти и неизвестный, так что не надо тут бухтеть!), а не какого-то там Андрея Князева непонятного без вереницы именитых художников в роду. Неименитый вот имелся, но что проку, а?! Машка, конечно, со свойственным ей пылом возмущалась и отвечала, что сидят там слепые кроты. Потому что не ведала она, как можно не замечать, какие у него работы самобытные!.. И вообще… Подумаешь, двенадцать двоек! Ему, что химия аль физика нужна, чтоб рисовать хорошо, а?! Максимум чего надо — это, чтоб кое-как автограф на холсте поставить сумел да и то можно какой-нибудь кодовый петроглиф (или как его там!) придумать! Князь скалился смущённо, а Машка, не сразу считывая это, продолжала. Зато потом, когда до неё дошло, почему это Андрейка забавно краснел ушами, она заткнулась, прокашлявшись. Как неловко-то, ё-моё. Врать не могла, а правда была такая яркая, что слепила. И прятать её — всё равно, что засунуть лампочку из маяка в холщовый мешок — толку ноль. К тому моменту Машка уже начала учить его играть на гитаре. Первый раз опрометчиво при Балу и Поручике, которые, стоило ей ненарочно поднять взгляд, тут же старательно делали вид, что усиленно пялятся в пол, стены, в… да в куда угодно, только не на Машку рядом с Князем, который с лёгкостью схватывал, что это такое — аккорды и как их зажимать на ладах её дорогой акустики. Потом «занятия» стали индивидуальными, потому что Горшенёва больше нервировалась и не могла сосредоточиться при друзьях, которые… Да чтоб их! Всегда Машка была до одури тактильной, никогда не брезговала чужими прикосновениями, но со временем она стала этого избегать. На секции бокса Маша стольких пацанов перещупала во время спаррингов, что многим её знакомицам (у которых день пятисотого х*я уже как лет десять назад минул, ха!) и не снилось в самых смелых эротических снах. Только характер прикосновений разнился, но суть, получается, та же. А вот с Князем было боязно… Да только как не забываться, когда Андрей барэ зажать не может, и пальцы у него чуть ли не в косу завязываются?! Машка закатывала глаза, сопела, стонала от бессилия и подсаживалась ближе, почти за его спину, почти замыкая между собственных острых коленок, чтобы подсобить с той стороны, с которой сподручнее Андрею. Но это тогда, когда демонстрации и слов не хватало. А так Горшенёва… Помните, да? Держала марку и не рыпалась. А то как-то пришло к ней понимание, что между ног у неё… Как бы это так сказать-то покорректнее?.. Подозрительно гладко. И речь не про растительность на теле, которой тоже, бл*дь, катастрофически недоставало, чтобы казаться более мужиковатой, а в плане, что безрельефно. Ну что ж, наступила эра носков в трусах. Смешно? А вот Машке не очень. Это ж надо вечно параноить, следя за получившимся комком, чтобы вдруг не вышло: — Пацаны, у Михи х*й отстегнулся! От одной формулировки удавиться можно, если честно. Приходилось исхитряться и овладевать навыком шитья, чтобы всю эту половую радость надежно фиксировать на месте. Не на трусах, бл*дь. А на изнанке штанов. Сколько она ниток попортила и дырок в тех наделала… Ещё и стирать теперь приходилось и гладить самой, потому как маму б удар хватил! Черт бы побрал всё это, ёб*ный рот. Почему она сразу не родилась мужиком?! В общем, к чему она это всё размышление повела. А к тому, что группа «Контора» встала на распутье. Далее либо пан, либо пропал, всё или ничего. Практика — последний перевалочный пункт. Ни Машка-Мишка, ни Андрей более в художке протирать штаны были не намерены. На фиг, на фиг, на фиг через левое плечо. Никаких перспектив и просветов не предвиделось. К тому же бесценное время эта беспредметная учёба отнимала. Сиди, карябай картинки, как принтер. Руку набивай на мастерство, когда эти же руки просили гитары, а не кистей. Ну, у неё во всяком случае… Порой Машу посещали мысли, что тянет она Князева куда-то не туда… Что тот вообще-то и хотел быть именно художником, пока её не встретил. Что нихрена страшного — помучается ещё пару лет да авось куда пристроится тихонько в укромном