Пока смерть не разлучит нас

      В тот день он просыпается от лёгкой головной боли. Горло пересохло, тело нагрелось и пропотело; его охватила слабость и жар. Типичные симптомы простуды, если бы не одно но: обоняние обострилось, и теперь запахи, которые в обычном состоянии легко игнорировать, навалились удушливым въедливым скопом, не вызывая ничего, кроме желания забиться под одеяло и не вылезать до тех пор, пока не полегчает.       Не полегчает — в ближайшие трое суток так точно. Цезарь не идиот, а маленький настенный календарь под его злобным взглядом меняться не спешит, безжалостно отсвечивая обведённой красным датой.       Выбыть из строя на три чёртовых дня в их ситуации всё равно, что добровольно подписать смертный приговор. Цезарь и раньше переживал течки в одиночестве, и даже умудрялся давать сдачи тем, кто каким-то образом находил его тайники с намерением заявить права на ещё девственный зад. Может, виной тому обилие тестостерона, или же умение контролировать хамон, но Мастер говорила ему, что он подвержен инстинктам гораздо меньше, нежели другие омеги.       В идеале Цезарь вообще не хотел отвлекаться на такую не заслуживающую внимания чепуху, как чёртовы гормоны. А ещё порой подтачивали размышления о собственной слабости и неполноценности. С возрастом он более-менее смирился со своим незавидным положением, но раньше было гораздо хуже. Цезарь прежде всего гордый мужчина, и опускаться до положения скулящего и умоляющего животного было смерти подобно.       Разумеется, точно так же он относится и к альфам — те во время гонов более чем способны навредить невинным, попавшимся под горячую руку. Ему не раз приходилось иметь с такими дело — мерзкие, вонючие, громкие и зазнавшиеся засранцы, мало чем отличающиеся от животных — в сотни, нет, в тысячи раз хуже омег. Считающие, что только из-за того, кем родились, могут позволить себе всё, что угодно — о, чувство кайфа, когда Цезарь показывает им их место, не сравнится ни с чем.       Правда, лучше всего это делать не во время течки, но в определённый период выбирать не приходилось. Сейчас же Цезарь успешно притворяется бетой, маскируя настоящий запах мылом и непрерывно циркулирующим по кровотоку хамоном. Всё так же надирает задницы невесть кого из себя возомнившим альфам и из солидарности помогает омегам, что не в состоянии дать отпор самостоятельно.       И всё было бы замечательно, если бы не одно «но». Удручающее, невыносимое, двухметровое «но» — невыносимо шумное, противное, и Цезарь искренне хотел бы сказать, что вонючее. Но нет же — Джозеф Джостар мало того, что превосходно контролирует чёртовы феромоны, так ещё и пахнет… приятно. По крайней мере, для Цезаря.       Он даже не замечал, как машинально поводил носом, желая прочувствовать ДжоДжо лучше — разобрать каждую крошечную нотку в его душистом, отдающем лесом, аромате, — пока Лиза-Лиза тактично не намекнула — ну, то есть, подошла вплотную, обдав успокаивающим духом морского бриза, шепнув так тихо, что Цезарю пришлось склониться, чтобы услышать.       Хотя бы не при ДжоДжо, Цезарь. Ты его отвлекаешь.       Кому угодно другому Цезарь возразил бы — да чтобы ДжоДжо, который и мухи перед собой может не заметить, отвлекался! Но Мастеру, верно, виднее, пускай сам Джозеф почему-то ничего не говорил.       Слава богу, он носит эту свою маску, мешающую чуять — не то чтобы Цезарь сомневается в себе, но с чужим обострённым нюхом ему тоже приходилось иметь дело. Кто их знает, этих Джостаров… если повезёт, после всей этой заварушки с людьми из колонн они разойдутся, и ДжоДжо никогда не узнает о маленьком цезаревом секрете, который тот оберегает с тех пор, как научился осознанно использовать хамон.       Почему-то мысль об их расставании отдаётся в груди грустью — Джозеф, каким бы несносным идиотом ни был, заслужил его уважение, пусть и вслух Цезарь никогда не признает.       Вообще-то, было бы неплохо не прекращать общение — Джозеф точно будет прыгать от радости после каждого его письма. И не только письма — личные встречи… в перспективе не кажутся такими уж и невыносимыми — с ДжоДжо и посмеяться можно. Цезарь забавы ради поделится парой мыслей о том, как ему, наконец, закадрить девчонку… хотя нет… пусть лучше его личные техники соблазнения останутся при нём.       