Властитель судеб

Марк Толмен не умолкая рвал глотку и ругал на чем свет стоит похитителей, связавших его и его жену. Надтреснутый голос ломался, хрипел и обрывался, наполняя комнату гулкими звуками, похожими на лай бойцовского пса. Преступникам до этого не было никакого дела: они даже не удосужились засунуть в его рот кляп, чтоб прекратить поток всевозможных ругательств. Быть может, они предвкушали скорую кровавую расправу и, задобренные сладкой грезой, даровали ему мизерный ломоть предсмертной свободы. Этот акт «так называемого» милосердия распалял мужчину похлеще любых пощечин и ударов — какими бы подачками не разбрасывался властолюбец, затянув петлю на шее жертвы, то все была одна-единая насмешка. Лиззи лежала неподвижно, досрочно смирившись с тем, что это — конец. Пыльный уличный свет втекал в помещение через настежь распахнутую дверь — что также напоминало издевку — и жадно лизал ее светлые волосы, разметавшиеся по паркету, точно ленты из пепла. Ее руки были крепко прижаты к бокам, живот, вдавленный в пол, вздымался вяло и нечасто, а голова была повернута в сторону мужа, который продолжал бороться, как мог, несмотря на очевидный подкрадывающийся крах. Иногда она шептала ему: Марки, Марки, я с тобой. Но чаще следила ничего не выражающим взглядом за темными фигурами, облаченными в мешковатые комбинезоны. Она была похожа на тряпичную куклу, содержимое которой выпотрошили нерадивые дети. И с которой больше никто никогда не захочет играть. Марк настойчиво тряс руками, желая ослабить хватку лассо, а там — и вовсе выпутаться из него и как следует надавать кулаками самоуверенным похитителям. Но те с молчаливым снисхождением взирали на его неудачные метания, не делая лишних движений, чтобы его угомонить. У них все было под контролем. Когда беспорядочная тень накрыла жалкую искаженную трапецию света, Лиззи понуро приподняла подбородок над полом и увидела того самого широкого в плечах громилу, похожего на орангутанга. В руках он нес впавшую в беспамятство Амели, чьи шелковистые волосы безжизненно колыхались от каждого сделанного им шага. Марк разразился еще более громкими криками. К хаотичным рывкам кистью присоединились обреченные на провал попытки оттолкнуться от пола, подпрыгнуть. Новоприбывший задержал на мятежном пленнике спрятанный за плотной маской взгляд, но, как и другие, не проронил ни слова. Равнодушно обогнул валяющуюся у его ног Лиззи и бережно положил на паркет лишенное сознания тельце легко одетой брюнетки. — Веревка есть? — пробасил громила, не спеша уходить от притащенной им жертвы. Преступник, словивший задиристого фотографа, никак не устающего горланить и плеваться, безмолвно наклонился и толкнул рукой еще один прочный канат. В это время его пленник сообразил, что, если достаточно раскачаться, можно, подобно мячу для боулинга, сбить интересующую цель. Он попытался перекатиться, но выпрямившийся похититель, наблюдающий за ним, без церемоний расстроил его затею, поставив на бедро смекалистого пленника ногу. Остановленный таким циничным образом Марк Толмен заклацал зубами, точно бешеный бульдог; его истязатель лишь едва слышно хмыкнул, не нарушая данную товарищам клятву молчания. — Марки… — плаксиво заскулила вновь ожившая блондинка, но муж ее не слушал. Скучающий без дела преступник, все это время стоявший у стены, бросился новоприбывшему на подмогу — затягивать крепкие узлы на доступном и манящем теле брюнетки, когда хотелось поступить ровным счетом наоборот — сорвать с нее все до последнего лоскутка. Вдруг свет заслонила новая фигура, появившаяся на крыльце. То был Шон, единственный, кто мог передвигаться самостоятельно, не считая двух дополнительных неудобств: туго связанных за спиной рук и приставленного к затылку холодного дула пистолета. — Ребята… — прохныкал продавец комиксов, обводя всех жалобным взглядом. Вошедший вслед за ним четвертый надзорщик мягко похлопал пальцем по его плечу и бесстрастно указал пистолетом на место возле полупустого стола. Шон тут же покорно ринулся туда, захлебываясь слезами. Сопровождавший его преступник уверенно, будто дожидались только его, захлопнул дверь и включил в комнате свет. Резкая вспышка ослепила Марка Толмена, все еще неуязвимо выворачивающегося на полу. Из-под надежного покрова темноты вынырнули очертания минималистически обставленной гостиной: все то же дерево, все та же лестница на второй этаж, все та же видавшая виды мебель. Последний присоединившийся к