уголочке картинки свои рисовать. Может, если повезёт, то и для журнала с почти таким же названием… А что? Карикатуры — точно его профиль… Но всё это пустые мечты. В реальности даже настоящему таланту пробиться было сложно. А тут… Они всё-таки вместе. А когда ты не один, а вас много, как-то сразу полегче становится. Есть ощущение крепкого плеча рядом и желание стать таким же крепким плечом, опорой для кого-то. К тому же… Машка ведь не отбирает у него кисти?! Пусть себе рисует сколь душе угодно… Андрей это и без художки прекрасно умеет, пусть своим дипломом подотрутся. Пока они шли, Андрей всё спрашивал на разные лады: — Мих, а почему всё-таки именно художка? — Я ж тебе объяснял уже, ё-мое! — несколько рассердилась Машка. — Да не про то я, Горшок, — щурился Андрей. И таким взглядом смотрел, что хотелось непременно прикрыться, будто он её, как рентген просвечивал до костей вместе со всеми лишними-для-мужика-жирами и носочным червяком в штанах. — Рисовать любишь? Без обид, Миш, но так каждый второй рисует, карандаш то есть в руках держать умеет. Если батя мог, то почему куда поприличнее не порекомендовал? И Машка понимала, что спрашивает он из простого любопытства, а не из умысла подковырнуть или найти за что зацепиться и тянуть; как клубок пряжи, разматывая её по фактам, но всё равно было не по себе. А какой ответ мог быть у Горшенёвой, когда она сама толком не знала? Так вышло. Случайность. Но случайности, как известно — нити… А те переплетаются. Довольна, да, Грунь? И что теперь с этой вязью делать-то, а? — Судьба, Андрюх, понимаешь, да? — вновь повторила она тоже, что и совсем недавно, да и улыбнулась тепло, а Князев ей в ответ. — Вот шаг влево, шаг вправо и не встретились бы, действительно, получается — судьба. Твоя одногруппница могла и не вылететь, а на освободившееся место могли и кого… — Князев чуть виновато усмехнулся, будто бы он такого исхода также страстно, как и Машка не желал. А, может быть, и вправду не желал. От этого в животе у Маши стало щекотно, будто её изнутри погладили. — Поприличнее пригласить, а не маляра с двенадцатью двойками. Ну, а тебя батя мог вообще в военку какую спихнуть или вовсе заставить в школе доучиваться, — они шли плечом к плечу, повернув друг к другу головы и Машутка сутулилась сильнее, лишь бы притереться тонким твердым плечом плотнее. Сама она этого не замечала, но к Андрею всегда льнула, словно кошка, вопреки здравому смыслу. Но Князь не противился и против ничего не имел. Маше хотелось считать, что это так. А к концу года-то тот вытянулся немного. Пора уже. А то, считай, по шестнадцать лет им уже… Зато она, кажется, в росте остановилась. Хотя, Машка и не замерялась давно, вдруг и у неё к ста девяносто уже накапало?.. Впрочем, ну её болтанку такую. На том и порешили, что это всё — это проделки Судьбы-шутовки.

***

Через задницу всё пошло в кратчайшие сроки, но Машка с Андреем иного и не ждали. Это «через задницу», по секрету, они и устроили. Конечно, не в первый день! Они ведь личности воспитанные, питерцы, как-никак, но вот на следующий день пошли шалить. Перед этим побывали в фондохранилище, в святая святых, где ни фотографировать, ни срисовывать нельзя, потому что экспонаты оттуда ещё не были разобраны. И то ли не были отреставрированы мастерами, чтобы эти сплошь и рядом достояния могли стать общественными, то ли что-то ещё, но эксклюзивность всего мероприятия Князь с Махой заценили. Выглядит, как таинство, правда?.. Тупое сравнение, но зато ёмкое, хоть и пованивает ладаном. За бесплатно пялиться на картины Машке нравилось. Как, впрочем, и есть. Но со вторым дела обстояли не так фривольно, как с первым. Дома она в последнее время стала только ночевать. Не выдерживала скандалов с отцом и укоров матери. Потому и питалась тем, что мать оставила для неё в холодильнике… Денег ей отец перестал выделять. В столовке не отобедаешь особо. Мать подкидывала, но редко. Тоже считала, что хоть голод блудную дочь должен к дому прибить… Потому столовалась порой Машка