Вспомнишь солнышко — вот и лучик: ДжоДжо с грохотом врывается именно в тот момент, когда Цезарь думает, что он более-менее терпим. — Це-е-е-зи! — обрадованно тянет Джозеф — звонкий голос режет по ушам. — В кои-то веки проспал, а? Лиза-Лиза велела мне растолкать тебя, так что вот он, я! Будь благодарен! — Пошёл вон отсюда, — сипло со сна отзывается Цезарь, стараясь лишний раз не вдыхать, — больно ты мне нужен. И без тебя встану.       Как на зло, ДжоДжо, вместо того, чтобы без вопросов свалить, озабоченно хмурится — Цезарь почти может представить, как под маской гаснет улыбка. Подходит вплотную — тут и вовсе приходится задержать дыхание; сейчас его запах действует особенно сильно. Запоздало Цезарь осознаёт, что комната, должно быть, вся пропахла им — Джозефа нельзя было запускать сюда в принципе. — Всё в порядке, Цезарино? — он кладёт ладонь — большую и горячую — на взопревший лоб Цезаря. — Ты весь горишь. Заболел?       Прикосновение прошибает током — кое-как Цезарь находит в себе силы хлёстко ударить по руке и сесть, гневно воззрившись на опешившего Джозефа. — Руки убрал, — озлобленно цедит он, — со мной абсолютно всё нормально. Скажи Мастеру, что сейчас подойду.       Джозеф должен был обидеться, как-то его обозвать и уйти — но не в этот раз. Он упрямо поджимает губы и вскидывает подбородок, будто бы возвысившись ещё больше — Цезарь с отвращением давит иррациональное желание склонить голову, подставляя шею. — Без обид, Цез, но ты выглядишь, как дерьмо. Если помрёшь, с кем мне драться против этих ублюдков? — Я сказал, — рявкает Цезарь, — что всё нормально. Я прекрасно знаю, что со мной происходит, и тебе нет нужды стоять над душой. Так что… будь добр, оставь меня в покое. Пожалуйста, — он ненароком смягчается, больше расстроенный, нежели разозлённый. То, как ДжоДжо отказывается его оставлять, разжигает противоречивые эмоции: Цезарь прогонял каждого, кто осмеливался подходить к нему — хоть и уязвимому, но всё ещё боеспособному мужику под метр девяносто; мало кто продолжал настаивать на помощи.       Но Джозеф не боится. Более того — руководствуется не корыстью, а исключительно товарищеским беспокойством. Так, наверное, беспокоились Лиза-Лиза и Сьюзи Кью. Одна — практически мать, вторая — близкая подруга.       До ДжоДжо, кажется, таки что-то доходит, и он отступает, угрюмо фыркнув. — Раз уж так просишь.       Без него даже дышится легче — Цезарь, наконец, вдыхает полной грудью, с облегчением возобновляя привычную циркуляцию хамона по телу. Правда, буквально пару минут спустя приходит Лиза Лиза, деликатно решив не отправлять вместо себя Сьюзи Кью. — Только одну, Цезарь, — предупреждает она, — и сегодня будь аккуратнее.       Цезарь, мужественно сдержав закатывание глаз, жадно потрошит блистер, выдавив, как и приказала Мастер, лишь одну таблетку. Остальные пришлось вернуть ей — как-то раз он сожрал за день столько, что отравился (это было всего раз несколько лет назад, эй!), потому с тех пор Лиза-Лиза строго следила за тем, чтобы подопечный не перебарщивал с подавителями.       К сожалению, хамон не дарует бессмертие или неуязвимость, подобную ублюдкам из колонн. Приходится мириться со слабостями человеческого тела; но слабость эта ценна, ведь позволяет наслаждаться жизнью в полной мере. Цезарь не помнит, от кого услышал, но, пожалуй, может согласиться. Наверное, Карс, Вамм и ЭйСиДиСи решили создать каменную маску от скуки — что может быть прекрасного в их несокрушимости?       Правда, столь глубокие, и, без сомнения, правильные мысли, не очень-то помогают, если честно. Дождавшись, пока лекарство подействует, Цезарь принимает душ и переодевается, на всякий случай побрызгавшись духами. Мессина и Логгинс — беты, но Лизу-Лизу, как альфу, может отвлекать… это всё.       Ещё Цезарь заметил вот какую странность: Мастер и ДжоДжо пахнут совершенно по-разному, но во времена эмоциональных всплесков их запахи странно… синхронизируются. Джозеф — вредный, своенравный и упрямый до чёртиков — затыкается, стоит Лизе-Лизе немного надавить. Похожим образом отец успокаивал его, когда Цезарь был маленьким — запах старших родственников, как правило, сильно влияет на даже настолько больших и мускулистых младших, как Джозеф.       