сборищу незнакомец спокойно поманил пальцем сообщников, разодетых в одинаковую униформу — свободные комбинезоны светло-коричневого цвета. В этом была своя ирония. Почти тюремные заключенные — от душных камер их спасало запредельное везение, которое в любой момент могло повернуться к ним спиной. — Какому божеству поклоняетесь, сектанты? — ядовито усмехнувшись, с чувством собственного превосходства лязгнул фотограф, покончив с бесполезной бранью. Перед ними, выстроившись в безупречную шеренгу, стояли те, для кого в порядке вещей было, сговорившись, напасть на неподготовленных безоружных людей, обездвижить их, приволочь в заранее устроенное место, практически свалить их всех в одну кучу, как подгнивающую осеннюю листву или разлагающийся мусор. Вот только Марк Толмен себя отбросом не считал и желал как минимум двух вещей: искупать как полагается в презрении этих отбитых психопатов и отстоять свою свободу. Право, данное ему от рождения, единолично распоряжаться своей жизнью, на которое постоянно посягали моральные уроды, ползающие по этой прекрасной планете. Пусть они убьют его, но им никогда не сделать его своим подчиненным. Он никогда не будет делать то, чего они хотят. Трус Шон, ревущий, приобняв ножку стола, в испуге принялся его молить: — Тише… Не надо… Не зли их… — Закрой свой рот, пугливая псина! — в моментально возросшей ярости рявкнул фотограф в ответ. Нервный смех, заставляющий его грудную клетку прерывисто трепетать, перемежался с неконтролируемыми злобными выкриками. — Ты еще благодарить их мне предложишь, привыкший к неволе хряк?! — он нацелил свой взгляд, полный ненависти, на обидчиков, недвижимо наблюдающих за разворачивающейся сценой с опущенными руками. — Если вы мужики, которыми себя возомнили, снимите маски, гады! Покажите свои истинные рожи! Слабо действовать в открытую?! Кишка тонка заявить о себе прямо?! Встретиться с теми, над кем издеваетесь, лицом к лицу?! Лиззи содрогалась в рыданиях, боясь оторвать голову от пола. Разрушительные эмоции захлестывали ее мужа и раньше, но никогда еще не достигали такой силы. Если он не угомонится, их всех ждут неописуемо жестокие пытки. — Дыши! Один-два-три-четыре… — Сними маску, падла! — не обращая никакого внимания на лепет жены, бесстрашно приказал Марк Толмен похитителю, которого из-за излишне развязных повадок счел предводителем банды. Тот попятился к двери, вмиг растеряв свою былую уверенность, когда один из его напарников, контролировавший передвижения Марка, наконец спросил: — Время все рассказать? Лидер шайки замер на месте, сжимая-разжимая кулаки и молчаливо глядя на старый плинтус. — Где мы? — слабым голосом окликнула всех присутствующих вернувшаяся в сознание Амели Ковард. — Зачем вы меня связали? Ей никто не ответил. Шон Брейвери был слишком занят заключением мысленной сделки с собственным страхом, Лиззи Толмен — судорожным обдумыванием возможных путей успокоения мужа, Марк Толмен — терпеливым ожиданием ответа «недо-главаря», похитители — расчерчиванием дальнейшего плана действий. И тут нелепая сцена прервалась. Стройный мужчина, прятавший пистолет в кармане комбинезона, вышел вперед. — Что ж, ты всегда хорошо считывал невербалику, — похвалил он дерзкого пленника и расстегнул дырявую маску. Все, кроме Шона Брейвери, узнали его. Для продавца комиксов он был не больше, чем подставляющий себя полоумный, чей фоторобот позже можно будет любезно передать стражам порядка. Коротко постриженные каштановые волосы с приподнятой челкой, пронзительные темно-зеленые глаза, смотрящие всегда в цель. — Если ты хотел кого-то здесь впечатлить, спешу расстроить тебя, малыш: твой прикид меня совсем не возбуждает… — высокомерно отрезала с усилием перевернувшаяся набок начинающая актриса. — Зачем ты отключил меня хлороформом? Хотел изнасиловать? Что ж, я уже пришла в себя, и я тебе не дам. Ты не заслуживаешь такой красоты. Марк Толмен, всегда с предубеждением относившийся к язвительной и пошлой подруге своей жены, считавший ее типичной воннаби, ищущей похотливого богача, впервые не стал с ней пререкаться. — Что ты, блять, несешь? — зашипел разоблаченный и, судя по всему, задетый ее словами Виктор. — Мне ты нахрен не сдалась, у меня уже есть девушка. Остальные члены его группировки растерянно мялись на заднем фоне, не рискуя раскрывать свою личность, а также вступать в престранный полилог. Лиззи, напрягая шею, с изумлением разглядывала переменившегося в лице человека, которого