Королевна и Шут

У тихого пруда она гулять любила, За нею наблюдал я с дуба каждый день. Я чувствовал, что к ней в моем сердце что-то было, И это с каждым днём становилось всё сильней. И ничего на свете не было чудесней, Как радоваться ей, любить и тосковать, И, прячась за листвой, тихо слушать её песни, И иногда чуть-чуть осторожно подпевать. Король и Шут – Наблюдатель

На следующее утро Машка проснулась разбитая и облачённая в футболку, мало того, что вывернутую швами наружу, так и одетую на неё задом-наперёд. Воспоминания минувшего ночера были какими-то смутными. Груня попыталась было напрячься и припомнить, что же было после того, как она нахлебалась ядрёного ерша, но всё окончилось сильным приступом головной боли, а ещё болело в… Бл*дь! Месячные ведь ещё не скоро, так какого же хрена лёгкая ноющая боль доставуче теплится в самом низу живота и между ног? Но делать нечего. Не к повитухе же какой-нибудь местной Горшенёвой переться под покровом ночи, верно? Это ночь ждать ещё надо! Короче, решает та пока никуда не обращаться, а перетерпеть — может, само пройдёт. И в самом деле после того, как она немного полежала без движения, как мантру повторяя, что вчера ничего непоправимого не произошло; боль всё же затухла, превратившись в легкий дискомфорт при резких движениях. Тогда Машку попустило, однако воспоминания из вчерашнего вечера возвращаться не спешили. В котелке ошметками нарезанной капусты (судя по запаху — бабушка Андрея варила щи!) плавали какие-то совершенно дикие обрывки мыслей, чувств, что сплелись в гремучий супчик из отчаяния, удовольствия и хмельного бреда. М-м, а покушать, вопреки похмелью, она б не отказалась… Потом в голову вбился особенно сочный фрагмент, и Горшенёва скривилась, будто уже отхлебнула кислятинки. Да ну, быть того не может! Точно всё померещилось или… Приснилось! Ну точно, приснилось и никак иначе, ведь в жизни такого не бывает, правда?.. Чтоб после бухаловки память так здорово, а главное — выборочно обрубало?.. Груня для себя решила, что всё завершилось стаканами водки с пивом, распитыми после небольшого «концерта» вон с теми ребятами, которые показались ей весьма ничего. Так может, это они Машку и оприходовали, что теперь между ног болит?.. Вот те и и колхозный панк… Горшенёва похолодела, осознав, что теперь навеки получит аллергию на Клинских. Она подорвалась и начала, как в бреду шарить руками по телу, осматривать бледную кожу на предмет синяков и ещё каких отметин, но как бы не так! Ни единого синяка — всё чисто, даже на внутренней стороне бёдер. А Машка была уверена, что если бы с ней чего насильно удумали делать, то она бы без боя и драки не отдалась бы даже будучи вусмерть пьяной! Но ведь и выпила Груня не так уж, чтобы и много… Иначе б совсем по-другому жбан раскалывался и жрать бы точно не хотелось… Она б оккупировала дырку в сельском туалете и снова увидела бы, как выглядит покидающая тело желчь. Жаль, не придурь! Так что вариант с теми пацанами не катит. Хрень какая-то! Зато вот грудь, слишком отчего-то чувствительная, говорила ей совсем другое. Что больно ей точно не было и против она не была… Так кто бы дал ей возможность пересмотреть запись прошедшего дня, а главное — ночи?! Машка в предрассветной мгле покосилась на Князя, который сладко спал и о всяком не думал. Хотя приспущенные с поясницы шорты (ведь лежал засранец на животе и оценить его состояние с иного ракурса не представлялось возможным, увы) и выглядели весьма подозрительно. Да и не пялиться было проблематично, уж больно соблазнительно это всё выглядело… И подозрительно. Она что вчера стала свидетельницей его бурной ночи? Фу, гадость какая… А где тогда дама? Испарилась — упорхнула в отчий дом, чтоб не шокировать родичей полуночными похождениями?! Похоже на правду… Но Горшенёва-то здесь причём?! Или она нашла себе приключений в другом месте, а затем прибрела сюда на автопилоте, когда всё было кончено? Легла до куда доползла и тут же вырубилась?! А теперь вот пялилась?! Но Машка себя грубо одёрнула и, бурча что-то уничижительное про «соблазнительность» чужой жопы, выползла из какого-то хрена Андреевой койки. Поглядела ещё немного на блаженно роняющего слюни на матрас друга и вышла на улицу, направившись к бочке, из которой поливали помидоры. Не мелочась, она засунула туда башку, чтобы освежиться, и только тогда почувствовала себя немного получше. Хотя рожу, очевидно, стянул отёк, а между ног было натёрто, так что ходила Груня несколько нараскоряку. Надо вообще было придумать вразумительную отговорку, почему это на дискотеке веселился Андрей, а в итоге с похмелья оба. Либо же не придумывать, а как-нибудь протрезветь. Именно поэтому Машка решила больше пока не ложиться, а окончательно выгнать сонливость из своего организма. Для того пошла к самому колодцу… Несколько минут постояла над ним, раздумывая топиться или нет. Потом решила, что это будет означать признать победу попсы, и, поработав руками, вытянула ведро ледяной воды. С трудом дотащила то до кустов, где безжалостно окатила себя холодной водой. После чего, дрожа тонким мерзлявым телом, быстро оделась, стараясь не рассматривать себя… На сей раз, решив, что от утреннего холода у неё всё и так ужалось, Горшенёва не стала пока трогать грудь, слишком уж та чувствительная сегодня, а бинт принесёт один дискомфорт. А потом она долго-долго курила и, сидя на ступеньках, пускала сизый дымок в пыльно-сиреневое небо. Краем уха Груня прислушивалась, как внутри хлопочет давно ставшая бабушка Андрея. Она заметила, что пожилые без всяких будильников просыпаются ни свет, ни заря. Машка лишь надеялась, что та ничего не видела и не слышала… А если и слышала, то на её счет не записала. От этих мыслей Горшенёва начинала всё больше нервничать и делать более глубокие затяжки, дрожа всем телом от утренней прохлады и колодезной водицы. Что ж взбодриться получилось, но вот высохнуть в лучах пока ещё ласкового солнышка, а уж тем более забыться… Увы, не получалось никак убедить себя забыть порнушный сон с Князем и самой собой в главных ролях, который такой хернёй точно бы заниматься не стал. Ну неужели, если бы у них, действительно, что-то случилось, он бы смог так сладко спать и ухом не повести? Да ну глупости какие-то! Она сердито стукнула кулаком по рассохшемуся крыльцу. Всё тело сжималось от сладкой истомы, что прорывалась в воспоминаниях. Возможно, ей и было вчера хорошо. Но с ним ли?! Машка бы вот точно не смогла такое позабыть, потому что… Ну где это видано?! Андрюха бы на неё не повёлся. Ложных представлений на свой счёт она не питала и помнила на каких девушек тот посматривал. И среди всей вереницы Горшенёва ни разу не видела мужиковатой оглобли. Так что ей всё приснилось. Подростковая эротическая фантазия, ведь её телу, несмотря на всё, конечно же, хотелось. Этим себя успокоив, Машка вернулась в кровать, уже свою собственную, чтобы посвежевшей ещё немного подремать. Только вот не получалось. Она нет-нет да украдкой поворачивалась к сопящему Андрею.

