IV. Ночная гостья
31 августа 2023 г., 00:02
Я милого хотела удивить И темной ноченькой к нему приплыть Его кровать во мгле найти И тихонько подойти И себя ему приподнести, и стать Продолженьем его сна Стать морской волной, Чтобы он и луна Восхищались мной Во тьме ночной Той жуткой ночью я почти не спал, Когда в прихожей шорох услыхал И я подумал - это вор Возле печки, взяв топор, На него без промедления напал КняZz – Ночная гостья
Спустя время Дома обстановка у Маши накалялась день ото дня всё сильнее и сильнее. Ремонт кончился, новый «объект» они брать не стали, так как не успели бы. Оттого пришлось блудной дочери возвращаться домой. Но и два оставшихся дня до отъезда в Голубково не прошли спокойно. Родители, точно чувствуя, что та вот-вот отпочкуется, вцепились ей в горло, душа своими проповедями и бесконечными нравоучениями. Дошло до того, что завтра с утра ей надо было на электричку, а дома на ночь глядя устроили знатную выволочку. У Машки после неё аж всё лицо горело и глаз дёргался… Отец же тоже как-то подозрительно за сердце придерживался, её-то цепануло, но недостаточно, чтоб передумать и отступиться накануне. Родители отказывались принимать всё то, что она делает. В результате последний скандал (как бы не ляпнуть крайний, с*ка) завершился тем, что Машка хлопнула дверью и ушла с голой задницей не только во взрослую жизнь, что весьма образно сказано, а вот вполне фигурально ушла в ночь, куда глаза глядят. Ей ведь и семнадцати-то пока не исполнилось, это Княже, дедок этакий, уже с полгода ходил без году взрослый. А началось всё с того, что родители вновь подняли тему художки и того распрекрасного обстоятельства; связанного с дочуркой-бунтаркой, из-за которого она вылетела из сиего расчудесного учебного заведения, как пробка из шампанского в праздничную ночь. Отец, пойдя бурыми пятнами, орал, что сплавит её пахать на завод. Машка, не отставая, кричала в ответ, что будет играть панк-рок и точка. Мать в набирающем обороты скандале почти не участвовала, но и после пары фраз, что всё же вырвались у неё; Груне стало ясно, что та была солидарна с мужем… Да, не такую дочь они хотели, которая и на дочь-то похожа не была. А ещё та всё-таки обнаружила нашитые Машкой на брюки хреноимитаторы… Ничего не сказала, но носки отпорола. Бедный***
Как начало светать, Маша всё же вынуждена была заглянуть домой, чтобы забрать сумку. Она, конечно, дама, с какой стороны не глянь, отчаянная, но не настолько, чтобы ехать вообще без всего на недельку до второго в Голубково. Просто надеялась, что домашние ещё спят… Если вообще после такого её финта ушами уснули. Встречаться с отцом или, что ещё хуже — матерью, чьи слёзы могли подействовать на Груню сугубо отрицательно, она не желала. Не сейчас. Может быть, после поездки. И то… Она сомневалась, что ещё когда-нибудь сможет назвать этот дом действительно своим. Горшенёвой повезло. Ну хоть в чем-то! Однако квартира была погружена в сон, а родители, видимо, всё же надеясь на её благоразумие, не стали запираться на цепочку. Что ж ключи, которыми Маха открыла дверь, та символично повесила на гвоздь. Дверь и так захлопнется — спать нараспашку семье не грозит, а вот она прошла очередную точку невозврата. Крадучись, она добрела до их с братом комнаты. По пути Груня не выдержала и заглянула в приоткрытую родительскую спальню и с облегчением убедилась, что те спят и просыпаться из-за её молчаливого присутствия не собираются. Возможно, она верно рассчитала, что пошла часа в четыре утра. Там уж, как не переживай, а сон, наверное, сморит. Чай, не в бирюльки днём играли, а тоже на работе и в хлопотах домашних умаялись. Машка не могла себе представить, что те чувствуют, да и думала, что не придется. Ну какие ей дети, а?! Смех да и только. Не создана она для этого всего. Вот для музыки — да. Пусть другие дурочки рожают… У неё свой путь. Братец тоже спал. Нахлобучив по шею одеяло, отчего ноги оказались голыми, мерно посапывал. Это её успокоило, ведь в тайне она переживала, что тот не сможет уснуть из-за её демарша. Но нет, дрыхал себе… и Горшенева, быстро схватив сумку, хотела умотать, ни с кем не попрощавшись, но что-то её дёрнуло. Груня обернулась на Лёху и уже не смогла уйти просто так. Оттого, тихонько подойдя к его кровати и склонившись, Маша мягко поцеловала его в высунувшийся из-под одеяла нос, как делала когда-то раньше, в далёком теперь уже детстве. Потому что тот у братика был весьма интересной формы, будто бы с шариком на конце, как кнопочка. Да и сейчас остался! Вот же приспичило, ё-моё, сопли на ровном месте разводить… Всё с Ягодкой её ненаглядной нормально будет. Он не такой, как она — борец с ветряными мельницами… Лёха знает, когда отступить в тень, и потому нигде не пропадёт. Улыбнувшись своим мыслям, Горшенёва всё же покинула дом. Поссорилась — это да, нехорошо вышло, но сами виноваты. Что ж ей теперь, не уезжать в Голубково к Андрею из-за этого обстоятельства, верно?! Тот ведь ждёт. Да и, может, за это время как-нибудь немного все поостынут да?! Уже прикрывая за собой мышкой дверь, она понимала, что нет. Её ключи остались там на гвоздике, и хорошо. Потому что скандалы будут только крепнуть. Ведь она от своего отступаться была не намерена, а видеть её полное превращение в Мишку родителям, наверняка, будет больно. К тому же и для Лёхи так будет лучше. И для неё. Решила начать взрослую жизнь, значит, нельзя наполовину. Пришла пора вить своё гнездо, даже, если то будет из погрызенных молью одеял на каком-нибудь «объекте». Ничего, справится! В горле щипало, но слёзы не пролились. Вот ещё! Скоро увидится с Князем, нельзя, чтоб у неё глаза были красные и мокрые, а ещё опухшие, как хер знает у кого… Мужики же не плачут, ё-моё. А уж коли назвалась Мишкой, то и держись до конца. И она держалась. Правда, в сон клонило страшно. Горшенёва чуть не проехала нужную станцию, отрубившись пару раз в метро, пока добиралась до вокзала. Глаза отчаянно слипались, хотелось сдаться и просто уснуть. Бессонная ночь сделала своё чёрное дело и постепенно утягивала её в омут. Машка так бы и уснула на ходу, если бы в один момент её не растормошил появившийся из ниоткуда Князь. Тот подкрался со спины, хлопнув по плечам. Горшенева осоловело вздрогнула и на инстинктах с размаху обернулась, выставив локоть. И только природная ловкость да удача подсобила Андрею остаться со всеми имеющимися в наличии зубами и без красочного фингала на весь хохотальник. — И тебе доброе утро, Миш! — Князь просто-таки светился. Розовощёкий, с вычищенными пёрышками и свеженький. — Ты какой-то помятый, — заметил он состояние Машки, а та только отмахнулась. — Забей. Скоро там наш поезд? — заводить новую песню о главном не хотелось, уже б кости куда-нибудь кинуть и труситься под мерное «чу-чух чу-чух», а не вот это вот всё. — Отец? — сразу догадался Князь. Горшенёва кивнула, вперив взгляд в уходящие вдаль «рельсы-рельсы шпалы-шпалы». Ещё б поезд запоздалый дождаться и будет им счастье. — Ты спал вообще? — Маша отрицательно мотнула головой. Князь рядом вздохнул тяжело, а потом, схватив за предплечье, решительно поволок к лавочке, чтоб усадить Машку и не смотреть на её замученный бессонной ночью *бальник. Ну верно, что тут. Горшенёва сама б на себя смотреть не хотела, а тем более в таком виде. И вот снова она на те же грабли самоуничижения наступает. Как же это достало! А, может, она мазохистка?! А что, вполне вписывается в типичное поведение. — Слушай, Миш, как вернёшься, он отойдёт, вот увидишь, — как умел подбодрил тот. Машка знала, что это не так, но осаждать Князя не стала — сама виновата, что встретила его в таком настрое. Теперь сердобольный Андрей явно ощущает ответственность за то, в каком она будет пребывать настроении. Поэтому, резво согнав с лица последствия своей печали, мимолётом подумала: «Хороший он всё-таки, Андрюха-то. Повезло мне с друзьями!» Затем Машка навострила уши и повела жалом в его сторону, приготовившись слушать о различных «достопримечательностях» Голубково, которые им попросту необходимо посетить. В какой раз она поражалась, как любит слушать искренне заинтересованных в том, что они проповедуют, людей! Ну с Князем именно этот глагол подходил и не иначе. Тот был верным адептом своей секты, и её в свою паству активно затягивал… А Горшенёва и не была против! С таким, как говорится миссионером можно и не только в миссионерской позе, но и… И снова мысли её бессовестно подвели. Куда это годно, а? Ладно… О чём там она последнем связно мыслила, а?! А вот… Люди, которые сами верят в то, что говорят и любят то, чем занимаются — вымирающая порода! В пору озаботится Красной Книгой, ну или какой там по аналогии… Главное, не сизой, ха! В любом случае, если посчастливится такого человечка на своём жизненном пути повстречать, то, какая бы тема для диалога не была выбрана, а слушать всё равно будет неизбывно интересно. И хоть в волшебство в реальном мире Машка и не верила, но это ли не настоящее, обыкновенное чудо?***