в гостях. Ну, там у Балу или Пора. У них, правда, тоже особо разжиться было нечем, но и то… К Андрею заявляться она по первости робела, но однажды, забредя и учуяв аромат борща, плюнула на все приличия. Теперь было понятно чего это Князь вечно так на обед торопится да и из дома его особо не выковырнешь… Пожрать-то тот весьма любил. Ну да ладно. Всё это не беда. Поел — зашибись, не поел — тоже зашибись. У них, конечно, пища — это не святой дух, но эквивалентный ему дух идеологический, а энтузиазма творить веселые глупости хоть отбавляй. Тем более, что «назвался панком, живи х*во». Особенное удовольствие, конечно, приносило строить из себя непробиваемых тупиц, при этом переглядываясь лукаво и озорно. Стереотипы про панков от панков?.. Пф-ф, как два пальца обоссать. Хотя Машке это и проблематично в силу физиологии. Возможно, вскорости именно этим своим поведением они и стали раздражать окружающих. Не только тем, что строили из себя тупого и ещё более тупого, а потому что два дебила — это сила. Как раз вырисовывая мелованную физиономию одной из красавиц позднего Ренессанса, прикусив кончик языка клычком и согнувшись над планшетом, Машка выдала: — Будто дышать им не дает чужое счастье… Ё-моё! — со вкусом добавила она, когда поняла, что нифига ей не нравится то, что получается на растянутой бумаге. Князь, до этого прикрывший один глаз и выставивший вперёд руку с карандашом, чтобы прикинуть пропорции, отвлёкся от своего увлекательнейшего занятия и повернулся к ней. — Что ты сказал? — спросил он с интересом. — М-м? — рассеянно протянула она, покусывая кожицу на внутренней стороне щеки, а потом обратила внимание на Андрея, уж больно выжидательной выдалась пауза. — Не получается, говорю, ниче, — пожаловалась она. — Ну глянь, че это? Жертва кровосмесительной брачной политики Габсбургов какая-то… И она повернула свой «шэдэвр-р» лицевой стороной к Князю, который подался вперед, а потом прикрыл рот кулаком, поймав в ладонь смешок. — Ну ты сам себя превзошёл, Мих, — беззвучно захлопал в ладоши Князь. По Машке же видно было, что для этого она не приложила никаких усилий, поэтому её губы растянула усмешка. Ну сразу видно на чем они сошлись — юмор сближает людей. У Горшенёвой тут же поднялось настроение. Неиронично нравилось ей веселить Андрея, потому что знала, что он никогда из зла не посмеется над ней… Ним. Но это и не важно. Князь, он свой, а, как говорится — не сри там, где ешь. Им ещё в одной группе играть, а с испорченными отношениями — это тяжеловато провернуть. И уж очень вряд ли Андрюха стал бы из расчета лебезить. Не такой он. Так что пусть уж режет свою правду-матку… Зато она на гитаре играет лучше, вот так, да! Именно поэтому Машка улыбалась, пока живая голова Князя нависала рядом и никуда не девалась, разглядывая картинку. Из этого зала на время вышел караулящий студентиков препод, поэтому меж неровных рядов (уж кто как себе место выбрал. Машка с Андреем, как всегда расположились на галёрке, потому что на зрение не жаловались) поднялись шепотки. Как говорится, первый закон Джунгле… шараги — препод из аудитории вон, тишину — долой! Правда, сейчас они были как бы в одном из самых величественных и богатых музеев мира… Где, если представить, что творилось в прошлом, ей ещё и историку в душе, становилось тяжело дышать. — А давай уже пошалим? — заговорщицким тоном того ещё Карлсона предложила она. Достали её эти порисульки… Раньше сядешь, раньше выйдешь! Также и тут, чем скорее они коронно пошутят, тем быстрее наступит желанная свобода. Главное, чтоб Андрей не успел передумать и соскочить. А то вон, как размалевался… И кого это он изобразил вместо заданного? Явно ведь не Веласкеса шут, а какой-то… На Маху-Миху похожий, подмигивающий ещё! Горшенёва чуть отшатнулась, убедив себя, что надышалась… Вот соседи маслом на холсте рисуют, олифой косяки подтирают — воняет, хоть топор вещай! — А давай! — подмигивая, соглашается Князь, и от сердца у неё чуть отлегает. Всё-таки не передумал с ней идти по одной дороге…