***

Князь же по утру занимался тем, что надраивал бабушкины простыни… Ведь если та узнает, как развлекался внучок… — Эй, Князь, ты че в еноты полоскуны подался? — с интересом спросила Машка, а Андрей же против ожиданий вдруг улыбнулся пришибленно и как сказанул: — Устраняю последствия бурной ночи… Вчерашняя была просто какой-то… — Княже зажмурился, как обожравшийся валерьянки кот, и продолжил ещё более придурковатым тоном: — Волшебной… Не такой как предыдущие. «Вот кобелина! — подумала Горшенёва. — Развлекался всю ночь! А мне ещё хвастается тут, гондон!» — Найти б её теперь ещё, — заявил Андрей, продолжив затеянную стирку. — Кого? — удивилась она, вынырнув из мыслей. — Красавицу ту, — ответил Князь, блаженно улыбаясь. «Ну точно сволочь!» — окончательно рассвирепела Машка и пнула того под зад, чтоб Андрюха перевернулся в речку вместе с обкончанным бельём. Не ожидавший, конечно же, такого подвоха, Князь вполне себе наивно занырнул вместе с простынёй, а потом ещё запутался в ней, как утопленник в полиэтилене, а взбешенная Груня только фыркнула и закатила глаза, всем своим видом демонстрируя мнение на этот счёт: — Так тебе и надо! — За что, Миха? — недоумевая, проныл Андрюха и, отряхиваясь, как мокрый пёс, уселся задницей в песок, выглядя при этом неимоверно взъерошенным. «А правда, Миха, за что, а?!» — спросила себя она, но вразумительно ответить даже не вслух не смогла. Только на язык что-то попросилось, странное и неясно отчего обиженное, и Горшенёва досадно щёлкнула пастью, так ничего и не произнеся. Сама на себя разозлившись, она подала Андрею руку, чтобы вытянуть его из водорослей и илистой мотни. Простынь теперь придётся перестирывать основательно, потому что помимо подсохшей спермы, на ней повисли тёмно-зелёные сопли из всего того, что покоилось у импровизированного причала, прибитое к берегу. Да, речка была не горная, оттого и не особо чистая. Но Князь оказался мстительным и вместо того, чтобы вылезти, он к себе дёрнул и Машку. Бедолага с диким не совсем мужичьим воплем пластом плюхнулась в воду… И так Груня испугалась стать рассекреченной, что рванула вперёд, взболтав воду ногами, как винтом парохода! Короче, наша рыбка отплыла от обалдевшего Князя баттерфляем, прям как завещала Раневская. Была теперь Машутка в намокшей футболке, в шортах и хорошо — без эластичного бинта! Вот это был бы номер, ба! Размоталась бы по фактам до основания или, что ещё хуже, потеряла бы его и всё, пиши пропало. Отлавливай свою мумию, Андрейка! А так наличие бинта в сумке оправдать вообще не сложно, как его болтание на груди… И вообще, вспомните п*бола-снабженца Романовича, как его прозвали товарищи опера. Вазелин, нож и верёвка! Неплохой джентльменский набор, верно?! Вазелин? Дак бреюсь, капитан! Верёвкой перевязываю, ножом перерезаю, сечёте?.. Вот так и у Горшенёвой, тока разве что она не маньячка. По крайней мере не в отношении других, а вот в отношении себя тут как посмотреть, да. А бинт… Вообще штука полезная. Растяжение примотать, дурака какого зафиксировать, чтоб себе и людям не навредил… Машка хищно облизнулась, глядя на Княже, что остался далеко позади и чего-то там орал. — А говорил, плавать не умеешь! — донеслось до неё. — Ну даёшь, Мишка! — со звонким смехом закончила эта Купчинская деловая наглая морда, что вольготно уселась задницей прямо на песок на бережку и болтала босыми искусанными комарами ногами. Простыню же он приспособил себе на голову, корча из себя арабского шейха, ну или просто, в отличие от неё, Андрей заботился о том, чтоб башку не напекло. «Чтоб в трусы ты се песка набрал, поросёнок похотливый!» — от души пожелала добрая-добрая Машка и погребла ластами к противоположному берегу да по гипотенузе от Княже своего. Задуматься с чего б это он её, Груня не стала… Сердце колотилось, словно загнанный зверь, адреналин разливался по венам. Сперва этот сон, теперь вот простыни, однако мозг отказывался продолжать логическую цепочку. Тело же действовало на чистых рефлексах. Вылезла Машка в том месте, где не было спуска. Сначала, как мартышка повисла на ветке ивы, затем кое-как извернулась, обхватила её же ступнями, и ободрав замшелой корой щёку, сумела подтянуться… Плевать! На обложку «Больших сисек» её всё равно не возьмут. Оттого Горшенёва осталась собой вполне довольна, особенно, когда забралась выше и устойчиво уселась на суку, показав фак в сторону хохочущего Андрея. Тот не обиделся, списав всё, как всегда на её, точнее его странности. А она получила возможность отдышаться и немного подумать. Княже перестал к ней лезть, давая время остыть, точнее обсохнуть. Машка там и осталась, как кошка, забравшись на дерево: высоко сежу — далеко гляжу, ё-моё! Андрей же достирывал простынь, с его стороны Горшенёва слышала тихое мурлыканье какой-то мелодии. Сама она безжалостно обрывала прелые листики и бросала их в воду; которая покрывалась зябкими мурашками, прямо как она сама, когда со стороны речки дул прохладный ветерок. Вокруг пели птицы, тихо плескалась вода, а её руки полностью пропахли запахом свежего травянистого сока… Неудивительно, что в какой-то момент она так ушла в свои мысли, что не заметила, как Андрей окликнул её. — Мих, я всё, пойдём? — продемонстрировав выстиранное бельё и кусок мыла, он улыбнулся радостно, и Горшенёва кивнула. Поднялась на ноги, вытянувшись тонкой струной, расставила руки, будто шла по канату и аккуратно прошествовала до толстенного ствола; где использовала дупло как ступеньку, чтобы спрыгнуть на землю и заметить на себе немного странный взгляд. Ну ещё бы. Влажная футболка «выгодно» подчеркнула её субтильность, сбившись на талии. Машка мрачно оправила её, тут же обратно ссутулившись. — Ну чё застыл? Пошли, я замёрз, как собака, — легонько чкнула Князя в плечо, чтоб тот отмер и вернул себе нормальное выражение морды лица. А то сейчас на неё уставилась такая пришибленная и одновременно зверская рожа, будто Андрюха не протрезвел нихера и сейчас кинется на неё. Ну кинется, ага. Чтобы чё?! Проверить наличие сисек под футболкой? Это сейчас «ха», а тогда Груня испугалась… Он в самом деле смотрел странно, словно боролся с каким-то инстинктами… Сработавшими на кого? На неё оглоблю? Чудны дела твои, мироздание хреново! По счастью, Княже удержал себя в рамках приличий. И они неторопливо двинулись к домику, попутно переговариваясь и обсуждая приключившуюся ситуацию. Так понемногу удавалось всё это отпустить, проговаривая и постепенно тая не то под жарким августовским солнцем, не то под взглядом лучистых глаз… Мысленная пощечина подействовала с трудом, Груне едва удалось перевести мысли в иную плоскость, отличную от… Ну вы поняли, бл*дь! Так… чё там? Субтильность?! Пха! Тут Горшенёва смогла успокоить себя. Ну и что, что парень из неё тощий и недостаточно мужественный?.. «Это пока что», — мрачно, но твердо решила она. Князь о том не подозревал, оттого шутил и улыбался. Что ж, кто-то же должен. Миру хватит и её страданий.