Голубково встретило их голубым безоблачным небом, приветливыми родичами Князя, брехнёй деревенских матёрых псов и стайками жёлтых сферических цыплят, носящихся за курицей-наседкой по нескольким улицам. Машке тут сразу понравилось — воздух свежий, нет этого городского шума машин, всяких производств, кондиционеров. Тишь да благодать! А ещё нет давящего присутствия отца. Да периодически стоило смотреть себе под ноги, чтоб не угодить в «мину», но Горшенёвой, что обреталась по разным злачным местам, было не привыкать к разным экскрементам. А тут ещё и навоз, считай, полезный продукт! Небольшая цена за свободу дышать так, как хочется. Да и запах тут другой. Только, покидая надышанный город, понимаешь, насколько. Здесь не было лишних газов, промозглой сырости и плесени. Зато, если принюхаться, можно было уловить дымок… Кто-то затопил баньку или что-то вроде того. Пока они шли, Груня засматривалась на покосившиеся деревянные зубцы заборов. А на почерневших от времени и непогоды жердях сушились эмалированные тазики и кружки, сушились… Спали полосато-усатые коты, похожие на набитые ватой махровые носки и та-а-к сладко тянулись и зевали, что Машка не могла удержаться и зевала вместе с ними. Князь же только подтрунивал над этим, но совершенно добродушно. Сам он тоже сегодня, пребывая в благостном настроении, походил на одного из них. Только на пока не откормленного, но совершенно точно с характером, бандитского котика. После электрички, задница у Горшенёвой была совершенно квадратной, поэтому она сперва потягивалась, словно кошка. А в один момент и вовсе сняла обувь, взяла во вторую пустующую без сумки руку и пошла босиком, отшучиваясь по поводу мин, противопехотных от местных коров и лягушек от курей. О да, с Андреем они быстро придумали классификацию, Бристольская шкала может отойти на второй план: у них тут своя нарисовалась. Вон те драже — козьи. Главное, не проверять их на вкус! И о том, они с Князем тоже славно поржали… Можно ж ведь вот так взять набрать да и отправить недоброжелателям, посыпав сверху сахарной пудрой! Та ещё конфеточка!***
В деревне ей сделалось спокойнее. Машка сумела себя убедить, что всё будет хорошо. Только нужно делать всё то же, что и раньше. А то как же она собралась в будущем выступать и ездить в долгие туры по другим городам, если не готова делить с Князем одну комнату, а порою и одно койко-место?! Потому что, пока даже в самых смелых мечтах, Горшенёва и вообразить не могла, чтобы они своей гоп-компашкой жили по пятизвёздочным гостиницам с трёхразовым питанием — для неё это буржуйство какое-то, а не самоцель. Хотя желудок жалобно опротестовал последнее утверждение, отчего Андрей поскорее поволок её в дом. Бабуля, наверняка, накормит, да. А вообще вот, надо когда-то начинать выходить из зоны комфорта. Князь ведь пока, действительно, единственный человек из её ближайшего окружения, который, в самом деле, не знает про её секрет; а не играет в увлекательную игру, которую выдумала затейница Груня. Её с Андреем разместили в сенях, потому что, вопреки бытующим предрассудкам, лето выдалось знойное и душное из-за повышенной влажности. В сенях же всегда было прохладнее, чем в жилых комнатах. Там Машка с интересом рассматривала заплетённые в косы чеснок и пучки трав, свисающие с потолка, заготовленные на зиму. Невольно ей представилось на миг, что здесь обитает настоящая ведьма! И тут же стало и смешно, и грустно от самой себя. Ба, вот выдумщица! Хотя, если допустить хоть на один микрограмм, что это правда, то… её увидят насквозь. Но так как опасность была призрачной, а непривычная обстановка только больше раззадоривала, Горшенёва чувствовала себя хорошо. Даже больше того — почти отлично! Она полной грудью вдыхала пряный воздух, растирая пот по лицу после прогулки до домика бабушки Князя. После дороги они дружно решили отдохнуть хотя бы с полчасика, а потом пойти поесть. Раз уж желудок разбушевался, как бы сказала мама, совершенно непристойным для дамы образом! Хотя в такую погоду больше всего хотелось пить и на речку. О чём, к слову, Князь тоже уже позаботился, сказав, что есть у него одно место, которое он бы очень хотел показать Мишке. И рассказал про то, как нашёл его совершенно случайно, но с тех пор предпочитает проводить время исключительно там. Потому что расположен этот клочок берега в благодатной тени от ветвистых деревьев, и даже в самую лютую жару не приходится искать укрытие от палящих лучей солнца. Прохлада, идущая от водицы, служила приятным дополнением. Как и умиротворяющий шелест камыша, плеск воды и шепот деревьев — самое-то для ловли вдохновения! А Машке только то и надо было, потому что сопряжённые с этим обстоятельством переживания никак не отпускали её. Скоро, совсем скоро наступит вечер, а за ним и ночь. И ей придется спать рядышком. А сейчас ещё и идти на речку, где Андрюха-то да, мог себе позволить стянуть футболку, как он и сделал прямо сейчас и обтёрся ей… Горшенёва же, увы, не могла себе такой роскоши позволить, поэтому приходилось сидеть и пытаться отойти от жары таким образом, который ей был доступен. То есть сидеть в тенёчке и не высовываться. Ну и попивать студёную водицу, которая, возможно, кишела бактериями. Но Груне про это вбитое в голову матерью обстоятельство думать не хотелось. Как и про то, что по дороге она видела, как коровка купалась в этой самой речке. В самом деле жара стояла та ещё! Из этого переживания тут же выросло второе. Речка, прах её подери! Искупаться-то Машка тоже не сможет, с*ка! Самые умные и прозорливые могут заметить: «Что, а, как же это не сможет?! А в одежде что, слабо?» Да нет, нихера не слабо, только вот когда её силуэт облепит мокрая насквозь ткань, всё сразу станет понятно. Тем более, что не хотелось бы ей намочить эластичные бинты, сушить их потом тоже негде будет. Можно оправдаться травмой какой, но ведь на видимых местах Машка бинт не носит… это уж совсем на помешательство похоже. В общем, отдых на «пляже» для Маши грозился стать самым настоящим напрягом, от которого потом тоже придётся отдыхать и неизвестно сколько отходить. Она, правда, пыталась себя успокаивать, как могла, но не получалась. Мало того, что боязнь быть раскрытой застила ей мысли, так ещё чёртов Андрей не потрудился накинуть футболку на влажное, блестящее тело. Как ни удивительно, но, даже большую часть времени проживая в хмуром и сером Петербурге, тот умудрился сохранить на коже отпечаток ласкового летнего солнца. А, если без красивых метафор родного языка, то он был загорелым, в отличие от поганки-Мишки. Горшенёва вечно куталась в сто одёжек, опасаясь, как бы кто не проник взглядом за её не мужественный силуэт. Княже такими заморочками обременён не был. Ещё и любил лазать на крышу своего дома, ловя редкие солнечные денёчки… Романтика, хрена! А ещё ванны, да. Ну, конечно, стоит сделать скидку на то, что Андрей в принципе выглядит, как сбежавший по ошибке в цивилизацию деревенский пацан. Зимой, правда, чуть темнеет шевелюрой, а летом вот, видать, из-за того, что большую часть времени проводит на улице; волосы у него выгорают и становятся по цвету всё равно, что скошенная и высушенная солома. Машка порой засматривалась. У Шурика волосы были чёрные, как смоль, у Поручика немногим светлее, а вот Андрей — русак, сам как Питерское бледное солнышко порой, ещё и в глазах — кусочек привезённого неба. Вот бывает, посмотришь на человека и на язык тянется одно только слово — красивый. Действительно красивый. Может быть, потому что простой, может быть, потому что такой талантливый, но красивый. И что делать со всем этим фактом Горшенёва не представляла. Потому что тот неимоверно усложнял её и без того нелёгкое существование.***