Впрочем, Мастер попросту сильнее, и, возможно, поэтому не обделённый мозгами (признаёт Цезарь крайне неохотно) ДжоДжо уступает. Не могут же они быть связаны кровно, да? — Цезарь сегодня не в форме, — подначивает Логгинс, впрочем, внимательно приглядываясь — после таблетки он, и без того светлокожий, побелел, как полотно, — утомился, мальчик? — Заткнитесь, — огрызается Цезарь, едва не теряя концентрацию, и повторяет уже в который раз, — я в полном порядке.       Если не дышать правильно — вся тренировка под откос, а если дышать — он не может думать ни о чём, кроме раздражающей близости Джозефа и его практически некультурной манере носить настолько открытую одежду, из-за чего ДжоДжо пахнет сильнее, чем мог бы. Хреново. Нет, если совсем честно, намного хуже, чем просто хреново.       Цезарь чувствует себя восседающим на бочке тротила — одно лишнее движение, и всё взлетит на воздух к чёртовой матери, а ему придётся собирать себя по кускам.       На обеденном перерыве он улучает момент и ускользает к Лизе-Лизе. — Я хочу тренироваться отдельно от ДжоДжо, — выпаливает он, до боли сжав кулаки, — не могу сосредоточиться, когда он рядом. Или, может, ещё таблетку?.. — Ты же знаешь, правила, Цезарь, — прерывает его Мастер, — не больше одной в день. И лично я думаю, что тебе на пользу гораздо больше пойдёт отдых.       Он понуро вздыхает. — Знаю, знаю. Так можете разделить нас с ДжоДжо?       Лиза-Лиза смеряет его тяжёлым взглядом из-под тёмных очков, но не спешит гнать в постель — знает, что бесполезно, и даже запертым в четырёх стенах Цезарь не станет просто лежать.       Наедине с Логгинсом ему не становится намного лучше, но, по крайней мере, он больше не отвлекается. Нагрузки даются с натугой — глупое тело утомляется быстрее обычного; Цезарь несколько раз почти сбивается с дыхания и много мёрзнет — дурацкий организм требует тепла, уюта и члена в заднице и беспробудного сна на полсуток.       Как минимум на день Цезарь всё-таки выбывает — поэтому из сегодняшнего выжимает все соки, пока ещё может стоять на ногах. По-настоящему течка начнётся лишь завтра.       Заблаговременно попросив лекарства и чуть ли не на коленях поклявшись принять его только утром, Цезарь тщательно намывается под горячей (ему всё равно не становится теплее) водой, заматывается в длинное полотенце, и, дрожа, отправляется к себе. Он ненавидит этот чёртов озноб, прекратить который возможно лишь одним способом. Он ненавидит слабость и невыносимо зудящую в низу живота похоть — только и остаётся, что терпеть, сцепив зубы.       А конкретно здесь и сейчас он ненавидит, что думает о конкретном человеке — никого и никогда Цезарь не представлял во время течек. Слишком стыдился — стыдится и сейчас, но почему-то это нисколько не препятствует неуёмной фантазии — о загорелых, так резко контрастирующих с его собственным цветом кожи, руках, о горячем дыхании на ухо (и не сквозь дурацкую маску), о влажных прикосновениях языка — к шее, спине и… — Цезарь? — из-за запертой двери доносится знакомый, непривычно робкий, голос. — Следующее, что ты скажешь: «не лезь, ДжоДжо, и без тебя тошно». — Не лезь, ДжоДжо, и без тебя… чёрт. — Послушай, — торопливо начинает он, заранее обрывая готового разразиться бранью Цезаря, — я знаю, что ты… гордый, сильный и всё такое, но я, типа, ну… переживаю, — последнее слово Джозеф выдыхает совсем тихо — приходится напрягать слух, чтобы расслышать. — Так что… если тебе понадобится что-нибудь… всегда можешь попросить, вот.       Перевернувшись на бок, Цезарь тяжело вздыхает. О, да, есть кое-что, что он мог бы попросить, отбросив всякие принципы. Если подойти вплотную к двери, можно уловить чужой запах. Можно притереться к ней полностью, представив, что между ними нет никакой преграды. Можно, в конце концов, воплотить фантазию в реальность, просто открыв чёртову дверь.       ДжоДжо не станет задавать вопросов — он достаточно умён, чтобы догадаться (возможно, с самой первой встречи), и нетипично для себя деликатен, чтобы не комментировать. Цезарь уверен — стоит только сдвинуть засов — больше формальность, нежели реальное препятствие, — и всё встанет на свои места.       