***

К обеду Машка почти угомонилась. Тело почти не болело, дурная башка так ничего и не вспомнила. Андрей был до безобразия весел и едва ли не летал… Очень его прошлая ночь подзарядила, гада! Где-то часа два он оббегал деревню в поисках «Красотки», но та, как сквозь землю провалилась. За то, что это не глюк Андрея говорило, что дамочку похожую по описаниям видели ещё пацаны… Она им, представляете, Сектор газа пела! Груня медленно сползла по бревенчатой стене. Кажется, оправдания кончились, но, чтоб красотку… Нет, они все дружно обкурились! Перепутали — досмешивали пиво с водкой! Убеждать себя получалось ровно до того момента, как Андрей, отчаявшись найти свою «Золушку», позвал её гулять в лес. Но уже не за грибами галлюциногенными, а за черникой. Хоть, так и сказал, витаминов наберёшься! Вооружился Княже каким-то диковинным совком, которым эту ягоду легко было грести с куста, знай наклоняйся и в короб ссыпай… Машке он такой же всучил. Долго ли коротко шли они, но в лесу при свете дня оказалось очень интересно. И тоже самую малость жутковато. Потому что во-о-он тот замшелый пень как-то недобро косит на тебя лиловым глазом! А вот то обгорелое черное дерево, в которое когда-то, видимо, ударила молния, но дальше огонь не перекинулся… Это дерево так скрипит сучьями, словно стонет. А вот там чьи-то кости… Может, съели волки заплутавшую козу, а, может, и путника… Вон там ворона сидит смотрит хищно и оценивающее насколько килограмм потянешь. В общем, от уверенно шагающего по одной ему ведомой тропе Андрея Машка старалась не отставать. Так, и пришли они на небольшую полянку. Где-то рядом, видимо, была топь, потому что чувствовалась особенная сырость, и гнус здесь летал в край озверевший. Груня не успевала отмахиваться и её малость подожрали. Но ягода была. Чернеющая на махоньких кустиках… Её, по счастью, не всю ободрали. Князь принялся, скрючившись, набирать совком. Горшенёва же, поддавшись какому-то безумному инстинкту, легла ползком и стала обрывать ту прямо ртом… Ну, а хрен ли?! Не зря ж в такую даль покусанная комарьем тащилась… Надо и самой подкрепиться! Дождик недавно был — ягода чистая… И до того ей это дело понравилось, что вскоре Машка не заметила, как извазюкалась, как чертовка оловянная! — Ой, Мих… Зря ты! Черника плохо оттирается! Будешь с черным носом ходить, — отозвался со смехом в голосе Князь, радостно поглядывая на неё. С трудом оторвавшись от вкусненькой ягодки, Груня скосила глаза на него… И обомлела! От склонившегося над черным златом Князя ей виднелся один тощенький бочок… И на нём алой меткой горел небольшой укус… Если она верно вспомнила, не единственный. Добирала Машка ягоду молча, едва шевеля онемевшими пальцами. Пока её менталка держалась только на том, что его плечо она пока не видела… Увидит, когда будет переодеваться. И если и там… Горшенёва сглотнула. Значит, Ночная гостья — это она. Красотка для упившегося в драбадан Андрея. Та самая, после ночи с которой он до сих пор порой блаженно улыбается в пустоту и странно натыкается бездумными глазами на неё. Но обманываться не стоило. Алкоголь ещё не таких страшил превращал в прелестниц. Разве она этого хотела? Быть с вечно пьяным Князем под дурманом?! И Машка тихонько всхлипнула в кулак.