К вечеру, когда жара немного спала, а аппетит, наконец, появился не только у «голодающей» Машки, Князь повёл её на экскурсию по деревне. Перед этим они смололи цельно отваренной картошки с прожаренными на топлёном масле маслятами. И то ли Горшенёва так проголодалась после учиненного дома скандала, то ли в самом деле пища эта показалась ей такой вкусной, что она невольно загляделась и в тарелку Андрея… Тот взгляд, к слову, заметил и отгрёб ей добрую часть своей порции, заявив, что он уже наелся… Так ему Груня и поверила, но живот издал предательскую жалобную трель, и она была вынуждена принять подношение… Так уж вышло, что накануне ужин она проскандалила, обед прошаталась, потому не ела больше суток. Тут не до реверансов. В довершение они вопреки предупреждениям бабушки Князя напились холодного квасу из погребки. Да, про заворот кишок никому из них думать не хотелось, но че они что ли совсем жирнятину ели?! Такая жара… А внутри все согрелось от пищи. Затем, конечно, после сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать, но! Андрею не терпелось рассказать и показать ей всё, что когда-то стало толчком для появления вдохновения того или иного сюжета, мелькнувшего в его творчестве. Потому и пошагали вместе весело по дороге. Тут тебе и заброшенный колодец, поросший, словно мхом, различными байками, и заброшенный старый дом, который обвалился крышей во внутрь и, действительно, крутой спуск к воде, где никого из местных не оказалось. Хотя вдали слышались голоса плещущихся ребятишек. Хорошо малькам… Ток следил бы кто постарше и вообще — супер. А то сколько таких топнет, заигравшись, подхваченные сильным течением. Помереть, говорят, и в луже можно. Тут же совсем не лужа — глубины скрыть даже такую дылду, как Машка, хватит. Песок был серый, потерявший от времени жёлтый оттенок, и в нём встречались сплошь и рядом камушки да веточки с речными ракушками, которые кололи пятки. Стремясь хоть как-то присовокупиться к природе, Горшенёва сняла ботинки. И теперь, спускаясь ойкала, а потом смеялась, когда путалась ногами в волнах полёгшей травы. Солнышко почти закатилось за горизонт, отчего тени от раскидистых крон сделались густыми и глубокими. Они спасали от стоящей в воздухе духоты, что влажной баней налегала на плечи, давя и притаптывая к земле. Груня пряталась в этом сумраке, не желая выходить на свет ни тогда, когда Князь её настырно звал, ни тогда, когда грозился насильно вытащить из естественного укрытия. Как бы не так! Горшенёва, подобно раку отшельнику, скрылась в своём укрытии, и выудить её оттуда можно было только клещами. Которых, разумеется, у Андрея не водилось… Так что сидела она преспокойненько в своей раковине, разморенная сытной пищей и умиротворяющим плеском утки… Только улыбалась одними губами, задирая голову на крону, где свила своё гнездо какая-то птичка-невеличка, да жевала сорванную травинку. Травинка между тем оказалась предательски острой — отомстила за издевательства! Как бумага, легко и колюче полоснула промеж пальцев, раскроив кожу. Маша юрким языком пробовала зализать ранку, но та только сильнее защипала. Вот те и приобщилась к природе… Как теперь на гитаре тренькать будем?! Хотя… Ей не привыкать доносить своё искусство сквозь боль. Какая разница? Подумаешь… Царапина. По сравнению с тем, где она сейчас и с кем — дух захватывало! Пели птицы в чаще неподалеку, стрекотали кузнечики, притаившиеся в траве, и редко квакали лягушки в камышах. Постепенно прохладный тёплый вечер вступал в свои права. У воды стало гораздо свежее, так что вскоре развалившийся к тому моменту рядом с ней Андрей, перестал изображать собой позу звезды и привстал на локтях. Его глаза озорно блестели, обращаясь на Машу. Та насторожилась и, как оказалось, совсем не зря. — Мих, пойдем плавать? — предложил Княже, стягивая шорты. Горшенёва продолжала задумчиво пялиться на воду, хотя внутренне напряглась. Но виду подавать было нельзя, это будет слишком подозрительно. — Ты иди, а я не буду. — Почему? — аж остановился тот, откинув шорты и оставшись только в плавках. Правда, худенький такой, взъерошенный. На воробья, ощипанного, похож. Не то, чтоб Груня занималась таким живодёрством, но… Машка замялась. — Я воды боюсь на самом деле, плавать не умею, понимаешь, да? — пытливо заглянула в глаза, потому что нормальные-мужики-не-пялятся-на-полуголых-товарищей. А ей очень хотелось. Но нельзя. — Ты не говорил раньше, — нахмурился Андрей. — Я научу, Мих! — с жаром воскликнул он. — Тут ничего страшного нет. Идём, вода сегодня, как парное молоко! Тебе понравится, подымайся, — сам он вскочил на ноги и уже протянул руку, но Машка приглашение не приняла. — Не буду я, ё-моё, Андрюх, отлезь, — отмахнулась Горшенева и отвела глаза. Знала ж, что так будет, но… всё равно поехала. Дурёха! Как есть дурёха… Князь, кажется, немного обиделся. Надулся, нахохлился и перед тем, как ласточкой нырнуть в воду выдал: — Ну и зря! Как не плавать-то? А если б было море водки, а, Гаврила? Тоже бы мордой дёргал, а?! — Иди ты… Купайся, русал, хренов! — пробормотала она уже занырнувшему Андрею. Вокруг того места, куда тот занырнул, расходились круги. Не к месту подумалось, что вся их жизнь — это сплошные круги на воде от кем-то брошенного камня. Княже между тем так и не всплыл. Чё он там, стихи свои рыбам декламирует?! Вот дурень… Машка привстала, беспокойство свинцовой тучей разнеслось по лёгким, мешая вздохнуть. Она, не помня себя, встала и побрела по воде, не раздеваясь… Промочила штаны до колена, когда чья-то рука схватила её за щиколотку, а потом с криком: «Бу!» — попыталась утянуть под воду… Но Горшенёва не зря ходила на бокс. Короткий «блямс» и вот уже Андрей летит в воду, пораженно моргая. А она бежит на сушу, вне себя от гнева. Вот же стервец какой! Обмануть её удумал! — Да ладно тебе, Мишка! — крикнул ей Князь после, трогая разбитую губу. — Как тебя иначе вытащить-то было? — Сказано ж тебе: не хочу! — сердито крикнула она и отвернулась к стволу дерева, начав пальцем выводить на том узор. Андрей виновато притих. Но ненадолго. Ближе к ночеру, волны усилились и участились, разыгравшись, но не это на самом деле пугало Машу. Совсем не это. Хотелось бы ей, чтоб это был, действительно, всего лишь страх воды, но то не так. Она умела плавать и даже достаточно сносно, чтоб не по-собачьи, загребая лапками, а по-человечьи, но что толку? Ввиду уже озвученных причин ничто из того не имеет и малейшего смысла. А Князь, видать, был настроен серьезно, раз решил разыграть утопленника. Идиота кусок! — Что на тебя нашло? — спросил тот спустя какое-то время, за которое уже успел обсохнуть. — Это же всего лишь шутка была! Нормальные люди, Мишка, на речку ходят купаться… Они плещутся, загорают и толкают друг друга в воду. Ну ладно, может не совсем нормальные! Но это же, правда, весело?! — Андрей смотрел на неё с видом побитого щеночка. В самом деле не понимал. Но и как объяснишь-то?! Неужто не понял ещё, что она и нормальность — это антонимы, а?! Видать, не понял… Хотя да — оно и понятно, что весело. Хотя есть же, наверняка, те кто реально панически боятся воды?! Вот им-то нихрена не весело! Так и чего всех под общую гребёнку-то? — Ты шёл купаться? Вот и иди, я те что, мешаю?! — грубее, чем хотелось, ответила Маша, и тут же об этом пожалела, но отступать было некуда. — Нет — это нет, понимаешь, да? А не «да». Меня вообще кто-нибудь будет всерьёз воспринимать или я шут гороховый?! — вспылила она, ладонью выхватив камень и со всего маху бросив его в воду. Чуть утку не убила, благо, та улетела. Но ведь Груня не специально. По неспокойной поверхности пошли круги и рябь. Горшенёва тяжело вздохнула и подтянула коленки к груди, вновь отвернувшись от Князя, чтобы не видеть его сосредоточенно-непонимающего лица. Действительно, непонимающего, ведь он ни-че-го, увы, не понимал и звал из желания вместе порезвиться в воде. Одному плавать как-то грустно. А, когда в компании можно и заплывы на перегонки устроить и подурачиться по-полной. Ещё и старенький резиновый мяч тот взял, Машка видела… Можно и в якобы водное поло сыграть… Это ж так прикольно, когда мяч хлюпается рядом с твоим лицом, окатывая снопом брызг. Правда, сейчас уже не получится. Она продёргала мордой и вот уже почти не зги не видно. Какой там мяч. Стало совестно. Впредь нужно лучше себя держать в руках. Андрей же не виноват, что у Машки такие противные тараканы в голове, которые и ей жить нормально мешают и окружающим. Князь ушёл молча, оставив её в гордом одиночестве. Машка же, покрепче сцепив зубы, в свете луны следила за тем, как тёмный силуэт — Андрей легко спрыгнул в воду с достаточно крутого спуска высотой где-то в полтора метра. И вот только тогда смогла с облегчением вздохнуть, а то как бы язык её бескостный не наговорил обидных глупостей вслед. И так терпкий стыд жёг щеки, и ничего с ним было не сделать, только проглотить, как горькую таблетку. Напоминанием, как делать не стоит. Ну почему она вся такая неправильная? Если бы только умела, сделала бы всё так, чтобы никому не приносить неудобств своим существованием. Съёжилась бы в махонький комок да и тренькала бы тихонько из него на гитаре. Но Князь тоже хорош! Почему сразу не отцепился со своей настырностью?! Сказала же: «Нет!» Значит, нет, зачем вот это вот всё?.. А может быть затем, что Андрей с тобой, дурой, время хочет провести, не подумала о том, а, Маш? — Не со мной, а с Мишей, — недовольно буркнула она в ответ своему внутреннему голосу. Подняв глаза, Маша недолго наблюдала, как Князь резвится поодаль берега. Зажимает нос, ныряет ненадолго, а потом выныривает. И кожа его потусторонне блестит в бледном лике луны, а волосы, набравшие влаги, гладко лоснятся. Горшенёва закусила губу и отвернулась. А