ранее принимала за друга семьи, а сейчас будто бы видела первый раз в жизни. — Может, объяснишь наконец, какого хуя ты здесь устроил? — с приторной усмешкой, скрывающей злость, протянул Марк. Продавец комиксов наконец оставил шаткую ножку стола в покое, позабыл все перенесенные им оскорбления и выпрямил спину. Он повернул напряженную от недавней истерики голову в сторону Амели. Та зловеще скалилась, наверняка обдумывая тщательный план своей гениальной мести. — Послушай, сейчас не самое лучшее время для разговора. Тебе нужно успокоиться. Ты не захочешь слы… — Какого хуя ты это сделал?! Развяжи меня! Марк Толмен вновь исступленно задергался, пытаясь освободиться от стянувших его узлов. Виктор удрученно покачал головой, как бы отвечая: без вариантов. — Развяжи меня, тварь! Давай поговорим по-честному! — Ты не в состоянии слушать, — повторил свой отказ лидер плохишей, понурив плечи. Неожиданно косяк входной двери влетел в его лопатку, заставив отпрыгнуть ближе к обманутой и разозленной им публике. В дом, словно ужаленный целым роем потревоженных ос, вломился тот самый парнишка, в самом начале неумело разыгранного спектакля упавший в притворный обморок на пересечении гостиной и коридора. Его изношенная помятая серо-голубая рубашка была все так же перепачкана во что-то красное — должно быть, кетчуп. К большому удивлению поначалу одураченных зрителей, он передвигался чрезвычайно резво, словно его не только никто не ранил, но сама судьба давала ему все возможности для соблюдения эталонных рациона и моциона, словно он имел лучшее здоровье среди всех столпившихся. — Скорее! Надо забаррикадировать все двери и окна! — вереща, точно вспугнутая свинка, горе-актер яро вцепился в ближайшую тумбочку, потянул на себя. Его товарищи не оценили овладевший им энтузиазм. — Ларри, розыгрыш окончен. Хватит орать и толкаться, — в раздражении на истошные крики, сопряженные с бездарной актерской игрой, проворчал второй из «ковбоев», срывая с себя маску. — У него нож! Он бежит сюда! Отнял его у меня! Он чокнутый! Связанные пленники притихли, вслушиваясь в звуки неспокойной ночи. Вряд ли они могли как-нибудь повлиять на разыгрываемый перед ними спектакль — оставалось лишь примириться с ролью зрителя и достойно — без страха — досмотреть его до конца. Тем временем доведенный до страшной ажитации парнишка успел установить перед входом препятствие — недостаточно высокое для того, кто так и норовит попасть в дом. — Делайте что-нибудь, придурки! Он не в себе! Виктор Майерс, уставший терпеть оглушительные вопли в метре от себя, ровным счетом как и критику в свой адрес, сурово схватил обезумевшего симулянта за плечи и нервно потряс. — Успокойся! — Выключите свет! — игнорируя бестактное обращение предводителя, еще громче вскричал парнишка. Тогда Виктор Майерс влепил ему смачную пощечину. Актер-дилетант замолк, рвано дыша, и в полном неверии потер ладонью пострадавшую щеку. Возмущенные грубым самоуправством пиар-агента, другие комедианты кинулись было оттаскивать его от обескураженной жертвы, как вдруг на дверь налетело нечто очень мощное с внешней стороны. Раздался гулкий сухой хруст, заставивший всех отпрянуть от стены, за которой начиналась кое-как освещенная улица. — Я убью тебя! Ты больше никогда меня не тронешь! Голос был отчаянный, утробный, жесткий, налитый сталью, будто принадлежащий меткой гончей смерти, выпрыгнувшей прямиком из ада и никогда не сбивающейся с курса. Дверь заходила ходуном, вот-вот грозясь вырваться с петель. Краска сошла с лиц шутников, надеявшихся провести ночь в нескончаемом веселье, пугая несообразительных знакомых старой байкой о Джейсоне Вурхизе. Они всерьез решили, будто за ними гонится демон из преисподней, алчущий присвоить их души. Шон Брейвери прикрыл красные от слез глаза руками, понимая, что кошмар только надвигается. Амели Ковард улыбалась все с тем же ехидством, свято полагая, что все происходящее — очередной виток жалкой истории, разыгранной бесталанной шайкой Виктора Майерса. Лиззи Толмен было трудно сделать вдох, как будто из комнаты выкачали весь воздух, — она принялась бороться с необъяснимым удушьем, змеиным клубком застрявшим в ее гортани. И только Марк Толмен, узнав в рассвирепевшем, остервенело рвущемся вовнутрь незнакомце Хэнка Отурмана, печально зажмурил глаза. Задумки Виктора всегда грешили ограниченным обзором всей картины. Он получил лишь то, что создал сам. Ошибку в системе. Сбой сигнала. Рикошет.