***

Всё, что произошло в Голубково, Маша решила оставить в Голубково, а не тянуть за собой прицепом. Память её решительно подводила, не желая возвращать воспоминания той злополучной ночи в полном объёме… Может, проявляла милосердие или то, наконец, сработал её механизм самосохранения?! Только вот что проку с него, если… В любом случае Машку это очень сильно раздражало, мягко скажем! Потому что она боялась самым натуральным образом, что прозреет вдруг Князь, сложит все странности и — вуаля! Финита ля комедия, всё поймет и слиняет из группы и из её жизни раз и навсегда, а она не хотела его отпускать! И не потому что втюрилась по самые гланды, хотя и это… Нет-нет! Про это Груня предпочитала и вовсе не думать. Нет, причины имелись на то объективные и ни с какой морковью дурацкой не связанные! Вот текстовик Андрюха хороший… А это, знаете ли, на вес золота в современных реалиях: накатать такой текст и музыку к нему, чтобы сохранить целостность самой истории, музыкальное звучание и все такое в этом роде. Ё-моё, мало иметь одно вдохновение, нужны ещё полные штаны энтузиазма и желание над всем этим техническим бредом корпеть денно, а то и нощно, чтобы всё получалось так, как того хочется. Поэтому Горшенёвой не резон разбрасываться таким текстовиком, как Князь, который вообще, по всем фронтам универсал! Э-э! Граждане пошляки! Не о том подумали, ишь понимаешь ли! Несмотря на серьёзность ситуации Машка загоготала. Не, она в том смысле, что этот фрукт на гитаре бренчать выучился, петь умеет — голосом не обделен, а ещё и брыкается! Вы только посмотрите на него! Дышать на сцене не умеет?! Так ничего — дело наживное, научится. Было бы желание… Короче, о чём это Груня талдычит?! Кому точнее! Да, в городе всё, что произошло по синьке, несколько подзабылось и отошло на второй план, но… Машка с Шуриком всё равно поделилась своими соображениями на этот счет. А поделилась, начиная с таких слов, что Балу едва гитару не выронил из ослабевших в миг пальцев. — Я, кажется, с Князем переспала, — гитару Сашка отложил от греха подальше, а Горшенёву с маской легкого помешательства на челе под белы рученьки отвел пить чай с тремя ложками сахара, чтобы в себя приходила. Хотя поздно, бл*дь! Такое и тонной не снять… Это ж сахар, ё-моё, а не ангельская пыль! — Как это, «кажется»? — спросил тот, попутно пролив кипяток на стол и пронеся заварку мимо… Так что Балу всё же пришлось оторваться от созерцания задумчивых глаз подруги, чтобы не ошпариться и не уничтожить и без того скудную меблировку комнаты. — Не помню я, Шур, точно, — легонько тявкнула Машка и взвыла коротко, выдрав клоки волос. В результате ему пришлось оттаскивать её руки, решительно настроенные лишить хозяйку темной буйной шевелюры. — А он, что? — чай пришлось отставить и налить Машке в эмалированную кружку пива. Ничто иное успокоительный эффект на неё не оказывало. Не бежать же в аптеку?! Чем уж богаты, как грится. — А что он? — торопливо вытирала рот она от пенных усов. — Андрей такой пьяный был, что… — Горшенёва покраснела и уронила голову в сгиб локтя, а уже оттуда приглушенно донеслось: — Мне так стыдно, Шур, хоть вешайся. — Э-э, подруга! Погоди, отставить такие глупости, — а это уже в Балу глас разума заговорил. — Ты же сама говоришь, что «кажется», получается, что ты не уверена… Так с чего ты, Машуль, взяла, что переспала вообще? Груня если б могла — начала бы выть на луну. Луны не было, и потому она не могла, а посему просто вздохнула тяжело и подняла голову с честными глазами. Призналась: — Я его укусила в… Впрцсе, — Машка, белея и краснея попеременно, глотала гласные и согласные тоже… А потом всё ж таки собралась и договорила нормально. — За плечо. Он когда переодевался, я увидела и… — Вспомнила, — закончил Шурик, лишая подругу необходимости договаривать. Ну да. Будь у Горшенёвой обыкновенная челюсть, как у большинства, списать бы можно было на кого угодно, а так укус у неё, должно быть, весьма характерен и узнаваем. Сашка потёр лоб и посмотрел на Машку-летучую мышку. — Может, вы подрались и ты его… Цапнула? — предположил он, сам в это не особо веря. Да, эти два дурика периодически затевали мышиную возню, но кусаться… Это прям реально порыв страсти должен был быть! — Нет, Шурик, в слове подрочили ты допустил пять ошибок, ё-моё, кол тебе, — с унынием оспорила предыдущий довод она. — Он тебя не…? — тут Горшенёва залпом допила пиво, утерла пенные усы и мотнула головой, отрицая не заданный еще вопрос. Вместо этого: — Че мне делать? — наивно и честно спросила она. — А ты бы хотела, чтобы ни «не»?.. — психанул Балу. — Бл*дь, Груня, не смотри на меня так, кто тебе виноват, что у всех девчонок подружки, а у тебя я?! Мы это