потом вообще улеглась на траву, чтобы не травить себе душу. В какой-то момент лежать на земле стало… холодно. И Горшенева поднялась, вновь выглянув в сторону воды. Только вот Князя там не оказалось. Снова придуривается сосиска Купчинская! Хочет опять попытаться её замочить! В прямом смысле, а не переносном, разумеется! Только вот она всматривалась в воду уже прилично, а Князя всё не было. Тут уже начал в сердце проклёвываться росточек беды… Потому что, в отличие, от прошлого раза вода было неспокойная да и ночь. Мало ли какая чертовщина её сказочника умыкнула… Если приглядела себе русалка её солнечного мальчика, вот, будет знать! — Андрюх? — сначала негромко позвала своего Ихтиандра Груня, но ответа не последовало. — Бл*дь, не смешно! Вылезай! — присела она, бегая глазами по поверхности и выискивая… Что? Пузыри? Круги от пошедшего на дно тела? — Не обижайся, Княже, ну правда я плавать не хочу, сам виноват, ё-моё! — продолжила она разговаривать с пустотой, так и не получив ответа. Это было уже не смешно. Так долго задерживать дыхание… и ради чего?! Маша не на шутку испугалась и, отряхиваясь от песка и травы и торопливо, в несколько широких шагов оказалась у самого берега, где тёмные волны разбивались о твердь. И стоило ей опустить взгляд в пучину, как между колышущихся водорослей она увидела бледное лицо, которое приближалось к поверхности. Не успела она заорать и отойти подальше, как в спину с силой толкнули, и Горшенёва навзничь полетела в воду, навстречу к тому, кто смотрит из пруда…***
Горячих щёк коснулись холодные и мокрые руки, и Машке пришлось открыть глаза, чтобы увидеть над собой… Нет, не утопленника со дна прудовского, а взволнованного Князева, который… Гладил её ладонями по лицу?! Нет, было, конечно, приятно. К прохладному в такую жарень хотелось льнуть, но Машка ведь в воду упала?! Что за напасть-то, а… Почему сейчас всё ещё светло? Наступила же тёмная страшная ночь с утопленниками?! — Чёрт, да ты перегрелся, Миш, — выдал Андрей, трогая тёмную макушку, которая была кипяточной. И, в самом деле, тень от того места, где она пристроилась, ушла… Блаженный сумрак растворился в лучах пламенеющего заката. Значит, ей это всё привиделось?.. — Ты, кажется, сознание потерял, — хмуро повёл свою речь Княже. — Уснул, — слабо отозвалась Горшенёва. Выходило, что дрыхла она прилично. Сказывалась бессонная ночка и убаюкивающий плеск волн. — Да неважно. Я ж думал ты остынешь и в воду залезешь, слишком самонадеянно надеялся, как видишь, — Княже развел загорелыми плечами, на которых блестели капельки… И вот зачем она на это выпялилась?! — А ты — осёл упрямый, хоть бы с солнца ушёл. Нашёл место покемарить… Голова болит? — заботливо поинтересовался тот, а Маша кивнула. Голова раскалывалась и подташнивало. Хороша дурочка — тепловой удар схлопотала… У прохладной речки. Это всё равно, что умереть от голода в шаге от набитого снедью холодильника. Только потому что ты веган, а там одни продукты животного происхождения. Из принципов. А кому сделала лучше? Продукты стухли, она тоже… — Бл*, Миш, ну как так-то? — печально вздохнул Князь, наверное, принявший Машкино плохое самочувствие слишком близко к сердцу. — Да всё нормально, слышишь… Ой-й, — в доказательство Машка попыталась подняться, но только присела обратно. — Понятно всё с тобой, — ответил Князь и принялся собирать по берегу свои манатки, чтобы затем быстро натянуть шорты; наклониться над водой и, намочив свою футболку, накинуть Груне на башку, чтоб облегчить страдания горемыки. Он помог ей подняться. Машка было хотела отпрыгнуть, когда Андрей закинул одну руку себе на плечи, а второй придержал за талию, но Князь не дал. Гавкнул, чтоб не рыпался и повёл домой, охлаждаться и приходить в себя. И откуда только, спрашивается, в этой тростиночке столько силы нашлось, чтоб тягать, не легкую, в общем-то Горшенёву?.. Или это она свои габариты переоценила? Надо бы взвеситься: либо она реально тепловой удар схватила, либо тут замешано что-то… Ну всё, помнит она, помнит, что Князь тот ещё колдун. Вон какие сны ей подкинул! Сюжетик — закачаешься! В общем, первый день в Голубково завершился эмалированным тазиком рядом с Машкиной лежанкой и бдящим над ней Князем с холодным полотенцем и водой. Но погодите, веселье только начиналось.***
Хотя, признаться, весь следующий день Машка пролежала пластом, почти не подымаясь. Всё-таки крепко огрело её по бедовой городской головушке больно приветливое деревенское солнышко, которое жарило на радостях, обогрев и, получается, огрев её. Только к вечеру мало-мало ожила Машутка, кое-как очахнув и придя в себя. Так заметивший это дело Князь схватил её под руку и поволок… Гулять в лес! — Мы не подкармливать волков случайно идём, а, Андрей?! — Горшенёва опасливо прищурилась, — вид у её друга-товарища был самый что ни на есть маньячный. Как тут не спросить-то? — За грибами, Мих! — улыбнулся ей тот заговорщически. — За особенными! — Так, вроде, за ними днём ходят, а не вечером… — познания Машки о грибочках и ежи с ними были весьма расплывчаты. Та умела их есть — это да! А остальные, как-то в магазины же попадают… В банках и свежие шампиньоны. Но те, вроде, и в гаражах ростят… Да хоть в тазу! — Не, за этими лучше ходить вечером, когда риск наткнуться на бабулиных знакомцев, а, следовательно, и отхватить от неё потом звездюлей меньше! — просто махнул рукой Князь, отодвигая для неё ветку. — Прошу! — Ты за какими такими грибочками меня потащил, а?! — голос Машки невольно подсел, кажется, она начала догонять суть сей поздней вылазки. — Не, ты меня в Питере «чаем» с Балу угощал, че я тебе природным средством что ли сознание не расширю?! Не боюсь — они давно мной опробованы! — Андрей широко улыбнулся. — Тебе понравится, я уверен. — Так вот, значит, ты как свои песни пишешь, жулик! — закатила глаза Груня. — Грибоед хренов! — Ага, Грибоедов, — хохотнул тот. — Да ладно мы ж чуть-чуть… Их ещё найти сперва надо! — и он посветил фонариком по мху и шишкам. Следующий час прошёл под эгидой: — А это не то? — Машка тыкала пальцем в белый шляпочный гриб шаровидной формы. — Не, Гаврил, это Бледная поганка, прямо как ты, когда раздеваться на берегу отказался и в итоге, солнце тебя огрело! — нет Андрей, определенно, нарывался. — Смотри, Княже, как бы я тебе его не скормил… — она сделала вид, что нагибается к «добыче». — Ой, и чё ты потом без меня делать будешь, а, Мишк?! Это от других грибочков можно, поел — в туалете на пару дней поселился и всё! А здесь поел и помер сразу! Смотри… не трогай его — ожог можно схлопотать! — Горшенёва убрала грабли. Чтоб потом ткнуть в гриб с белой шляпкой и красной ножкой: — Это чё за Мухомор наоборот?! — Сатанинский гриб, Мих… Но не трожь! Он хоть и средне-ядовит, но всё равно — нахрен надо нарываться! — Ну ты миколог хренов, давай уже скорее искать тот самый! — Машка порядком замёрзла. Вот так всегда — днём лихорадка, ночью — белая горячка… В лесу было холодно и сыро. Днём прошёл дождик, отчего вместо жары по улице разлилась настоящая баня, ну или тропики… А сейчас солнце закатилось. Ещё и звуки появились какие-то не совсем хорошие. — Бл*дь, это кто так кричит? Кого убивают?! — Груня в лёгком страхе огляделась, но никого было не видать. — Никого, это сова, — пожал плечами Андрей. — Какая нахрен сова! На плач ребёнка похоже!.. — поежилась Машка, неосознанно приступаясь поближе к нему. На всякий случай. — Ну да, — кивнул тот. — Радуйся, что волки не воют. Хотя у меня вот… — он вынул из кармана небольшой пистолет. — Стартовый, но всё равно припугнуть живность может. — Зачем я с тобой пошёл без двустволки и огня! — прикрыла глаза Горшенёва, а затем ткнула в какой-то до этого не встречавшийся им грибок. — Он? — Да, — просиял Андрей и метнулся было за радостью грибоедов, как… В светлом блике луны показавшаяся ужасно огромной и зловещей тень легла на них. Не сговариваясь они закричали и подрали наутёк. Объясняться с дедушкой Лешим или медведем, кто такие, им не хотелось… Как и проверять стартовый пистолет. Дед Ильич, что возвращался в столь поздний час с охоты, с трудом волоча тушу кабана за собой, плюнул им в след: — Ну городские наркоманы! Только хотел помощи попросить… А как резво бегают!***