Он приходит в себя, коснувшись прохладного металла. Вздрагивает, осознав, что, будто загипнотизированный, подошёл вплотную и почти осуществил желаемое. — ДжоДжо, — тихо зовёт Цезарь, неуверенный, что именно хочет сказать. Отослать прочь? Или, напротив, пригласить внутрь? Ни то, ни другое не кажется правильным. — Спасибо. Я… справлюсь. Вернусь послезавтра.       Ручка едва заметно дёргается. Ладонь Цезаря по-прежнему лежит на щеколде. Он облизывает пересохшие губы. Шумно сглатывает. Снова думает о том, как сильно дрожит, и как хорошо было бы эту дрожь согнать.       Лучше отойди, — предупреждает подсознание голосом Лизы-Лизы, — ты же не хочешь неприятных последствий?       Верно. Одеревеневшими, непослушными ногами Цезарь делает шаг назад. Затем второй. Так — медленно, но верно — он отступает к кровати, не слушая инстинкты. За дверью не раздаётся ни звука — Джозеф то ли давно ушёл, то ли замер, жадно прислушиваясь. — Как скажешь, — наконец, доносится в ответ, — Цезарь.       Цезарь. Не «Цез», «Цезарино» или более редкое и вульгарное «Цези». ДжоДжо редко зовёт его по имени — и каждый такой раз Цезарь зачем-то запоминает.       Придурок. Он затрудняется сказать, кто именно.       Ночь Цезарь проводит в тяжёлом полусне, прогоняя настырные образы, готовые вот-вот вцепиться в глотку.       Всё это так неправильно. ДжоДжо — его друг и товарищ; партнёр, в конце концов. Он никогда не смотрел на Цезаря сверху вниз; бросал ему вызов, как равному себе — желал догнать и перегнать. Ни разу не отпустил ехидного комментария, словно подсознательно чувствуя — да нет, скорее всего, наверняка зная — что может надавить на одну из самых болезненных его точек.       И Цезарь должен отнестись к нему точно так же. Быть выше низменных, жалких, животных потребностей — потому что он искренне, всей душой, не желал сводить их отношения к примитивному сексу.       Лиза-Лиза тоже никогда не принижала его за то, кем он родился, пускай и частенько напоминала быть осторожнее и не злоупотреблять подавителями — но для Цезаря она прежде всего наставник. Сьюзи Кью — хорошая подруга, достаточно умная, чтобы не вестись на его флирт, но не использует хамон и не до конца понимает, в насколько опасном положении он оказался.       Больше у него никого нет. Всем остальным он известен преступником или Казановой — обаятельным, но пустым, как выпотрошенный труп.       Никто не знает его настоящего. Никто не знает о слабости, что он прячет; об ошибках прошлого, что скрывает.       Да всем и плевать. Цезарю не привыкать — он всегда был одиночкой. С детства мало что изменилось. Разве что теперь сражается за правое дело, а не разбойничает — хотя бы появилось, чем гордиться.       Большего и не нужно. Убийство людей из колонн — меньшее, что Цезарь может сделать, чтобы загладить вину перед отцом. И неважно, насколько одиноким или потерянным он будет чувствовать себя на пути к цели. Только бы не оттолкнуть ДжоДжо… так не хочется портить отношения именно с ним… Цезарь не животное… не животное… не животное… — ДжоДжо… — хрипит он, скукожившись от мучительного приступа возбуждения. Утренний свет больно режет глаза — Цезарь накидывает одеяло на голову, прячась в тёмном душном коконе; вставать и задёргивать шторы, неосмотрительно оставленные распахнутыми вчера, кажется смерти подобным. Но даже сквозь плотную текстуру он улавливает раздражающе просачивающийся свет и слабо скулит. Может, в течение дня ему станет лучше, и он сможет подняться?       Затем по комнате разносится лёгкий скрип шагов — кто-то, кто торчал здесь невесть сколько, без единого слова исполняет его прихоть — помещение погружается в приятный полумрак. Высунувшись, проморгавшись и принюхавшись, Цезарь хмурится. — Какого чёрта ты здесь, ДжоДжо? Не помню, чтобы разрешал тебе заходить. — Стены тонкие, — Джозеф — широко распахнутые в притворной наивности глаза, по-птичьи склонённая набок голова, — я слышал, как ты меня звал, Цезарино.       