вообще можем не обсуждать, только ты тогда глупостей наделаешь, — он чуть не сказал «ещё больше», но вовремя прикусил язык. — Поэтому отвечай быстро: хочешь его?! — аж подался вперед Шурик. Еще б кулаком по столу зарядил, во чёрт такой! — Нет! — ничем не уступая, Машка тоже дернулась вперед, как комолая коза, готовая бодаться. Токма нечем… Комолая ж! Бодливой корове бог рогов… А вот Горшенёвой не дал члена! — Врёшь, с*чка! — моментально просёк в чем фишка Балу, отчего та утробно взвыла, возводя руки к небу, но он безжалостно продолжал: — Да признайся уже, Маш, хватит от очевидного бегать. Мне-то не п*зди, я тебя, как облупленную знаю, дуру! — Да не в том самом дело, на самом деле, Шурик! — краснела и бледнела Горшенёва, которая и самку собаки и дуру пропустила мимо ушей… Редкое для неё явление! — Так просвети кривозубого холопа, Маш, — развёл руками Балу. — Мы никуда не торопимся! И Машка, собравшись с силами, поведала о своих самых жутких страхах, сопряженных прочно с тем, что в таком случае, какой же она друг?! — Это уже больше, чем дружба… — Погоди! — настырно заявил Сашка, как собака втягивая воздух, кажется, прочухивая, в чём тут дело. — А вот здесь я бы с тобой поспорил. Что это вообще за формулировка у тебя такая дурацкая, «больше, чем дружба»? Это ты откуда взяла, рыба моя? Чем тебе дружба меньше, чем романтические порывы? Ты по принципу дециметров и сантиметров пошла? — засрамил её Шурик, а Груня только глазами хлопала. — Но как же… — Ты такая умная и такая дура, Маня, я с тебя не могу, — положил руку себе на лицо Сашка. — Ну вот у тебя твой Князев перед глазами, да? — Ну перед глазами и дальше-то что?.. — психанула та, взвинчиваясь сильнее. — И не мой он ничего, ё-моё, я тебе в нос щас дам!.. — Твой-твой, не мой же, — с важным видом покивал он, проигнорировав беспочвенную угрозу от смутившейся Машутки, но на всякий случай ладонь от носа не убрал. — Сама ведь говоришь, что он бабник… — И ты тоже, между прочим. — И я тоже, — не стал спорить Балунов. — Ну и? — Да что ты несешь вообще, ё-моё?! — уже вскричала она, впадая в отчаяние и свирепство. — Ну и на скольких баб тебя твой Андрюха променял? А я на скольких? То-то же, — заметив отстающее понимание на раскрасневшемся лице Маши, кивнул Балу. — Я это к тому, Маш, что одно другому не мешает. В идеале, — поднял руки он, признавая, что прецеденты были, есть и будут. — Умей разграничивать, хорошо? Не возводи в абсолют одно, разом принижая другое. Почему ты вообще решила, что твоя… Твои чувства сразу уничтожат вашу дружбу? — Да потому, Шурик, потому! — Горшенёва аж руки заломила. Нихрена ей не полегчало после вскрытого нарыва. Только сильнее задумалась о том, как это гадко и какая она… клуша! — У тебя всё так просто и складно, ё-моё, так гладко стелешь! Вот хотя бы потому, что чувства мои, — она выплюнула это слово, как пережёванные соты от меда, — они неправильные и… И дурацкие, понимаешь, да?! Я дружить хочу, нормально, а это мне будет мешать, как если бы у тебя вдруг вторая башка отросла… Или шнобель, как у Буратино! Сразу, согласись, в глаза бросается. Это всё замечательно, но только с поправкой на то, если бы он знал, кто я! А он не знает и не узнает. А я всё ещё не услышала, что мне со всем этим говном делать, — с нажимом посмотрела Груня на него. — Маш, ещё не поздно признаться, — не уверенно начал Сашка. Он вообще не планировал на всё это подвязываться… А сейчас его свихнутая по фазе подруга смотрела на него и ждала совета… Но тот, что Шурик мог ей дать — такую как Машка не устроит никогда! Но он рискнул. — Ты бы рассказала, объяснила свои переживания, а там, может быть… Может и вышло бы что-то? — аккуратно попробовал Балу. — Пока всё не зашло так далеко. Мы бы с Пором и Лёшей поддержали. — Коллективное признание предлагаешь сделать? — выламывала пальцы Маша и нервно теребила подол футболки. — А почему нет? Плохо разве, сказать правду? — обрадовался слегка Сашка отсутствию бурной негативной реакции. Уже что-то, да?! — Да нет, это ты з*бись придумал, но… — вздохнула Горшенёва, а после полностью оправдала поговорку, что всё, что до слова «но» — лошадиное говно! — Только не по мне это. Других вариантов нет?! — мрачно зыркнула она на него. — Ждать, пока само рассосется? — предложил Шурик тот вариант, что, безусловно, выберет его бедная Мария… Каким бы паршивым тот не был. И они замолчали, оба понимая, что это уж вряд ли. А Балу тогда впервые подумал про родство душ, которое случается раз в столетие, как полнолуние какое, бл*, и что Машке с Князем не повезло жить в одно время, друг на друга обречёнными. Или наоборот повезло. Может, притянутся магнитики вопреки вбитой в больной разум дурости кое-чьей.