Все, кто жил в деревне или на крайняк хотя бы гостил во время летних каникул у бабушки, должен был иметь представление о том, что это такое — сельская дискотека. Мягко говоря (грубо выражаясь) — это то мероприятие, которое ни в коем разе нельзя пропустить, и уж тем более забыть. Потому что там происходит нечто… Оживают все окрестные зомби-алкаши, вылезая на светомузыку в дряхленьком старом клубе. Приходит вся молодёжь, что обретается в деревне, чтобы себя показать да на других посмотреть… Может, и присмотреть кого… Выползает и иная нечисть, что в обычные дни пролеживает жизнь под заборами. И вот весь этот шабаш — из молодых людей, дамочек постарше, но без мужика или с хреновым, горьких пьяниц и травокуров-грибоедов слетается, оккупируя местный клуб. Зимой там кипит жизнь и скрипят рассохшийся, давно не знавшие ремонта половицы, а бюст Ленина неодобрительно взирает откуда-то с антресоли. Впрочем, тому не вполне по нраву и хлынувшие заграничные фильмы, что теперь крутил в клубе старенький проектор. Летом же всё действо происходит на площадке у клуба. Порой и сеанс кино переносили на свежий воздух — так у зала резко повышалась вмещаемость. Ровная отштукатуренная стена пришлась как нельзя кстати, на ней и транслировали. Безбилетников только сложнее гонять было… Единственным работником клуба выносится аппаратура — дряхлый магнитофон с усилителем, коробка с кассетами и дискошар с фонарём, который он при помощи стремянки прибивает на крышу покосившегося здания. Короче, уж лучше посетить подобное мероприятие хоть один раз в своей жизни, чем потом кусать локти! Андрей с пеной у рта убеждал её в необходимости воочию застать и уверовать в незабываемость чудных образов, что этот шабаш может подарить простым Питерским обывателям в лице культурно не обделённой Машки. Прислушаться стоило. Князь всё-таки уже бывалый и ясно представляет, чего там можно ожидать, а вот Машутка… Признаться, на это сборище она идти… Не, сначала горячо хотела, всё-таки её панковская натура требовала движа, выпивки (желательно той, которая горит) и хорошей музыки, ну, всем сразу ясно, что она имеет ввиду под хорошей музыкой и компанией с близкой социальной позицией… Так вот! Сельская дискотека — это не то место, где это можно отыскать. Идут туда не за пищей идеологической и душевного перезвона гитары, а затем, чтобы потрахаться и нажраться в зюзю местного самогона; который гонит дядя Вася из соседнего двора в самоваре с прихреначенным к нему кирзовым сапогом, что бытует здесь, наверное, со времен второй мировой, снятый не иначе как с пленного фрица. А такие вот развлечения не для Горшеневой, которая любила подсесть на ухо собеседнику и наваливать ему всякой анархистской информации да чтоб её ещё внимательно слушали. Необязательно, чтоб понимали, но вот чтоб слушали — это святое. Правда, после Шуриков и Князя она уже сомневалась, что найдёт таких благодарных слушателей, но просвещать недалекие тёмные социалистические и капиталистические умы ей отчего-то очень нравилось. Иметь сторонников тоже было здорово, сразу чувство собственной важности (не говоря уже про сопутствующее ему чувство нужности) возрастает в несколько крат. Так вот, к чему это Машка всё ведёт… А к тому, что на другой день после их чудесного спасения от лап неопознанной лесной нечисти субботняя дискотека должна была состояться! И молодёжь, а Князь с Горшком — молодежь, были приглашены. По крайней мере так гласила криво нарисованная афиша, которая не менялась многие годы подряд… Просто там было означено: каждую третью субботу месяца — ну вот, они спецом посчитали. Нынче как раз такая. Это они удачно попали! Андрюха сегодня с утра к соседке за свежим хлебом ходил, увидел и рассказал. Тут вообще стоит оговорить, что деревня эта была совсем махонькая. Стремительно вымирающая. Здесь только летом какая-никакая жизнь и кипела. Приезжали — дачники и дети, многочисленные с молодёжью на каникулы — отдохнуть у бабушек с дедушками. А так постоянное население здесь — это и были пожилые, в основном. Те, кто не захотел перебираться в город, когда не стало работы. Они вели здесь хозяйство — держали коров, коз, гусей с курами. Кто из дедков покрепче — ходил на охоту, рыбачили… Выращивали второй хлеб — картошку да овощей по мелочи. Особо много не нарастишь. Воду приходилось с колодца таскать. Самым продвинутым дети бурили скважины или прокладывали в речку летний насос. Магазинов тут не было. Было сельпо, но почти всё вышло. С началом перестройки то оказалось не выгодно экономически держать. Приезжал сюда три раза магазин на колёсах. Он кочевал между десятью такими деревеньками — делал выручку. Оттого за свежим хлебом и ходили к соседке — умелице. Самим то жар в избу нагонять не хотелось, а та промышляла этим на пенсии. Да пенсии тут у всех достигших возраста были трудовые. В Союзе тунеядцев не было. Раньше тут колхоз был небольшой, но тот недавно развалился. Потому что переведённый на хозрасчет не справился с поставленной задачей. В общем и целом, Андрей, что бывал тут с раннего детства, знавал времена получше. Больно было видеть, как родное место постепенно хиреет, превращаясь хорошо, если в дачный посёлок. Так вот пришёл тот с новостями и славно пахнущим кругляшом свежеиспечённого хлеба, дразня рецепторы. Вялая после вчерашнего (в добавок к не до конца прошедшему тепловому удару в лесу её знатно обглодали комары!) Машка было даже оживилась, но Князь сбил весь энтузиазм, поведав про всё то, о чем Машутка рассуждала выше. И она обратно сникла, отвернувшись к бревенчатой стене и подгибая коленки. Да, движ животворящий смог бы её к жизни вернуть, но не такого толка. Этот бы тока усугубил состояние. — Там еще попса какая-нибудь голимая играет, да? — без особого интереса спрашивала она, ковыряя ногтем щепочку. — Ага, — Андрей на фоне где-то копошился. — Не понимаю тогда, какой в этом случае смысл, — супилась она, но в этот раз ответа не дождалась. — Э, Княже, а ты как считаешь? — Мишка, ну что же ты, как маленький, — Андрей присел рядом с ней, а Горшенёва повернула лицо в сторону Князя. — Не все же, как ты, будут целибат во имя чистой и искренней любви к музыке хранить? — он улыбнулся краешком рта. И она поняла, что Андрей-то как раз не прочь кого-нибудь зацепить на этой самой сходке. Неожиданно эта мысль оказалась жутко для неё неприятной. Машка насупила нос, в корне с тем несогласная, а потом отвернулась обратно; пока Князь, посмеиваясь, не вцепился в её плечи и попытался удержать. — Давай, ещё скажи, что ты на это сборище пойдешь, ё-моё, — забурчала она, понарошку вырываясь, пока Князь грохнулся с ней рядом, сильно потеснив. — Пойду, — согласился он, а Горшенёва закатила глаза. «Бабник», — про себя подумала она, а вслух сказала: — Ну раз чешется, то сходи, чё уж нет, — совершенно безразлично пожала плечами. — Ток не цепани там ничего, — прибавила Груня так, будто б желала Андрею, как минимум гонорею подцепить… Чтоб больше по бабам таскаться не повадно было! Ну вот и что на неё нашло, а? Он здоровый молодой пацан. Не урод, как она. Чё ему теперь, в монастырь уйти?! Нет, ну так, а чего она так реагирует тогда?! И ей стало отчего-то очень гнилостно, и Машка посмурнела. Остаток дня Андрей всё пытался у неё разузнать, а не пойдёт ли она с ним за компанию, но Горшенёва, ссылаясь на своё состояние не стояния отбрехалась кое-как. Когда же Князь собрался, причесавшись, приодевшись и даже придушнившись одеколоном, кажется, даже трусы тот сменил на парадно-выходные… Нет, упаси ктулху, Машка не подглядывала, но тот так забавно рылся в сумке, перетряхивая своё богатство, что не заметить было сложно. Короче, одетый в семейники, но с рисунком виде перчика, он всё-таки ушёл ближе к вечеру, источая на всю округу вот «то самое», зачем туда все идут. Машка же села на кровати и поникла. В доме слышался плеск воды в тазике — то бабушка Князя мыла посуду… Вот удел её в будущем, если Груня не проявит выдержку. Хотя справедливости ради, та несчастной не выглядела. Скорее наоборот. Радовалась внучку, приветила и её. Конечно, не знала ведь та, что Машка такая ненормальная. Всё говорила, что худющие они оба да подкладывала добавки. Совесть, что её вот пригрели, а она пока только посуду марала, уже подняла в ней голову. Но Андрей уверил её, что дня через два надо будет покосить сено для коровки Мурки — там-то и отработает харчи и кров. Но сейчас-то! Они были не заняты… Только по воду ходили да для печки дров Княже немного заготовил. Она-то болезная лежала. А сейчас вот черт, куда подрал! Андрей, вообще-то, её в Голубково своё приволок и, по скромному мнению Горшенёвой, должен был скакать вокруг неё… Него Петрушкой развесёлым, а не шляться не пойми с кем! Запоздало, но Маша с ужасом поняла, что страшно ревнует. Это неприятное и гаденькое чувство загнало её в угол и наступало, зажимая там, что спасу никакого не было! А что если… Да ну нахрен! Бред какой в голову лезет на ночь глядя! Пусть отдохнет Андрюха, с девчонками повеселится… В городе Машка ж как-то жила с этим знанием, и ниче, не засохла. Так отчего же так распид*расило сейчас, а? А может потому, что Князь прямым текстом сказал для чего именно туда идёт. В Питере же этот щекотливый вопрос «звенящих бубенцов» не вставал на обсуждение, оттого и делать вид, что всё нормально было легче, как и не задумываться, как этот Чебурашка проводит досуг. А тут всё, как на ладони. Рассердившись, Машка резко наклонилась, вытянув свою сумку из-под кровати и стала рыться, пока не нашла ЭТО. Это, белее белого цвета, чище, чем земля обетованная. Это… Да что говорить про это… Нет, бл*дь! Это не ванная, которой в этой деревеньке несколько не доставало, а, с*ка, платье. Посрывав с себя одежду с таким остервенением, что её грудь, высвобожденная из эластичного бинта, упруго подпрыгнула; Машка чуть ли не со звуком, с каким расходятся швы, напялила платье на себя, прочесала пальцами спутанные волосы и ногой отправила сумку в обратный полет. В этом облике Княже её не узнает (она б сама себя не узнала, о чем вообще речь?!), а она издалека посмотрит, как люди нормальные развлекаются. Затем растворится в ночи, как приведение, оставив в напоминание вот этот вот свой непривычный образ, в котором её никто и никогда больше не увидит. Использованное раз платье она ритуально сожжёт. Именно с такими мыслями Машутка просочилась через дверь, тихонько её за собой прикрыв. Не хватало ещё, что бабуля Андрея её запалила…***