Ни намёка на румянец, затруднённое дыхание или ответное выделение феромонов — при пробуждении Цезарь не ощутил чужого присутствия даже отдалённо. И это при том, что ДжоДжо находится в паре метров от течного омеги! Немыслимо! Откуда у засранца такой самоконтроль? — Всё равно не было никакого смысла приходить, — ворчит он, — только хуже сделаешь. — Разве? — Джозеф подходит вплотную, усаживаясь на корточки и оказываясь прямо перед ним — Цезарь только сейчас обращает внимание на отсутствующую маску. Осторожно подносит к нему стакан воды и всучивает в подрагивающую ладонь таблетку. Заботливо придерживает голову, пока Цезарь судорожно пьёт — он и не осознавал, какой жаждой мучился.       ДжоДжо пахнет, но очень слабо — и с обострившимся обонянием Цезарь чует еле-еле. — Вот так. Не угадал, Цез, хуже не стало. Просто подумал, что Лизе-Лизе или Сьюзи Кью ты не обрадуешься. — А тебе, значит, обрадуюсь? — Не-а, — Джозеф смешливо фырчит, — в таком состоянии хрен кому обрадуешься, правда? Когда думаешь, что похож на мерзкое похотливое животное, ведомое инстинктом размножения… жуть же, согласись? Даже когда все остальные говорят, что у тебя превосходный самоконтроль.       Цезарь неохотно признаёт, что они с ДжоДжо, возможно, похожи больше, чем ему казалось изначально. — Как давно ты знаешь? — переводит тему он, не желая признавать слишком очевидную слабость. — С самого начала. — Каким образом? — Не знаю. Да и мне, честно говоря, было плевать что тогда, что сейчас. Ты, Цезарино, несносный надменный говнюк. Сильный, упорный и принципиальный. С одной стороны бесишь, а с другой заслуживаешь восхищения. Понятия не имею, через что тебе пришлось пройти, чтобы стать таким, но, думаю, было непросто. Ты мотивируешь меня становиться лучше, потому что я не хочу отставать от подобного напыщенного индюка. Я могу ещё долго перечислять, но… суть в том, что последнее, о чём я думаю — вся эта биологическая херня. Понимаешь? — Джозеф легонько щёлкает его по лбу. — Перестань думать, что это жалость, снисхождение или типа того. Я хочу помочь, потому что хочу сражаться с тобой бок о бок, только и всего.       Он ошеломлённо молчит, не в силах подобрать слова. ДжоДжо с хирургической точностью, без малейших подсказок, вытащил наружу то, о чём Цезарь молчал с бараньим упрямством, и сделал это настолько деликатно, что его абсолютно не в чем упрекать.       Врождённая интуиция, среда, воспитание, характер, приобретённый боевой опыт — Джозеф отточил умение читать собеседника, как открытую книгу, практически до совершенства. — Mamma mia, — сокрушённо вздыхает Цезарь, — ладно, твоя взяла.       На кровать, как по команде, плавно опадает подозрительно знакомый кусок ткани. — Вроде как, — ДжоДжо тушуется и сбивается — впервые за всё время пребывания здесь, в его комнате, — вам легче, когда есть, ну… короче… ты понял!       Что-то, пахнущее нравящимся альфой. — Неудивительно, что у тебя до сих пор нет девушки, — скалится Цезарь, отчаянно прикрывая смущение. Джозеф, умело обращающийся со словами практически в любой ситуации, разом растерял все свои хвалёные стратегические навыки — и в глубине души он признаёт, что это по-своему очаровательно. — Потом вернёшь, — практически неохотно бормочет ДжоДжо, когда Цезарь нерешительно тянется к шарфу. Он пахнет — и сильно, будто Джозеф специально потёрся о него своим дурацким красивым лицом, прежде чем идти сюда.       Цезарь не думает об этом — как и о том, что подобный жест считается ухаживанием. Всё равно он потом отдаст чёртов шарф обратно. Всё равно…       Вернувшись в строй и первым же делом всучив тряпку Джозефу, он получает в ответ лишь угрюмое угуканье. Цезарь всем своим существом не желал отвергать ухаживание, но формально оно им и не являлось — речь прежде всего о помощи другу.       Но ДжоДжо всё равно начал вести себя как-то… иначе. Когда Цезарь подходил к Лизе-Лизе спросить совета или подробнее расспросить о методике тренировки, он вперял в Мастера какой-то странный, нечитаемый взгляд; губы его едва заметно дрожали, словно в борьбе с желанием оскалиться.       Тупые инстинкты.       Они эту мысль безоговорочно разделяют — поэтому не отводят глаз в неловкости, словно желая что-то друг другу доказать. Цезарь выливает на себя ещё больше духов — даже тренера начинают жаловаться, а Сьюзи Кью смешливо морщиться при входе в его комнату. Лиза-Лиза устало качает головой — и, почти наверняка, закатывает под очками глаза. Только ДжоДжо не комментирует, безмолвно — разочаровывающе покорно — принимая условия.       