***

Возможно, Шурика следовало послушать, потому что это был шанс начать жить своей настоящей жизнью; не оплетая себя плотным коконом из тягучей лжи, в которой со временем уже можно было попросту запутаться. Как самой, так и окружающим. Но Машке не хватило характера, хотя, казалось бы, ё-моё. Страх лишил её этого шанса. Она не нашла в себе сил попытаться изменить судьбу. Ужас сковал по рукам и ногам. Горшенёва прекрасно понимала, что это путь в никуда, но продолжала им шагать, как вдоль бесконечной прямой линии, по которой можно вечность маршировать, как по линейке. Конечно, он же знакомый! Почти родной… А скинуть личину Мишки и начать прорываться в суровом мире панк-рока уже как баба — это совсем другое. Встать, гордо расправив плечи, являя миру себя такой как есть — на это у неё яиц не хватило. Потому что, какой там мир, если Груня панически боялась реакции Андрея. Вы скажите, что она дура и тот всё равно узнает, и будете правы. Да, Машка — круглая дурёха, но этот час признания она постарается оттянуть настолько, насколько возможно. А пока будет наслаждаться тем половинчатым счастьем, что намерила ей судьба. Время шло, и группа «Контора»… Хотя нет, это бледное, со слов Князя, название вскоре отошло, оставшись у всех участников лишь в памяти. Теперь группа носила название «Король Шутов». Всплыло оно не случайно. Родилось оно ещё в давешнем разговоре с Князем о высоком, то бишь юморе, хотя его, в основном, за низкое почитали… Но! С тем они оба были решительно не согласны. А вообще Горшенёва недавно ознакомилась с таким интересным произведением, как «Собор Парижской Богоматери» Гюго! Писатель этот был весьма примечательным штрихом. И дочка у него тоже… Дала ведь название синдрому неразделенной любви! Груня же себе зарок дала о неразделенной любви не плакать. Так что… К черту этот ваш Нотр-Дам-де-Пари! Хотя произведение, несмотря на всю эту дурацкую, пусть и нетривиальную любовную линию меж глухим горбуном и цыганкой, ей понравилось. Груня даже весьма и весьма вдохновилась тем праздником, на котором выбирали этого самого короля шутов. Если извернуться и совсем обдолбаться, то с Квазимодо Машка могла проассоциировать и себя. Вы не подумайте, ё-моё, связь не была налицо, скорее фигурально. Просто… За её… Хм, уродством, со слов того же Шурика, тоже скрывалась добрая душа. А Эсмеральда (Горшенёва мысленно к её образу прибавляла массивную цыганскую серьгу в левое ухо) в чем-то напоминала Князя. Вот так ловка она перевернула действительность, в то время, как должна была ассоциировать Князя с каким-нибудь Фебом (но душой тот у Гюго вышел уродлив, а про Андрейку Груня была прямо противоположного мнения); а себя с этой самой цыганкой, оставив таким образом несчастного Квазимодо за бортом. Но всё вышло, как вышло. Этому произведению многое можно было простить за раскрытие темы злого рока и беспощадной судьбы, ананке. Поэтому название, за которое Машка вцепилась своими обломанными зубами, показалось самым лучшим вариантом, хотя Андрюха и настаивал на «Король и Шут». Что ж, после недолгих, но жарких споров они полюбовно сошлись на том, что погоняют сначала вариант предложенный Машкой… а уже потом, если всё естественным образом редуцируется во второй… Горшенёва скрипеть обломками зубов не станет. Князь уверял, что так оно и будет — дай только срок. Она верить не желала, но… Вышло так, что тот оказался прав, конечно, прав! Почти как Воланд, ха! Ладно, «Король и шут» — тоже неплохо. Тема двойственности им тоже была близка. Философии в ней было не меньше, а то и больше. У любой медали две стороны, так и тут есть короли и есть шуты… но может, так статься, что это был один и тот же персонаж! Даже на государственном гербе орёл-то двуглавый. Машка историю любила. Там, кажется, эта гордая птица смотрела на Восток и Запад одновременно. По крайней мере, была такая версия. Вот и они с Андреем в разные стороны порой смотрят, оттого и на выходе такой продукт объемный выходил… А туловище одно, да! Нет, права Горшенёва — дамочка удивительная! До такого додумалась, ах! Ладно-ладно… Это хорошо, короче, даже, ё-моё, что в новом названии фигурируют два персонажа. В то время, как в её варианте король был один одинёшенек, и одеяло как-то перетягивалось. Были и другие варианты, как обозваться. Но то было что-то совершенно уж невообразимое или эпичное, что, скорее бы подошло, будь они металл группой. «Армагеддон»! Подумать только, не по-панковски, пафосно, бл*дь! «Вий» — свиной визг, особенно, если они… Когда они соберут большую площадку на пару тысяч! «Зарезанный одуванчик» — во тема! Звучит круто, но тут теряется весь колорит текстов и музыки. Не то, короче! А вот тема королей и шутов будет раскрыта, потому все остались довольны. И время шло, но и они старались не отстать! Шурик, их хлопотливый Шурик, вовсю корячился с «электричеством», потому что акустика — здорово, но хотелось другого звука. Тут отдельно стоит отметить, что с оборудованием они вообще умудрялись вытворять невообразимые вещи, соорудив монстро-комбик из подручных средств, но всё работало. Может, и было крипово, и казалось порой, что кого-то заперли в подвале, но работало. Выходило энергично. Что до шумов… Вон товарищ Летов принципиально звук, как из-под земли, писал. В результате первую свою композицию они записали поверх какой-то попсы галимой, которую не жалко было пустить под резапись. Че пожелаешь, если чистые кассеты достать — проблема. Записывал «звуки» взятый на прокат за три литра пива на вечер чей-то то ли диктофон, то ли хрен знает, как эта хреновина называлась. И всё равно потом они, преисполненные гордости, ходили и демонстрировали получившееся всем знакомым. Спустя время всё это великолепие, конечно, покажется им звуками из ада, по случайности попавшими на запись, но тогда… Это была новая величина для них всех. Машка так гордилась, что ничего другого вокруг не замечала, грезя музыкой и тем путём, что они начали. Дома она почти не объявлялась. Но с Лёхой виделась относительно часто — он же блудную сестрёнку подкармливал и всячески ненавязчиво агитировал возвращаться домой, мол, мама скучает, батя остыл… Он, Ягодка, стало быть, сам за ней соскучился сильно. Ежели б Машка стирала и готовила вкусно дома, то грешным делом решила бы, что мелкому просто лень драить их общую комнату и готовить самому себе! Но она ведь от готовки, стирки, глажки давненько отошла, когда мать решила, что проще самой всё это делать, а не перемывать, перестирывать, переглаживать после непутёвой дочери… А по сейму, выходило, что Лёшка, действительно, по ней самой скучал… Ещё и глядел внимательно своими черными вороньими глазками, но нерешительно, потому что боялся, что Машка его размазнёй назовёт. А все помнят, что мальчики не плачут, не чувствуют и вообще, по эмоциональному фону равны куску бревна, не больше. Хотя Буратино вот весьма чувствительным поленом оказался, но живём-то не в сказке! Мелкому это всё тоже, конечно, навязывали, увы. Поэтому она и не соглашалась. Сидела с ним плечом к плечу, грызя шкурки от сала, которое тот незаметно умыкнул, и, заедая коркой от зачерствелого хлеба, объясняла почему это плохая идея. Самое очевидное — скандалы возобновятся. Неужели Лёха так соскучился по ругани, что готов по новой это терпеть?.. — Единственно, по чему я соскучился, это ты, — признавался тот, заставляя Машу горевать, но только внутри. Внешне она старался держаться. Старшая как-никак. — Лёх, а давай ты к нам махнёшь? — с энтузиазмом спрашивала Маня, а брательник вздыхал… Мол, Маш, сама ж понимаешь, чем это для меня обернётся, отец с живого не слезет. — Тоже играть будешь! — Ты нас, как бременских музыкантов собираешь, что ли? — улыбнулся Ягода, хрустя огурцом. — Ну раз из тебя тоже суп хотят сварить дома… Чё б и нет-то?.. В любом случае, не бросай, у нас щас год-другой, и Поручика в армию заберут, а у меня из знакомых барабанщиков только ты, ё-моё, — озорно смеялась она, пока Лёха зарделся, рассеянно полуулыбаясь. Вон, как, стало быть — барабанщик! Гордо звучит.

