Заговор Гекаты

      

...иной Он свитой, кроме полных совершенств Своих, не обладал и составлял Свой штат придворный – сам. © Д. Мильтон

      Передо мной завис мерцающий комок, но не успела я задаться вопросом, кто бы мог связаться со мной в такое время, как в комнате прозвучал встревоженный мужской голос:       «Прошу прощения за беспокойство, синьорина Кроу, но я слышал крики из Вашей комнаты. У вас всё в порядке?»       Он принадлежал моему бывшему преподавателю, а ныне коллеге, занимающему соседние покои. Две идущие друг за другом комнаты, подготовленные к моему приезду, по-прежнему пустовали, но те, что располагались с другой стороны, были населены, поэтому следовало ожидать, что мои крики привлекут ненужное внимание.       Собравшись с силами, в ответном сообщении я принесла свои извинения и сослалась на дурной сон, нисколько не покривив против истины: произошедшее действительно напоминало кошмар. Хуже всего было то, что я рассчитывала на понимание и сочувствие, ведь сестре, потерявшей брата, простительно просыпаться в ночи с громким криком, а вот молодой преподавательнице, к которой под видом верховного ведьмака является инкуб – нет.       Единожды решив держаться с Санторо на равных, я неукоснительно следовала этому принципу и в общении с другими преподавателями. Сейчас, однако, я уповала на толику снисхождения, надеясь, что вымученное объяснение сочтут удовлетворительным и моя репутация не пострадает ещё больше.       «Эгоистка», – шепнул внутренний голос. Глядя на расплывающееся отражение в центральном зеркале, я закрыла глаза и вознесла к брату немую мольбу:       «Прости меня, Тадди...»       Стоило моргнуть, как отражение вновь приобрело чёткие очертания, и я невольно ужаснулась увиденному, только сейчас заметив, насколько контакт с инкубом меня вымотал: под глазами наметились тени, на лице и груди проступили красные пятна, волосы спутались. Приложив руки к щекам тыльной стороной, я почувствовала, что горю. Утром мне предстоит провести несколько практических занятий у старших курсов и явиться к Санторо с отчётом, так что перед сном нужно привести себя в порядок и отвлечься от тягостных мыслей.       Повернувшись к неподвижному фамильяру, я нарочито бодрым голосом произнесла, возвращаясь к прерванному разговору:       – Ты прав. Существует множество других способов войти в историю. Я обязательно найду свой.       О намерениях искать его втайне от Ковена, рискуя навлечь на себя недовольство, я благоразумно умолчала, но фамильяр всё понял и степенно качнул головой.       – А я буду сопровождать тебя в твоих поисках, ведьма.       – Но для начала, – объявила я, поднявшись со стула, – приведу-ка я себя в порядок.       Фамильяр зажмурился, словно погружаясь в дрёму, и проронил, не поворачивая головы, когда я прошла мимо:       – Давай-давай, а то твои волосы уж больно похожи на воронье гнездо. Кое-кому бы это не понравилось.       Улыбнувшись уголком губ в ответ на это шутливое замечание, я направилась в уборную, но по дороге на что-то наступила. Это оказалась отброшенная инкубом лунница, отлетевшая к стоящему возле двери геридону. Непрошеная улыбка тут же сошла на нет. Наклонившись, я подобрала подвеску и, накрыв её пальцами, скрылась в примыкающей к покоям комнате.       Поднявшееся было настроение снова упало, как только я осознала, какую ошибку совершила, использовав в качестве усилителя магии предмет, активированный с остатками мужской энергии. Разумеется, это привело инкуба в бешенство и в то же время сыграло ему на руку, позволив дотянуться до меня, когда концентрация на внешней защите исчезла. Перед активацией мне следовало подержать лунницу под проточной водой, чтобы очистить её: тогда вокруг меня образовалось бы защитное поле, которое метаморфу было бы не преодолеть.       Джиованни вручил мне оберег без какого-либо умысла, а я, не видя в нём никакой угрозы, даже не вспомнила об элементарных правилах активации. Из-за моей оплошности ритуал мог сорваться в любую минуту. Инкуб, конечно, всё равно не смог бы пройти через защитный круг, будь Винсенза с оберегом или без, но ему бы ничего не стоило склонить её к отмене ритуала, так как из-за неправильного функционирования лунница не обеспечивала стабильность её эмоционального состояния. Винсенза доверилась мне, а я предала её доверие. Ритуал прошёл успешно только по воле Гекаты.       