Пока однажды в его дверь не стучатся глубокой ночью. — Мне кошмар приснился, — Джозеф в пижаме, потрясая невесть откуда взятой бутылкой вина, застенчиво клонит голову набок, — не снимешь маску, Цезарино? Хочу выпить, чтобы лучше спать.       Он скептически выгибает бровь. — Серьёзно? — Абсолютно. Я… в целом плохо сплю последние несколько дней. Срок истекает, а я… чёрт, забудь. Просто сними маску. Пожалуйста.       Чтобы ДжоДжо и просил? Что-то новенькое. Вместо простого исполнения просьбы Цезарь делает шаг в сторону, пропуская. — Заходи. Я сниму маску и выслушаю, но с тебя половина бутылки. Где ты её взял вообще?.. — Лизе-Лизе надо было лучше прятать. — С тобой бесполезно и приколачивать.       Джозеф не отвечает, но в небольшом прищуре и морщинках в уголках глаз угадывается улыбка. Цезарь хочет увидеть её целиком — и прежде, чем задуматься над этим маленьким желанием, тянется и пускает короткий разряд хамона, расцепляя крепления. ДжоДжо встряхивает головой, как собака; приглаживает растрепавшиеся со сна волосы и широко ухмыляется, наслаждаясь короткой передышкой. — Наконец-то! Как я заколебался от этой маски! Чуть не задохнулся, пока просыпался, — его ухмылка чуть вянет — становится менее естественной и более вычурной; ДжоДжо привычно пытается свести беспокойство в шутку. Цезарь утомлённо вздыхает — разговорить его будет не так просто. Ничего, впереди у них вся ночь и бутылка алкоголя в придачу — уж она-то поспособствует.       На ум невольно приходит ассоциация — многие синьорины, с которыми ему доводилось делить постель, жаловались на жизнь, прежде чем прыгнуть к нему в объятия. Утешение опечаленных женщин — неотвратимая часть его жизни; раньше же он нагло пользовался чужим горем, чтобы умыкнуть кошелёк или парочку засаленных купюр. Выживать на улице будучи малолеткой без гроша в кармане весьма затруднительно и с хамоном на вооружении — Цезарю пришлось научиться быть умнее и хитрее; пользоваться всем, что у него есть — смазливым личиком в том числе.       Чёрт. Об этом он должен думать в последнюю очередь.       Решив не заморачиваться, они отхлёбывают прямо из бутылки, по очереди; мысли вновь уходят не в ту сторону — непрямых поцелуев. Бредни какие — Цезарь перетрахал не один десяток девиц без малейшего смущения, но при ДжоДжо — ночью, в его комнате, под тусклым светом убогого серпа луны и рассыпанных по чёрному полотну неба звёзд — предательски потеют ладони и иррационально заходится галопом сердце.       Джозеф треплется обо всём подряд — как его задрали тренировки и нахождение на этом острове в отрыве от драгоценной бабули и «дядюшки Спидвагона», о том, что по приезде домой он будет есть и спать целыми днями, что ночь сегодня на редкость душная (несмотря на зиму за окном), и он долго не мог уснуть, и даже так толком не поспал — потому что…       Цезарь, рассеянно кивающий, хмыкающий и отпускающий ехидные комментарии, поворачивается к умолкнувшему ДжоДжо. Тот отхлёбывает остатки вина, утирает влажно поблёскивающий рот и озабоченно закусывает губу. — Ну? — поторапливает его Цезарь. — В чём дело? — Ни в чём. — Не прикидывайся, idiota, я тебя насквозь вижу.       К сожалению или к счастью, алкоголь развязывает язык и ему. Красное сухое у Цезаря любимое, а здесь оно ещё и на редкость крепкое и вкусное. — Ты не просто так пришёл. У тебя на лице написано, что ты хочешь что-то рассказать. — Не пытайся корчить из себя заботливого, — давление действует не очень хорошо — Джозеф кривится и ставит опустевшую бутылку на пол, — ты же плевать хотел, что там гложет тупого ДжоДжо, Цезарино. — За кого ты меня держишь! — возмущённо вскидывается Цезарь. — Если бы мне было плевать, я бы даже слушать не стал! К тому же… на днях ты мне сильно помог. Я хотел бы вернуть должок. — Ты ничего мне не должен, — почти шёпотом отзывается Джозеф, понуро склонив голову. — Знаю. Дело только не в этом. Я… правда хочу помочь, — он пододвигается ближе, почти копируя слова ДжоДжо, когда тот пришёл к нему — жалкому и ослабленному, — с таким унылым настроем ты ни за что не победишь людей из колонн, — Цезарь не удерживается от беззлобной шпильки, потрепав друга — огромного, неунывающего и хвастливого, кажущегося таким маленьким сейчас — по голове.       