Вечер встретил её тёплым ветерком, стрёкотом насекомых и вообще потрясающей атмосферой далёкой от цивилизации деревни. Чувствовала она себя гораздо лучше после вчерашнего променада в лес и давешней вылазки на речку. Возможно потому, что Князь её выхаживал, возможно, от чего-то другого, но какая сейчас разница, если Маша помнила все его прохладные прикосновения и тихий мат, когда Машка поскуливала и охала от подступающей дурноты. Андрей всё негодовал на балбеса Мишку, но продолжал отжимать полотенец. Потом, правда, дурак повёл в лес… Где им не удалось отведать особенных грибов — хорошо, хоть целы остались. Андрей, впрочем, нагрёб небольшую авоську нормальных съедобных рыжиков, которые затем подрумянил на сковородке с лучком и свеже выкопанной картошкой. Машка тогда чуть язык не проглотила. В её представлении, чтоб мужик да готовил… Шаблоны, вбитые с детства, трещали по швам! Но выбора у них особо не было. В тот вечер они были на хозяйстве одни. Бабушка, взяв бутыль с чем-то мутным и предупредив Андрея, что все бутылки она пересчитала, пошла к своей подружке. Была там у них какая-то вечеря. Хорошо б, не ведьмовская. Но Машка уверена не была. Посидели они той ночью хорошо, порезались в карты, всё-таки одну бутылку приговорив… Груня то и дело чесалась от укусов, Андрею же было хоть бы хны. Ну вот, а сегодня, она, не пожелав проводить время с чужой бабушкой, пошла на дискотеку в образе… Да хрен пойми кого! По плечам пробежали щекотные мурашки, но совсем не от уличного ветра. Машка ускорила шаг, наугад направляясь к сельскому клубу. Впрочем, заблудиться в Голубково ей не светило. Тут была всего одна улица. Ну может две, к нумерации она не приглядывалась. Вскоре Груня услышала грохот музыки, поморщилась от звучания, но всё же решила, что это её пункт назначения и надо хотя бы попытать удачу и отыскать Князя. Только, как это делать в темноте да под вспышками цветного света Горшенёва вообразить не могла, поэтому она решила пойти по пути наименьшего сопротивления. Приблизилась к самой уличной дискотеке, встала за деревом, и начала наблюдать. Авось ей повезёт и Княже предстанет пред её очами скучающим в тёмном уголке и изнывающим от того музыкального кошмара, которого по глупости своей наслушается, словно воды стоялой наглотается, что потом хрен отплюёшься. И Машка полезла на дерево, чтоб получше видеть происходящее. Сев на толстую ветку и убедившись, что крона её скрывает, она выставила козырьком ладони и подалась вперёд. Сначала что-либо рассмотреть казалось попросту нереальным, но потом глаза немного пообвыклись и стало легче различать силуэты дрыгающихся, кто на что горазд, людей. Но вот беда, Князь всё не находился в этой веренице, сколько бы Горшенёва не высматривала его русую макушку. Всё не было и не было, может, он вообще не дошёл до этой клятой дискотеки, а решил завернуть на речку, посидеть в своём укромном уголке, пофилософствовать и заняться думами о жизни. Мысль эта приятно согрела душу. Но для того, чтоб полностью удостовериться, Груня решила обойти дискотеку по периметру, чтоб с чистой совестью слинять отсель… Пока, чего доброго, её Князь не увидел, как тень отца Гамлета, но только стоило ей начать обход, как у одного из окрестных сараев с инструментами (тот сейчас был открыт — оттуда, как раз вытаскивали дополнительный усилитель, но были там видны и молотки, и пилы, и плоскогубцы) она увидела тискающуюся парочку. Горшенёва отшатнулась, будто лбом треснулась о невидимую стену, а потом выглянула из своего укрытия уже аккуратнее. Выглянула и похолодела. Вот Князь и нашёлся, собственной персоной. Стоит, лезет загребущими лапами под юбку хихикающей девицы. Намалеванной, будто Мальвина. Спасибо, хоть инструмент свой пока не показывает! И нет бы Машке завернуться и уйти, а она стоит и пялится во все глаза, как те милуются… Как дама Андреева опускается перед ним на колени, и вот этого Горшенёва уже не выдерживает, пятится, но что-то подворачивается ей под ноги, и она с грохотом падает на задницу в разлетевшейся эффектно юбке. В кожу больно впиваются всякие веточки-камушки, но одно радует, парочка рядом настороженно прекращает лобызаться. Машка даже напуганный голос девицы слышит: — Андрюш, иди посмотри, кто там, — молвил тот. — Ленок, да нет там никого, — а вот и голос надравшегося героя-любовника. И где взял-то? Бабуля уже ещё подзатыльника за исчезнувший вчера бутыль дала… Деньжат что ль приберёг да купил у кого? Видать… А ей не предложил! — А ты всё равно глянь, вдруг за нами подглядывают! — настырная попалась девица. — Да кому вы, бл*, нужны?! — оскорбляется Машка. Интересно, а он уже шорты свои эти дурацкие спустить успел? И Машка не из преступного любопытства спрашивает, между прочим! Потому что, если спустил, то у неё есть фора, а ежели нет, то и форы нема и делать ноги надо незамедлительно. Пока она барахтается на земле, как упавший в отбеливатель жук-навозник, Князь наступает… и Машка, нащупавшая в темноте рукой что-то (по ощущениям бутылку, на которую она сама и наткнулась, блин!), с силой кидает её в сторону звука приближающихся шагов, надеясь сбить с толку. — Сгинь нечистый! — шипит Груня, как змеюка, наконец, поднявшись к верху жопой. И Машка припускает бодрой рысцой в близлежащие кусты, с глаз долой из сердца вон, а уже потом слышит такой же, как и от неё грохот — эт Князь поскользнулся на пущенном ей снаряде. Девка взвизгнула и по всё тем же звукам смылась. Бедняге не перепало. Ай-ай, какая жалость! Сказать, что Горшенёва была довольна собой, значит, не сказать ничего! Кусты Машкины оказываются небольшой рощицей, в которой недалеко расположилась воткнутая лавка, которую облюбовала компания тех, кто не хочет танцевать, а желает надраться. Горшенёва их понимала, и когда её приметили, то сразу засвистели. Ну ещё бы. Среди этого обезьянника Машка не смогла различить ни одной особи, что носила бы юбку, а тут вон, целая она. В белом и разлетающемся… А в темноте и рожу её страшную не видать… Да и беленькая — это тот ещё эликсир волшебный! Хлопнул и вот пред тобой дева красоты неземной. Впрочем, походка её ставит под сомнение пол, но кого это волнует. В самом-то деле?! Машка отчего-то совсем не боится и, когда её подзывают, она подходит. Принимает у кого-то из рук стакан с крепким пивом, разведённым водкой, выпивает под дружный гвалт подвыпившей компании да и остаётся на ближайшие полчаса с ними, убеждаясь, что нормальные тут пацаны… Ещё и с гитарой. Цоя можно поорать и похвастаться своим умением дергать струны, чтоб играла музыка. Настоящая!***
И вот возвращается полночная героиня Машка к дому, чуть пошатываясь и поикивая. Теперь у местных будет че вспомнить! Ещё бы — бабёнка, а на гитаре тренькала, что надо! И по просьбам наливающих песенку Сектора сыграла столь душевно, что пацаны слезу скупую утирали… Так расчувствовались. Но и, правда, панк колхозный она не любила, но… Эта песня была исключением, вы только вслушайтесь:Солнышко лучистое улыбнулось весело, Потому что с корешем мы запели песенку… Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла! Водки пять бутылочек, завались и месива, И поэтому мы, блин, затянули песенку… Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла! Стаканы-бутылочки зазвенели весело, Потому что с корешем мы орали песенку! Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла! И соседи в стеночку застучали весело, Потому что с корешем мы ревели песенку! Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла! Вот уже пожарники прислонили лесенку, Потому что с корешем мы мочили песенку! Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла! В трезвяке мы с корешем отдохнули весело, И поэтому мы с ним зашептали песенку… Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла!