Забывшись, я стиснула руку в кулак и тут же шикнула от боли: острые рожки впились в ладонь, возвращая меня в реальность. Вместе с болью пришло осознание, и я едва подавила истерический смешок.       Инкуб не собирался препятствовать проведению ритуала. Винсенза перестала интересовать его в тот момент, когда вмешалась я. К этому времени девушка уже была сильно истощена, а я благодаря фамильяру явила собой стабильный источник энергии. А аппетит, как известно, приходит во время еды. Но теперь всё позади.       Я провела большим пальцем по луннице и почувствовала, как ко мне возвращается спокойствие. Оказавшись перед фаянсовой раковиной, я подставила оберег под струю воды, а затем, сложив руки ковшиком, ополоснула лицо и случайно коснулась лунницы губами. Когда я отняла руки, то заметила проступившие на запястьях бледно-красные отметины – оставленные инкубом синяки. Нахмурившись и отложив лунницу в сторону, я попыталась их свести, не желая ждать, пока они сойдут сами, но тщетно. Похоже, придётся надеть блузку с манжетами, чтобы их никто не увидел.       Умывшись и придав себе заряд бодрости, я вспомнила о подаренном Вив год назад креме и, недолго думая, нанесла его на лицо, наивно полагая, что одноразовое применение вернёт коже здоровый вид.       Вернувшись в комнату в приподнятом настроении, я оставила лунницу на сундуке в надежде, что повторная активация сработает: пренебрегать таким практичным подарком из-за одной оплошности неразумно. После всплеска активности меня неудержимо потянуло в сон, но я боялась сомкнуть веки, даже зная, что развоплотившийся инкуб не рискнёт появиться снова. Фамильяр посторонился, позволяя мне забраться под одеяло, и навис надо мной, как только голова коснулась подушки.       – Спи спокойно, Эстер. Я буду стеречь твой сон.       Когда Геката обратила на нас свой взор, я заснула, милостью богини избавленная от сновидений, и открыла глаза только ранним утром, когда звёзды над головой уже померкли.       За время глубокого сна веки отяжелели. Казалось, что львиная доля усилий ушла на то, чтобы открыть глаза, и такое пробуждение не сулило ничего хорошего. Устроившийся в изголовье кровати фамильяр утомлённо скрылся, стоило откинуть одеяло. Непрестанно щурясь, я без особого энтузиазма принялась собираться на завтрак. За ночь оставленные инкубом синяки так и не сошли, поэтому пришлось надеть блузку с плотно прилегающими манжетами. Прежде чем повязать ленту, я, поддавшись внезапному желанию, надела лунницу, спрятав её под блузкой, и, чувствуя себя совершенно разбитой, отправилась в рефекторий.       Омыв руки на входе, я вошла в зал. Он встретил меня беспорядочным гулом множества голосов: студенты и преподаватели уже приступили к завтраку и обменивались новостями. Проходя мимо стола третьекурсников к расположенному на противоположном конце рефектория возвышению, отведённому для преподавателей, я приветственно кивнула сидящим рядышком Делмару, Леане и Винсензе. Девушка послала мне лучезарную улыбку и продолжила разговор с оказавшимся рядом французским студентом.       Выполненная в виде гекатейона кафедра, с которой в дни празднеств звучали торжественные речи ректора и почётных гостей, была пуста: сидящая в центре преподавательского стола Санторо неспешно пила кофе со столь редким для неё благодушно-снисходительным видом. Окинув сидящих беглым взглядом, я увидела несколько незанятых мест, одно из которых находилось рядом с Джиованни, у края стола, и, недолго думая, пробралась туда.       – Эстер, доброе утро!       Мужчина мягко улыбнулся, когда я, отодвинув высокое кресло, скользнула за стол и обвела рассеянным взглядом представшие передо мной блюда со свежей выпечкой, от которой исходил умопомрачительный запах.       – Buon appetito! – сказала я взамен приветствия, обратив внимание на лежащий перед ним ещё нетронутый бискотти. – Рада вас видеть, Джиованни.       – И я всегда рад, Эстер. Правда, – его улыбка на мгновение померкла, но это было настолько мимолётное изменение, что без заколдованных очков я не смогла бы утверждать наверняка, – в последнее время мне не так часто удаётся сказать вам об этом.       Он отвлёкся на глоток капучино, и я, сидя с ним едва ли не плечом к плечу, воспользовалась моментом, чтобы разглядеть его получше. Тонкая веточка морщин в уголках наполненных светлой грустью глаз не пропадала даже тогда, когда он переставал улыбаться, а тонкие завитки волос хотелось расчёсывать пальцами. У Калисто были длинные и густые ресницы, и когда они дрогнули, я тут же отвела взгляд, неуверенная, что это осталось незамеченным. И неожиданно для себя тоном завзятого заговорщика шепнула так, чтобы услышал только он:       – В таком случае предлагаю сохранить эти места за нами, чтобы мы виделись чаще.       На лице повернувшегося ко мне Джиованни отразилось удивление, но по его потеплевшему взгляду я поняла, что моё спонтанное предложение показалось ему приемлемым и... приятным.       Поставив чашку с кофе на блюдце, Джиованни с невинным видом потянулся к стоящему напротив меня блюду с круассанами, хотя его бискотти по-прежнему оставался нетронутым, и, естественным образом отклонившись в мою сторону, вторил мне тем же заговорщическим шёпотом:       – Предлагаете устроить игру на выбывание?       Загадочно взглянув на меня поверх плеча, он подцепил лежащий с краю круассан и вернулся в исходное положение. Наше безобидное перешёптывание на глазах у студентов и коллег его явно позабавило: со стороны это наверняка выглядело как тайный сговор.       Но вот Джиованни заметил мою пустую тарелку и, спохватившись, свернул разговор:       – Кажется, мы немного увлеклись. Завтрак уже заканчивается, а вы ещё ничего не поели.       Я взглянула на свою пустую тарелку. Первое время мы с Тадди не могли привыкнуть к лёгким итальянским завтракам и часто отправлялись на занятия с полупустыми желудками: дома к первому приёму пищи мы подходили более основательно. И хотя аппетит так и не появился, я всё же взяла себе несколько бискотти и проглотила их без особого удовольствия.       Джиованни словно почувствовал неладное – я поймала на себе его обеспокоенный взгляд. Поразмыслив, стоит ли снова обращаться ко мне, он осторожно поинтересовался:       – Простите за неуместный вопрос, Эстер, но вы хорошо себя чувствуете?       Я сделала глоток кофе, чтобы обдумать ответ. Поставив чашку обратно на блюдце, я беспечно пожала плечами.       – Долго не могла уснуть, только и всего.       Джиованни медленно кивнул, но я видела – он не поверил. Когда мы вместе вышли из рефектория, чтобы отправиться на занятия, Калисто остановился, и я невольно последовала его примеру, пропуская группу студентов вперёд.       – Эстер, – тон мужчины был серьёзным и не располагал к попыткам уклониться от разговора, – скажите: эта бессонница как-то связана с вашей просьбой?       Я сложила руки на груди и в ту же секунду поняла, что выбрала неверную тактику: Джиованни едва заметно нахмурился. Нам обоим стало некомфортно: мне – из-за необходимости отвечать, ему – из-за того, что он вынужден задавать подобные вопросы. Мимо прошло ещё несколько студентов, бросивших на нас любопытные взгляды, и, представив, как мы выглядим со стороны, я сдалась.       – Поверьте, вам правда не о чем беспокоиться, Джиованни, – заверила я, прикладывая руку к груди, где лежала нагревшаяся подвеска, и он невольно проследил за моим движением. – Ваш подарок оказался очень полезным.       Взгляд Калисто стал мягче, и он сдержанно улыбнулся, давая понять, что вопрос закрыт.       – Что ж, я рад, – Джиованни склонил голову, прощаясь. – Хорошего вам дня, Эстер.       На занятия я отправилась с лёгким сердцем: возникшая между мной и Джиованни недосказанность больше не беспокоила, хотя после памятного вечера в доме Антониони у меня появилось к нему ещё больше вопросов. Его внезапное исчезновение в самый разгар всеобщего помешательства наводило на мысли о причастности к произошедшему, но у меня не было никаких серьёзных оснований подозревать Калисто в распространении ереси и стремлении нарушить соглашение. Однако игнорировать эти мысли я тоже не могла: слишком мало о нём знала.       