***

И Машка не обманула и, будто бы даже предсказала то, что, впрочем, было неизбежно. Первым армия настигла Поручика. Идти на службу тому не хотелось, но отец был непреклонен. Вообще Горшенёва знала, что его батя тоже, скажем, не в восторге от того, чем сын занимается. Там вырисовывалось не такое, конечно, эпичное противостояние, как у неё самой; но из-за него Саня на какое-то время из группы уходил, пытаясь работать, «как все нормальные люди», но всегда возвращался. Поручику дома тоже говорили, что музыка — это несерьёзно. Наверное, на том они отчасти и сошлись, потому что такой близкой связи, как с Балу, со своим барабанщиком и экс-однокашником Груня не имела. А вот схожие обстоятельства помогали держаться вместе. К тому же Поручик даже спустя время всё ещё не понимал большую часть поступков, которые совершала Горшенёва. Попытки понять тот забросил давно… Что ж, упрекнуть его в этом было сложно. Хорошо (наверное, ха!) было Князю, кукующему в неведении, а вот ни Балу, ни Поручик сладким незнанием похвастаться не могли. И пускай Земля с орбиты сойдёт, если их это не тяготило, несмотря на внешнее спокойствие. Сердобольный Балунов после того, как пришла повестка, милостиво предлагал варианты, благодаря которым от армии можно подкосить. Но барабанщик благоразумно отказывался, потому что все варианты у доброго дяди Шуры, который х*ни не посоветует, были примерно такими: — Ну хочешь, мы тебе руку сломаем?! — наглядно изображая это действо, Балу подскакивал к Поручику, тот уклонялся, а Машка ржала и отвечала: — Не, Шур, рука срастётся месяца через два, не катит, — она делала вид, что задумывается. — А вот если голову… В результате выдвинуто ещё одно дикое предложение, заключающееся в том, чтобы кинуть несчастному гантелю в голову, но и тут разум победил — им ещё нужен был дееспособный барабанщик, хотя план был, как ни крути, а надёжный и вполне мог сработать… И даже в плане игры — рука поопаснее профтравмой могла обернуться. Но с гантелей в голове был шанс и вовсе так откосить, что сразу упокоиться! В результате вскоре наступили проводы. Приглашена была вся королевская конница, вся королевская рать… Кхм, то есть вся шайка в виде состава «Короля Шутов». Князь, который в этот период времени особенно остро ощущал ветер перемен и запах свободы, любил напиться (в особенности нахаляву!) и побалагурить; потому в какой-то момент веселья он подбил глаз бате Поручика, устроив неясный балаган. Машка с Шуриком его быстро оттащили и взбодрили стаканом компота в лицо. Расшалился, понимаешь ли, скоморох, что и не успокоить, бл*! Неудивительно что, когда дело дошло до заунывных застольных песнопений, Андрейка был такой пьяный, что не вязал и лыка, распластавшись по столу, блаженно булькая какую-то мелодию куриной косточке. Та упёрлась ему в щеку… Ещё б немного и в глаз! Но пьяным порой везёт, а иногда их везут, хорошо, если не в холодильник морга. Во избежание вскоре сгрузили эту пьяную тушку на Горшенёву. Не то, чтобы она была против, но вот тащить Андрея буквально на себе до метро было то ещё развлечение. И даже не потому, что он тяжёлый и вертлявый, как уж на сковороде (хотя куда ж без этого), а потому, что прилипчивый, как жвачка. На полпути к станции он и вовсе стал канючить, выпрашивая у Горшка сигарету. Машка отказать в этой маленькой прихоти не смогла, хотя следовало. Нажрался тут понимаешь ли, как свинтус, а она тяни! Хотя русская баба, конечно, и не такое могёт, но… В самом деле, че за херня, а?! Груне обидно было. Сама она в сопли бухать опасалась, так и спалиться не долго, а этому всё можно… Несправедливо! Тяжко вздохнув и всё-таки привалив Князя к стене, как мешок цемента, она полезла за сигаретами. — Мне это… Протрезветь надо малость, — выдал Андрей гениальное, так и норовя завалиться. Кажется, он бы с радостью присел полежать, но Машка его придержала за предплечье. — На, — Горшенёва из своих пальцев засунула сигарету в беспомощно приоткрытый рот, затем не с первого раза, но прикурила ему. И потом только пронаблюдала внимательно, как он с наслаждением всосал в себя разом пол сигареты. «А мелочиться он не любит, я смотрю», — усмехнулась Маша. В метро Князь на неё завалился и благополучно уснул, показывая, что тот эпизод с подбитым глазом бати Пора — был исключением, а не правилом, по счастью. Немногочисленным же поздним пассажирам было решительно чхать на напившихся парней, занявших собой не два сиденья, а все три. Про время, стремительно подбирающееся к часу ночи, (когда принцесса должна превратиться в тыкву… Или ко скольки там и в кого, ё-моё?!) Машка забыла и думать. Ибо по мало освещённому Купчино, кое-как растормошенного Андрея Горшенёва волоком волокла, потому что кулаки она обычно была не прочь почесать, но не сегодня, когда они оба никакие. Только вот Машка ещё на ногах вроде как уверенно и без помощи стоит, а Князь в режиме «тела» или «полена». Родителям их «Буратино» Груня вернула в целости и сохранности, кое-как придерживая за шкирняк. Надежда Васильевна, скептично окинув взглядом эту картину и перенимая блудного детя, поинтересовалась у Машки, как она домой собралась добираться. Горшенёва с недоумением ответила, что, стало быть, на метро. Только вот мама Андрея странно на неё посмотрела, а затем сказала заходить и располагаться, потому что метро уже минут как десять закрыли, а до пяти утра ждать четыре часа.

***

Получив от Надежды Васильевны (нет, не нагоняй, как можно было подумать) комплект из одеяла и подушки, Маша оказалась наедине в комнате с Андреем, который вновь задремал, раскинувшись по кровати. Встала дилемма: растолкать и подвинуть или же оставить всё, как есть и улечься на пол. В первом случае Груня рисковала… и вовсе не получить пяткой в пятак, а… Ну вы поняли! Однако спина после ночи на полу будет болеть втрое сильнее, чем обычно (сколиоз, х*ли?!), с другой стороны, ложиться с Князевым в одну койку — опасно. Выбор встал из разряда шило на мыло. Но в итоге пиво в крови и нежелание соскребать себя с пола по утру пересилило… и Машка, послав всё к чёрту, (панк она, или кто вообще?!) оттеснила Андрея к стеночке. Тот что-то возмущенно мявкнул… Пьяно всхрапнув, пробормотал что-то, вроде: — А, это ты, красавица! А я тебя искал всюду! — и нагло обнял руками и ногами обмершую Груню, словно та была плюшевым Мишкой, а сам он маленьким мальчиком, который притёрся лицом к шее и щекотно трепетал выгоревшими ресницами… Потому что больше в ту ночь ничего предрассудительного он с ней не делал. Однако все попытки отлепить пьяного в говно Князя сводились к нулю. Тот вцепился, как клещ. Машка даже кусаться и лягаться пробовала — только сильнее гад прижимался, что-то мурлыкая под нос и, кажется, пару раз чмокнув. Ну, как… Облизав с пьяну. В результате она каким-то неведомым образом умудрилась заснуть. Ещё и так сладко, что на утро не поверила. Ни тебе кошмаров, ничего… Давно Горшенёва так не отсыпалась. По счастью к обеду (а они проснулись именно к нему), Княже её отпустил от себя… И неловкости совместного пробуждения, которая обязательно бы последовала удалось избежать. Даже брюхо стряпней Надежды Васильевны набить вышло. Андрею же в горло кусок особо не лез. А ещё тот рассеяно чесал плечо, на котором, как догадалась Машка, красовался её укус… Она лишь надеялась, что тот не сложит факты воедино.