Ну вот, скажите, когда такое петь, если не в деревне да с пацанами, что щедро накачивали её ершом?! Да, они не кореша, а скорее под юбку залезть хотели, но передумали после того, как Машка им спела так душевно. Потому что таких девок и портить не охота. Кореш же Горшенёвой больше на глаза ей не попадался… Может, нашел этот Пьёро свою Мальвину. Так… Отставить! Грустные мыслишки… Груня раскатисто икнула, так что пришлось накрыть рот рукой, чтобы заглушить этот поддатый звук и не выдать себя. Хотя, судя по планам Князя на вечер, возможно, он вообще вернётся под утро, так что Машке, наверное, и переживать не стоит. Найдёт там себе какой-нибудь уже убранный стог сена, или где там в дали от предков милуются деревенские… Груня не заметила, как начала скрипеть, но не дверью, а зубами. Она взбирается на порог, пытается быть тише-тише, как мышка, и приоткрывает дверь. Хоть не запертую, и на том спасибо. Но каково же Машкино удивление, когда на полу она видит тело. Спящее тело Князева не подаёт признаков жизни и лежит, как рубероид и не шевелится. Хорошо хоть в шортах и не облёванное. Горшенёва борется с навязчивым желанием пнуть нажратого поросёнка, но жалеет и вообще тормозит на несколько мгновений. А дальше-то чё делать? Как бы так добраться до сумки, чтоб неприметно снять весь этот позор отечества и переодеться. А там можно лечь спать, пока мочевой пузырь из-за выпитого не начнёт поддавливать все остальные органы в диафрагму… Ну, делать нечего — тока напролом. Князь по-царски развалился прямо посерёд сеней, что не проехать не пройти, а тока переступить, как лежачего милиционера и попытаться не споткнуться. Во задачку Андрюха подкинул, ни встать, ни сесть, вот такую честь Машутке оказал, по гроб жизни не забудет! Про себя матерясь на малолетнего похабника, Груня, шатаясь, переступила чрез него и, оказавшись прямо рядом с сумкой, уже на корточки присела, собралась рыться в вещах своих, как на щиколотке сомкнулась рука… и Горшенёва пискнула, не ожидавшая такой подлянки от бесчувственного тела, которое вдруг оказалось чувственным и поддато буркнувшим: — Попался, ворюга! — Отпусти, свинья! Пить меньше надо! — прошипела Машка и дёрнула ногу на себя, но как бы не так. Упустив контроль над собой, голос тут же сделался звонче и выше, а равновесие стало шатким… И тут ближе стала половица в сенной. — Незнакомка, — булькнул Андрей, осоловелыми очами сверля всклокоченную Машку, величественно возвышающуюся над ним. — Незнакомка, незнакомка, отпусти ты, ё-моё! — дёрнулась Горшенёва, вырывая щиколотку и встав на колени, принявшись с остервенением рыться в сумке, пытаясь быстрее отыскать одежду, чтобы закончить всё это безобразие, как со спины на талию легли руки. — Убери лапы, Андрюха, а не то я за себя не…! — тут Машка резко подалась вверх и ударилась затылком о кровать снизу. Благо, не сильно и звёздочек, как в мультике не словила. Хотя вокруг неё тут точно цирк с пьяными кабанами разыгрался… С ядреным таким, что свой баян оставил где-то. Груня, зашипев, ойкнула, потирая ушибленное место, но всё-таки вылезла, ощущая, что загребущие лапы только сильнее впечатались в неё, а потом… В шею ткнулся нос, зарывшийся в волосы на затылке, а влажные тонкие губы съехали за ухо. Обдав её великолепным амбре! Вот же, бл*дь! Удобно мужики устроились — трахать всё, что движется, и двигать то, что не движется, и тоже трахать! Машка уже даже жалеет, что обломила сегодня Андрея с той прошмандовкой, видать, реально никого не подцепил на свой крючок из баек и стишков… Раз он на неё в темноте кидается, пока она пытается острыми локтями отделаться от наглых рук, которые выгладили себе путь выше и вдруг легли на грудь, со вкусом помяв её. Сдавленно ахнув, Машка попыталась зажаться, слишком откровенным показался жест… Затем она резко вывернулась, но Князь сграбастал её с ходу в пылкий поцелуй. В спину упёрся бортик кровати, панцирь металлической сетки холодил спину; а в сомкнутые упрямо губы толкнулся настойчивый язык. И тут Горшенёва запаниковала по-настоящему. Собственное тело, неожиданно легко поддавалась на ласки Андрея, выдавая хозяйку с кишками. Может, сказывалось все выпитое без закуси, а может сейчас пришло время вспомнить самые дерзкие и похороненные глубоко на дне колодца её души мечты… Которые разум решительно отметал, подвывая, где-то в уголочке черепной коробки, задвинутый и покинутый. Невольно Груня подалась ему навстречу… Вот как люди, оказавшиеся под водой, даже прекрасно осознающие, что делать вдох губительно — всё равно его делают и лёгкие заполняет вода. Вот так и она разомкнула губы, но вовсе не для того непотребства, что устроил Князь. Она возмутиться хотела, да! А в итоге почувствовала неумелыми и робкими губами восторженную улыбку Андрея и совсем не представляла, что ей со всем этим делать. Куда девать руки, как успевать глотать слюну, которая только пребывала и ещё немного и по подбородку потечёт, а, бл*?! — Давай на кровать? — горячо прошептал её Княже, спускаясь рукой под юбку. — Ты спятил, Андрюх, ты вообще ведаешь, что творишь, бл*дь?! — а потом Машка всхлипнула, когда Князь со знанием дела погладил её через ткань белья. Бёдра сами сомкнулись, зажимая его руку, как в тисках. — Андрей! — шёпотом завизжала она, пока тот попытался вернуть конечность себе. Да как бы не так! Любое движение, и Горшенёва крутила бёдрами, только сильнее зажимаясь от стыда и спазмов, что сводили самый низ живота. Её даже затошнило, а засранец поменял тактику и… Машка со стоном и мученически сведёнными бровями обмякла, сдаваясь на милость озабоченному маньяку, каким оказался на деле её друг Андрей. Вот и вылезла его настоящая натура после… Горшенёва повела носом у самой чужой шеи, что так притягательно оказалась у неё под носом, что захотелось укусить… Вот только пахло перегаром, спиртом и свежим потом. Укусить захотелось ещё сильнее! Затем она попыталась перехватить чужое запястье, но Андрей и сам понял. Прекратил издеваться и натирать там, где… Ай-й-й!.. Подсадил её на кровать, оставшись между разведённых ног… И начал поглаживать по спине, как взмыленную лошадку, а потом и вовсе завалил её спиной на тонкий матрас. Горшенёва лишь надеялась, что сон у его бабули крепкий. Андрей пьяный вусмерть, сама Машка тоже поддала для храбрости (иначе не решилась бы, как пить дать на столь отчаянный шаг); но из-за волнения ей кажется, что весь градус упал, испарился к чёрту, а вот реальность напротив — как-то обострилась. Впрочем, как и чувства, потому что, когда Князь крепче сжимает руки на ней и с сопением притирается между ног, как какой-то старательный кротек, что ищет золото в норе… Машка в ужасе от таких метафор, но распахивает глаза и часто-часто дышит в темноту не оттого… А потому что она чувствует, что у Князя крепко стоит. Юбка бесстыже задралась, и Груня стыдливо заёрзала. Андрей же зажимал её между собой и кроватью всё теснее и теснее, расцеловав шею, на которой заполошно бился подскочивший пульс. У неё ещё никогда не было. Да и откуда взяться, если она похоронила в себе женщину?! Маша даже сама себя никогда там так не касалась, поэтому на мгновение ей становится очень-очень