Впрочем, сейчас мои мысли были заняты другим. И делать вид, будто ничего не произошло, отрицать очевидное – ещё большая глупость, чем грустно вздыхать о мужчине, лица которого не увидеть даже в самых смелых фантазиях.       Мой интерес к Ворону давно вышел за рамки «исследования», просто до этого у меня не хватало смелости признаться в этом, но перед голыми фактами я оказалась бессильна.       Голыми... О, Геката...       Дёрнув головой, я прогнала возникшие в голове навязчивые образы. Это помогло взять себя в руки и трезво взглянуть на ситуацию. Я больше не хотела себя обманывать, но и обманываться не собиралась: вряд ли мои чувства взаимны. Но замужество никогда не являлось целью всей моей жизни, несмотря на увещевания миссис Денверс, нашей гувернантки, в красках расписывавшей унылую жизнь старых дев. Но поскольку миссис Денверс, сменившая не одного супруга, представляла собой крайне недостоверный источник знаний, я с чистой совестью пропускала её слова мимо ушей. У Александра Кроу же, кажется, и мысли не возникало о том, что когда-нибудь найдётся человек, которого ему придётся называть зятем.       Занятая этими мыслями, я неспешно шагала к кабинету ректора со стопкой книг в руках. Запрет синьоры Гуидо на применение магии негласно распространялся не только на библиотечные книги, но и на преподавательские экземпляры, которые мне любезно предоставила Санторо. Почувствовав движение за спиной, я резко обернулась, выпустив книги из рук, и отпрянула, едва подавив крик.       В опустевшей на время большого перерыва галерее, залитой солнечным светом, их падение вышло особенно громким. Сердце словно упало вместе с книгами.       Я испугалась. Но не за ведающих, не за наше будущее.       За себя.       – Вы хотите меня убить? – осведомился Ворон.       Сердце словно сжало когтистой лапой. Он говорит серьёзно или насмехается?       Опустившись на корточки, чтобы собрать упавшие книги, я уставилась на подрагивающие руки.       – Вы не из тех, кто умирает с первого раза, хотя это не должно быть слишком сложным делом.       Все ведающие знали, что Ворон живёт дольше, чем кто бы то ни было. Одни пытались определить его возраст по количеству перьев на оплечье, другие называли конкретные цифры и были близки к истине.       О том, что такой могущественный ведьмак живёт так долго не по своей воле, знала только я.       По пути на Тессера мне ясно дали понять, что есть тайны, о которых нельзя распространяться. Тогда Ворон невольно сказал больше, чем собирался, и теперь я себя выдала. Если он решит, что это шантаж, Санторо придётся искать нового преподавателя проклятий... Однако раздавшийся над моей головой голос был полон самоиронии:       – Поверьте, я учусь этому всю жизнь.       И тут я осознала, что нахожусь у ног Ворона, ни на дюйм не сдвинувшегося с места, и отрешённо гляжу на мыски его ботинок. Взгляд тут же скользнул выше, но я вовремя опомнилась.       Интересно, сколько женщин вот так не смогли перед ним устоять?..       Едва я подумала об этом, как разум решительно воспротивился. Я вызывающе подняла голову, но лицо предательски запылало, потому что направленный на меня взгляд не был равнодушным.       И тем не менее Ворон даже не наклонился, чтобы мне помочь. Никакого случайного соприкосновения рук или чего-то в этом роде не произошло. Торопливо подтаскивая к себе лежащую у его ботинок книгу, я представила, как было бы забавно, если бы она упала ему на ногу.       Всё это длилось не более нескольких секунд, а потом время словно замедлилось, когда Ворон внезапно спросил:       – Откуда у вас эти синяки?       Я быстро приспустила рукав, обнаживший запястье, и промолчала: в голове, как назло, не нашлось ни одной остроумной фразы, чтобы потянуть с ответом, а звать на помощь уставшего за ночь фамильяра не хотелось. О попытке увести разговор в другое русло речи не шло: Ворон был не из тех, кого можно отвлечь. И щепетильностью он тоже не отличался: продолжая собирать книги, я чувствовала на себе его тяжёлый, неподвижный взгляд и напряглась, когда мужчина, не дождавшись ответа, протянул ладонь, бросив короткое и требовательное:       – Дайте руку.       