Джозеф отпихивает руку, едва заметно поводя носом. — Не так близко, Цезарь, — хрипит он почти предупреждающе, — ты хорошо пахнешь. — Думаешь, раз я пьяный, то не смогу надрать тебе задницу? — выгибает бровь он, мужественно решив не сообщать, что запах Джозефа ему тоже нравится. Тот в ответ выдавливает одинокий смешок и остаётся на месте, не увеличивая дистанцию самостоятельно. Уставляется в окно, пытаясь собраться с мыслями. — Мне снилось, — нерешительно начинает, — что я не мог дышать. На месте лёгких во-о-от такая дыра, — он разводит руками, — и кровь повсюду, а рядом никого. Я до сих пор чувствую её привкус во рту. Думал, вино поможет перебить, но… — ДжоДжо обрывает на полуслове и поджимает губы. — Я ненавижу трудиться. Ненавижу эту звезду на плече. Если бы её не было, может, мне не пришлось бы жить со знанием того, что если я проиграю, всем, кого я люблю, настанет конец. А бабуля… у неё никого нет, кроме меня и дяди Спидвагона. Джостары умирают молодыми, — голос его подрагивает, — вряд ли я смогу избежать этой участи, а? А если эти кольца растворятся до того, как срок истечёт, то я и сделать ничего не смогу.       …оказывается, ДжоДжо тоже о многом переживает. Конечно, переживает — каким бы самоуверенным идиотом Джозеф Джостар ни казался, он такой же человек, как и сам Цезарь. Человек — из плоти и крови, смертный, уязвимый — заключивший сделку с бессмертными полубогами. Не по своему желанию даже — просто потому, что родился в определённой семье в определённое время. Просто потому, что другого выбора у него не было.       Цезарь мог бы сказать многое — что ДжоДжо стоит взять себя в руки, смириться и тренироваться, что это его судьба, долг перед семьёй и прочие бессмысленные, бесполезные и злые утверждения. Вместо этого он делает единственное, что кажется правильным — льнёт всем телом, с трепетом прижимаясь к горячей груди, и осторожно, почти целомудренно целует.       Джозеф широко распахивает глаза; не зная, куда деть руки, судорожно вцепляется в бока, норовя не то оттолкнуть, не то, напротив, притиснуть сильнее. Отстранившись спустя мгновение, Цезарь утыкается в плечо — то самое, со злополучной джостаровской звездой. — А мне она нравится, — рассеянно бормочет он, водя носом по родинке, — красивая. — Ты совсем дебил, Цезарино? — интересуется ДжоДжо без намёка на злобу. — Ага. — Так и знал.       ***       Ночь стала душной и для Цезаря — со лба течёт, жаля глаза и попадая на язык солоноватым привкусом, пот. Он кусает запястье, заглушая стон — вряд ли их кто-то заметит, но он, верно, умрёт, если услышит себя со стороны. С синьоринами совсем по-другому — Цезарь привык держать контроль и делать всё самостоятельно; ему почти не приходилось сдерживаться, пускай он и получал удовольствие.       С мужчиной — нет, с тем, кто по-настоящему нравится — всё не так. Джозеф неопытен, но усерден — он никогда ничего не делает наполовину, отдавая всего себя, и потому с лихвой компенсирует неумелость пылом и настойчивостью. — Я могу, — его голос с трудом доносится сквозь грохот крови в ушах, — добавить ещё один?       Не в силах толком откликнуться, Цезарь с энтузиазмом кивает; нутро трепещет и сжимается вокруг длинных, и, чёрт возьми, толстых пальцев ДжоДжо — они, пусть и ненамного, крупнее его собственных.       Когда Джозеф вставляет третий, его прорывает на скулёж — содрогнувшись всем телом, Цезарь подаётся вперёд, игнорируя лёгкую боль — слишком хорошо. От ДжоДжо несёт потом и похотью, и Цезарь ловит себя на мысли, что хотел бы им пахнуть. Чтобы Джозеф вонзил в его девственно белую шею клыки — слегка выпирающие, как у всех альф; чтобы связался с ним навсегда — и смерть не разлучит; чтобы навалился сверху, повязал и, и…       Цепочка обрывается (Цезарь отчасти благодарен) — ДжоДжо прикусывает и влажно ведёт языком по внутренней стороне бедра, слизывая капельки смазки.       Игра с огнём — не сорваться и не натворить глупостей. Не поддаться взыгравшим инстинктам; до последнего сохранять ясность ума и твёрдость намерений.       Джозеф не будет трахать его — не сегодня. Сегодня это лишь отчаянный акт близости — хоть какой-нибудь — перед лицом нависшей опасности, страхов и сомнений; чтобы ни о чём не сожалеть, если они погибнут.       