страшно, что Андрей не сможет сдержаться и сделает ей больно, но пока было только мучительно хорошо… и Горшенёва только неистово цеплялась руками за плечи Князя, который лез к ней, как ласкучий кот. Такому напору грех было не сдаться. и Маша неумело и неловко гнулась навстречу, не очень-то чувствуя своё неуклюжее тело, даже не желая представлять, как она смотрится со стороны. Но Князя, кажется, это волновало в последнюю очередь, потому что он рывком стянул с неё лёгкое летнее платье, под которым кроме белья (и то было неполно-комплектно. Она же бюстгальтер не носила, но его это, кажется, завело лишь сильнее) ничего и не было, и горячо приложился к груди, будто только того и ждал. Андрей довольно замычал, плотнее смыкая губы — этот звук вибрацией отдал в рёбрах. Машка почти завизжала, но вовремя опомнилась. Там же бабуля! Подавилась пронзительным стоном и вплела дрожащие пальцы в до смешного мягкие волосы Князя. Кажется, то что они сейчас творили и где, всё это срывало мозги напрочь, оставляя свою всадницу без головы. Думать Груня будет потом — сейчас хотелось отдаться стихии целиком, раствориться в ней и никогда не расцепляться. Вот уж слово-то какое! Небольшая грудь полностью скрывалась под горячей ласковой ладонью. Смотреть на это было откровенно боязно, а не смотреть Горшенёва не могла. Поэтому, когда Андрей отклеил себя от заострившихся сосков, вызывающе облизываясь, а затем приподнялся и, стянув с себя футболку, накрыл её собой… Тогда Маша, вздрогнув, почувствовала жар чужой взмокшей кожи и позволила себе потянутся и обнять его за пояс, щекой притершись к виску и оставив там короткий незаметный поцелуй. Кажется, это Андрея повеселило, и Машка было одёрнула себя — очень не хотелось казаться инфантильной дурой. Но тот поймал её руку и, успокаивающе поцеловав в крупные бусины костяшек, потянул вниз, туда, где начиналась кромка свободного белья и ниже, ниже. Ахнув, Маша неуверенно сжала пальцы там, снизу. И когда поверх её похолодевшей легла направляющая ладонь Андрея, Горшенёва старательно задвигала кулаком, доверяясь и от усердия поджимая пальцы на онемевших ногах. В голове мелькнула абсурдная мысль: а она вообще завтра сможет ходить после такого? Хотя это было глупостью… Завтра… Завтра она от стыда глаз поднять не сможет, какое там ходить. Но то будет точно не сегодня, не сию минуту, когда Груня, словно себе не принадлежала. И она была не она, а некая, жившая в ней бестия, дикая кошка; что утробно урчала, наконец, дорвавшись до своего… Не только до души, но и до тела! Весь, весь её! Когда в её руке стал мелькать обнажившийся член, Машка зажмурилась на мгновение; а потом не услышала, почувствовала добродушный смех Князя, истаявший в её волосах. — Не бойся, — шепнул тот в зардевшееся ухо. — Он рад тебя видеть, чувствуешь? — Бл*, щё как, — глотая слоги из-за пересохшего горла, выдала она, прекрасно чувствуя и немного нервно посмеявшись в унисон с прыснувшим Андреем. А потом полились тихие поцелуи, пропитанные горечью крепкого спирта, затерявшиеся в ночи, неловкие прикосновения друг к другу раскрытыми ладонями на пробу и крепкий стояк. Они уселись на узкой кровати, оперевшись на стену. Погружённая в необычные ощущения, Машка совсем забыла про себя, а тем временем низ живота сладко ныл, а ноги сами разъезжались. Зато про неё помнил Андрей и, пригладив крутые бёдра, нырнул рукой под бельё, вышибая все мысли напрочь из головы. Проворные пальцы закружили, заставляя не к месту вспомнить, как он выдумывал собственные аккорды. Горшенёвой сделалось смешно, но едва ли она могла выдать звук, хоть отдалённо напоминающий смех. Нельзя было шуметь, и Машка только тяжело надрывно дышала, запрокидывая голову, жмурясь, напрягая жилки на выгнутой шее. Она не подозревала, что может быть так хорошо. Не знала — это организм ли взял своё или из-за человека рядом… Но в один момент не выдержала и молча и благодарно поцеловала Князя в плечо, потеряв заданный им ритм.***
Андрей, кажется, не удивился. Ему нравилась странная скованная робость этой незнакомки и непривычная нежность. И оттого он отчего-то платил ей той же монетой. Смаковал тихо, не спеша. Дарил ласку и сам себе удивлялся. Торопиться не хотелось. Князь был пьян в дупло, но он мог поклясться, что эта милая девица была неуловимо знакома. С ней было хорошо и правильно. Её уже выученный запах сводил с ума и заставлял довольно жмуриться, как сытый кот. Хотелось, чтобы эта ночь не кончалась. Он сошёл с ума, забыл обо всём. О бабуле, что спала в доме, о Горшке, что должен был быть где-то в сенях, но его чего-то не наблюдалось… Может, тоже себе деваху склеил?! Нет, сомнительно… Мишка не такой… у него предрассудки по поводу женщин, глупый! Да на него бы вешались гроздями — славный его Мишутка… Поди, за бухлом пошёл — ща вернется и офигеет! Ну вот что за напасть такая?! Он сейчас с лучшей девицей, что встречал в своей пока небольшой жизни; Андрей же что делает? Правильно! Думает о Горшке! Тьфу… И он старательно вытряс эту лохматую голову из своей, как вдруг наткнулся языком на отстувие зубов и у его дамы… Князь чуть не подавился, но потом просунул руку ей между бёдер — убедился, что нет, всё нормально — не Мишка это, и продолжил… Ну мало ли, может, дамочка пиво зубами открывала, а?! Чего в жизни не бывает… Ну или ему, кажется, выпитого достаточно, что вероятнее… Потому что такие совпадения — это страшно!.. Хотя до дрожи притягательно — знать, каковы на ощупь эти сколы. А затем его член сжали так нетерпеливо, что Горшок в мыслях мигнул чёрными угольками шальных красивых глаз и, вроде, растворился. И Княже занялся, наконец, своим приятным делом. От долгой прелюдии инструменту стоять колом не мешал даже выжранный самогон, ему казалось, что он почти готов услышать звон своих бубенцов… Незнакомка же тоже дрожала в нетерпении, как ладно настроенная гитара. Всё случилось быстро, суетно, пронеслось яркими вспышками полными удовольствия и отчаянной отдачи, надежды отхватить побольше, а под конец на его живот и её ладонь брызнули полупрозрачные капельки тёплого семени. Не помешало даже то, что Андрей, кажется, только что сорвал этот нежный цветочек… Было очень туго, так что пришлось попыхтеть, отстраивая «гитару» под себя. Он старался быть осторожнее — не хотел, чтобы такое начало смазалось её болью и его сломанным инструментом… Княже слышал страшилку, что и такое бывало! Но обуревавшее его нетерпение сводило с ума, словно кто-то чиркнул спичкой, зажигая огонь его души. Тот чуть не спалил к чертям их обоих. Андрей загнано дышал, как после марафона, когда, наконец, девица зашлась в предоргазменной судороге, вгрызшись обломанными зубами ему в плечо, должно быть, от полноты и широты обуявших её чувств. Княже стойко снёс укус женщины, а потом, мимоходом мазнув открытыми губами по лицу, так получилось, что клюнул он незнакомку в самую горбинку носа…***
Короче, завалился удалец на бок и моментально выключился, оставив истомлённую Машку наедине с чувством, что же она натворила и как быть дальше. Горшенёва зажала перепачканные руки между коленками, повернулась спиной к Князю и, свернувшись в калачик, беззвучно расплакалась.