Это было уже слишком. Вскинувшись, я возмущённо протянула, позабыв о книгах:       – Верховный ведьмак, при всём уважении...       – Руку.       Запнувшись, я несколько секунд просто смотрела на него, пытаясь по глазам понять, что пришло ему в голову. Ведьмак прищурился, начиная терять терпение, которое и так не входило в число его добродетелей.       Сдавшись, я подала ему ладонь и, оставив принадлежащие Санторо редкие издания валяться на полу, поднялась с колен, становясь прямо напротив ведьмака. Между нами было едва ли десять дюймов, но его это, казалось, не смущало, в отличие от меня. Лишь на секунду задержав дыхание, когда наши руки соприкоснулись, я попыталась дышать размереннее, сосредоточившись на приколотой к лацкану пиджака филактерии с ликом Гекаты. Грудь Ворона вздымалась вместе с моей. Мысленно считая наши вдохи и выдохи, я вспомнила, как прислонялась головой к его плечу, когда он нёс меня на руках после злополучной ночи в доме Антониони. Для меня так и осталось загадкой, как он преодолел одиннадцать этажей со взрослой женщиной на руках и не запыхался. В голове мелькнула шальная мысль, что сейчас на мужчине слишком много одежды, но я тут же прогнала её.       Не выпуская моей руки, Ворон повернул кисть внутренней стороной вверх и пальцем бесцеремонно отодвинул манжет, обнажая запястье и беззастенчиво изучая темнеющие на коже синяки. Я предприняла ещё одну попытку отстоять своё достоинство:       – Что вы себе...       ...провалившуюся в тот момент, когда мужчина провёл по коже пальцем. Синяк от этого, разумеется, никуда не делся, а вот мысли разом улетучились. Не знаю, было ли это прикосновение намеренным или случайным, но оно показалось мне легче пёрышка. Когда Ворон заглянул мне в глаза, я почувствовала себя беспомощной. Как же это нечестно: то, что его лицо скрыто под маской, а моё можно читать как открытую книгу. Пока Ворон смотрел на меня, я пыталась избавиться от щекочущего ощущения, возникающего тогда, когда по лицу проводят пером.       Но вот ведьмак отвёл взгляд и низко опустил голову, словно собираясь оставить поцелуй, и при одной мысли об этом магия стремительно побежала по венам, сжигая всё на своём пути.       Непослушная белая прядь плавно свесилась вниз.       Я медленно высвободила руку.       Ворон на мгновение замер, словно ему вновь отвесили пощёчину, но уже в следующую секунду выпрямился, собираясь привычным жестом откинуть волосы от лица, как будто ничего не произошло, но я его опередила: подняла руку и отвела прядь назад, коснувшись прохладного лба и проведя кончиками пальцев по чёрным линиям над бровью, а затем, поймав его поражённый взгляд и осмелев, после секундного промедления переместила ладонь на лицо, обхватив маску широко расставленными пальцами, словно собиралась снять её.       Вместо магического разряда, прошившего руку при соприкосновении с маской в прошлый раз, сейчас я ощутила лишь приятное покалывание, но не обратила на него внимания, глядя ведьмаку в глаза и пытаясь ничем не выдать своего удивления от того, что мне удалось обездвижить его одним лишь прикосновением. Но затем я с куда большим изумлением осознала, что Ворон... боится. Он как будто перестал дышать – таким отрешённым стал его взгляд.       «Он правда... боится меня?» – мелькнуло в голове, и в этот момент ведьмак напряжённо произнёс:       – Эстер... – но голос изменил ему, когда я поспешно приложила пальцы к губам. Ноги ослабли при одной мысли о том, что я делаю и что он ничего не делает. Я не помню ни одной минуты, в которой Ворон бездействовал, но сейчас он как будто прирос к месту. Наяву ли всё это?       Заворожённая неожиданной властью, я переместила ладонь на его щёку и провела большим пальцем по тёмным, словно проточенным невыплаканными слезами линиям, и тогда Ворон отвёл глаза, блеснувшие под прорезями маски, и попытался отвернуться.       Второй рукой я мягко, но настойчиво повернула его лицо обратно к себе и, встав на цыпочки, шёпотом попросила, не замечая, как сокращается расстояние между нами:       – Не отворачивайтесь от меня... не смейте...       А затем с неожиданной твёрдостью заявила:       – Я вас не отпускаю.       – Не отпускаешь, – согласился Ворон, и только тогда я позволила себе закрыть глаза.