Но если повезёт выжить… спасти мир… сохранить рассудок… тогда они снова сделают это — и гораздо больше.       Цезарь тянется к члену, не желая затягивать пытку — так и с ума сойти недолго. ДжоДжо разводит пальцы в стороны — вдавливает глубже, отчаянно ощупывает, глухо взрыкивает и кусает нежную кожу ляжки почти до крови — наверняка останется след. Перед глазами темнеет исключительно от осознания — и в одну сладостную секунду Джозеф касается простаты. Цезарь, наконец, достигает пика — заходится воем, забрызгивая грудь, и внезапно понимает, что влага на глазах — вовсе не чёртов пот. Чистой рукой он спешно вытирает слёзы, безмолвно ругая себя — позорище какое, расплакался прям как ребёнок малый…       ДжоДжо неохотно отползает и садится, и Цезарь получает возможность как следует рассмотреть его член. В горле пересыхает — блядь, он гигантский. И всё же, Цезарь не может не жаждать однажды ощутить его в себе. — Давай я… — Я сам, — перебивает Джозеф, — лучше не лезь. Блядь, мне так хотелось… — ДжоДжо, — угрожающе шипит Цезарь, — сейчас выгоню нахер. Раздвигай ноги.       То ли угроза подействовала, то ли властный тон — ДжоДжо захлопывает рот и сглатывает. — И как только женщины тебя терпят, — следует запоздалая шпилька. — Заткнись, — он приближается, шумно втягивая воздух — так пахнет ещё сильнее. Цезарь пробует кончиком языка — двигается от основания к головке, и то, как Джозеф задерживает дыхание, отзывается уколом возбуждения — а ведь он кончил буквально только что.       Цезарь не даёт себе время на раздумья и смакование ощущений — нужно разобраться побыстрее. Насаживается ртом, руками обхватывая то, что не вмещается — пускай до этого он спал только с девушками, кое-какие представления о технике у него имеются; и Джозефу, не знавшему чужого прикосновения, хватает с лихвой. Вцепившись в волосы Цезаря, он высоко, несдержанно стонет, в этом ненамного отличаясь от синьорин.       С каждым движением языка — проследить выступившую вену, пощекотать уздечку, позволить головке скользнуть дальше, почти в горло — под ладонями набухает узел. Он несмело сдавливает — немного сильнее, чем раньше — и из Джозефа вновь вырываются восхитительно высокие стоны.       ДжоДжо удивительно шумный — совсем неподходяще мужественному мужчине под два метра ростом и под центнер весом, но Цезарь в очередной раз обнаруживает в себе умиление, граничащее с щемящей, сентиментальной, неприсущей ему нежностью.       Под слегка неумелой и грубоватой имитацией вязки Джозеф кончает, едва успев выдавить предупреждение — Цезарь решает не отстраняться и тут же об этом жалеет, закашлявшись. Чёрт, прям в горло. — Прости, Цезарино, — когда он садится, ДжоДжо кладёт руки на его щёки, приближаясь почти вплотную, — ты в порядке?       Взглянув на него — такого раскрасневшегося, встрёпанного, чуток обеспокоенного — Цезарь с уверенностью может сказать, что не в порядке. — Это было не так плохо, — вместо ответа смущённо признаётся он, прикрывая глаза. — А… ага! А когда расправимся с ублюдками из колонн, то… — Не продолжай. — Что-то не так, Цези? Неужто стесняешься? Следующие твои слова: «нихера я не стесняюсь, ДжоДжо, отвянь». — Нихера я не стесняюсь… dio mio, прекрати! Хоть кому-нибудь это кажется смешным? — Да! Бабуля Эрина всегда улыбалась, когда у меня получалось предсказывать её слова! — Кому-нибудь, кроме твоей бабушки? — Э… дяде Спидвагону?..       Они по очереди (на всякий случай) принимают душ; Цезарь не без сожаления надевает Джозефу маску, не удержавшись от короткого поцелуя в лоб. ДжоДжо что-то умилённо пищит и отказывается уходить к себе — всё равно у них либо один будит другого (чаще всего Цезарь Джозефа), либо они просыпаются самостоятельно. Тренировки завтра начинаются после обеда.       Джозеф восстановил расшатанный боевой дух — основная задача Цезаря выполнена. Но дело, конечно же, не только в этом — им было удивительно хорошо вместе. Будто две половинки одного целого воссоединились после долгих лет порознь — и до чего же прекрасно это единение.       Если ему и суждено умереть, он, по крайней мере, уйдёт без сожалений — Цезарю Антонио Цеппели будет достаточно жить в памяти Джозефа Джостара.