***

Следующим под раздачу попал Шурик. Но он мотал не весь срок, что-то мутное с ним приключилось в армии, раз оттуда тот выписался в психушку. Благо из желтенького домины Балунова все же через пару месяцев выписали, сочтя, наверное, выздоровевшим. Горшенёва потом с приоткрытым ртом слушала увлекательную историю, как он об кого-то табуретку раздолбал. Раздолбай, ё-моё. Несмотря ни на что, Машка его возращению была дико рада. Предрассудков она не питала, ибо, признаться все мы не в своём уме, к тому же, ей ли с кривой такой рожей, пенять на взбрыкнувшего против дедовщины, цветущей и пахнущей, Балу?! Но не успела она толком обрадоваться, как случилось страшное. Этот день они оттягивали, как могли, но, что толку. В один распрекрасный вечер Князь явился домой, а там его поджидали двое с повесткой. Бедолага, конечно, перепугался, взяли его тепленьким… Времени на сборы дали в обрез, считай, что следующим утром положено отбыть… А Машка только и смогла, что хлопнуть его по плечу и неловко, совсем не подумав, вякнуть: — Ну хочешь, я с тобой пойду в военкомат?! Присутствующий в этот момент (в этом театре абсурда, не иначе) Шурик протёр глаза и поковырялся в ухе — не послышалось ли ему сиё чудо чудное, сиё диво дивное. Выходило, что не померещилось. А лучше б пригрезилось, и так расшалившиеся нервишки не в порядке! Балу не понадобилось и рот разевать, чтобы одними озверевшими глазами спросить: «Ты с ума свихнулась, рыба моя?!» Но Горшенёва легкомысленно отмахнулась, бросив все свои усилия, чтобы хоть как-то приободрить припечалившегося Князя. Выходило паршиво. Не то, чтобы Машка думала, будто бы тот подвержен веяниям по типу: «Не служил — не мужик», но была уверена, что на него давят. Вот потому-то Андрей всеми правдами и неправдами отшучивается, корча хорошую мину при плохой игре. По глазам же видно было… Как ему не хочется выпинываться из дому. Ценил тот комфорт, потому и панк из него такой себе… но и не только в нём дело. Княже ведь на неё то и дело смотрел, словно не за себя переживал, а как тут Мишка будет… Хотя надо бы за себя. Вон как Балу в армии размотало, а ведь повод был… Ну да Сашка тоже хорош — заводился с половины оборота, но… не на месте, короче, сердце у Машутки было. — Мишка, так ты пока маловат ещё, — улыбнулся позабавленный этим предложением Князь и встрепал Машке волосы. — Младше нас всех, Гаврила, какой тебе в армию? — Ну так я… Так я за компанию схожу, ё-моё! — засопела Груня. — Будем там круги бегать и картоху в наряде чистить вместе, слышь?! Андрейка в армейке, — немного нервно улыбнулась она, поймав благодарность во взгляде Князя и полнейший раздрай во взгляде Шурика. К тому моменту, как попал Княже, как ощипанный кур во щи, ими уже было отыграно несколько концертов в задрипанных неформальных клубах. Выступали они там за еду, если таковой можно считать неполный ящик забористого пива. А пока Поручик честно служил полный срок, то играл с ними Лёха. Был там забавный случай, когда Андрей, от мандража нажрался так, что с шумом п*зданулся на барабаны. Но потом его попустило, и он втянулся… Только они начали играть уже не за неполный ящик, а за целый, как, бл*дь, Князя призвали! Играли в основном в клубе Там-там, а нет тут-тут, ха! Этот клуб на Машку производил впечатление такое, какое и должно было на любого себя уважающего панка. Там царил треш и угар, то бишь веселье, порок и разврат — людей оттуда пачками вывозили либо медики, но чаще служители Фемиды, набивая в бобики буквально внахлёст. Так один из них однажды предложил проехаться у него на коленях. Преисполненная праведного ах*я, Горшенёва обозвала его п*дором и естессно отказалась. Балу потом ещё долго припоминал ей это и ржал, как не в себя, а ей вот, увы, было не до смеха. Зато там Машка обзавелась хорошим знакомым, Даней Лапиным — вот кто был панком в её самом верном представлении. Когда Горшенёва восхищённо рассказывала про него, Андрей отчего-то скрежетал зубьями, и лицо у него делалось ну совершенно непроницаемым. Недальновидная Машка так и не поняла причину, зато вот Шурик как-то совсем озорно лыбился, но соображениями на этот счёт не делился… Хотя Горшенёвой очень хотелось, чтобы все её друзья ладили между собой, но тут как-то не получалось. Хоть ты тресни! Особенно Князь вызверился, когда пьяненький и любвеобильный Даня такую же пьяненькую и смущённую Машку расцеловал в заалевшие щёки и погладил по затылку. Кажется, тот шипел что-то про пидоров! Но сопение Машке показалось каким-то уж больно завистливым и ершистым. Дурачина простофиля! Проводы Андрюхины вышли быстрыми, скомканными. Конечно, его сегодня сграбастали — завтра утром ехать… Но тот всё равно приволок откуда-то свою подружку. Машка же надралась до свинячьего визга, наблюдая исподволь за парочкой и постоянно ощущая на себе сочувственные взгляды Балу и брата. В этот раз тащить её до места обитания пришлось уже её… Честь эта выпала Шурику, потому что Княже перед армейкой предпочёл уединиться с дамой, а не помочь другу, ё-моё! К слову, о месте обитания… То была каморка без окон, но с дверью. Почти как у Раскольникова, бл*дь! Похожая на гроб. Зато и жить ей там обладательница темнушки позволяла за нехитрую помощь по хозяйству. Ну там, прикиньте, двадцать первый почти век, а за водой на колонку мотаться… Буржуйку зимой топить — и такие бараки ещё не снесли, старый фонд, х*ли. Но это Машка отвлеклась. Вообще же Груня надеялась, что Андрею будет стыдно на утро. Но, увы, на утро оказалось стыдно ей самой за взыгравшую ревность, а ещё за пьяный бред, который она плела в плечо Сашки; который лишь гладил её по голове и мурлыкал что-то успокаивающее и доброе в ухо, лишь бы не слышать ломкую дрожь в голосе подруги. Машка в армию, конечно, не попала, но вовсе не из-за сколиоза, а по причине, которую она и озвучивать не хотела.