Опора в темноте

Когда до ушей доносится скрип двери – Сатору тут же против воли дергается. Его сердце, пусть и всего на какую-то секунду-другую – но испуганно сжимается и сбивается в нечеткий, слишком быстрый ритм. Сатору ненавидит это. Ненавидит. А происходит так просто потому, что за скрипом не следует привычное «это Мегуми». Да и послышавшиеся тут же отголоски шагов тоже на Мегуми не похожи – тот, вообще-то, умеет передвигаться совершенно бесшумно, но в квартире Сатору всегда старается какие-то звуки издавать. И не нужно быть ебучим гением, чтобы понять, ради кого он это делает. Но даже так – шаги Мегуми обычно легкие, шелестящие, едва уловимые. Эти же шаги – тяжелые, грузные. Впрочем, и их Сатору тоже почти сразу узнает – но лишь «почти», которое стоило ему того мгновения жалкого, никчемного испуга. Хотя понимание того, кому они принадлежат, тоже не особенно утешает. Ну, по крайней мере – лучше уж знакомое зло, а? Когда шаги замирают в каких-то футах от него – вероятно, в дверном проеме – Сатору поворачивает голову предположительно в этом направлении и раздраженно выталкивает из горла хрипловатое от долгого молчания: – Сукуна. Тяжелый звук шагов возобновляется. Слышится язвительное хмыканье. – По крайней мере, ты больше не дрожишь при моем появлении. Будем считать это прогрессом. Сатору поджимает губы. Часть его хочет оспорить, начать протестовать… Вот только не то чтобы Сукуна так уж не прав. Когда он впервые пришел вместо Мегуми – а сам Мегуми не успел об этом предупредить, – Сатору, возможно, схватился за стоящую рядом лампу и чуть не покалечился, пытаясь ею хер знает от кого отбиваться. Возможно. А может и нет. Единственная причина, почему Сукуна об этой истории Мегуми так и не рассказал – потому что они с Сатору оба знали, что он бы не посмеялся, хотя определенно было, над чем. А только сильнее забеспокоился бы и, того гляди, вовсе перестал бы от Сатору даже на шаг отходить. Поблизости слышится шелест, стук – кажется, Сукуна что-то опускает на стол перед Сатору. После чего коротко цедит: – Жри. Я обещал проследить, чтобы ты поел. Теперь приходит черед Сатору язвительно скалиться. – Выполняешь все приказы Мегуми, как послушный песик? Похвально. Сукуна рычит. Сатору скалится шире. Если самому Сатору нечем оспорить тот факт, что он теперь от посторонних звуков шарахается – то Сукуне нечем оспорить тот факт, что он теперь преданной псиной таскается за Мегуми. Впрочем, оскал Сатору быстро стекает с его лица. Брови сами собой сходятся к переносице. – Где Мегуми? Беспокойство, которое медленно нарастало последние пару часов – теперь резко срывается с места и планомерно затапливает собой грудину. Потому что пару часов назад исчезли шикигами Мегуми – обычно это происходит, если тот сражается и ему требуется полная концентрация. А теперь – вот, Мегуми еще и прислал вместо себя Сукуну, что делает очень редко и только в крайних случаях. – Сам как думаешь? – хмыкает Сукуна в ответ. – Опять в супергероя играется. И хотя звучать пытается едко и насмешливо – Сатору отчетливо слышит и в его голосе нотки беспокойства. Когда-то он решил бы, что просто показалось – но теперь уверен. Не кажется. Руки сами собой сжимаются в кулаки. Из горла против воли вырывается жесткое: – Мог бы остановить его. – Как? – зло огрызается на это Сукуна. – Ты сам-то пробовал его останавливать, а, Годжо? Тем более теперь, когда у меня даже нет… Блядь. Хотя Сукуна так и не договаривает, сорвавшись в яростный мат – Сатору прекрасно понимает, что именно он хотел сказать. Когда у меня даже нет сил. Потому что это тоже самое, о чем снова, и снова, и снова думает сам Сатору. И кто бы мог подумать, что однажды они окажутся в этой точке, здесь и сейчас, а? В той точке, где Сатору – бесполезный слепой калека, а Сукуна – обычный смертный, навсегда запертый в теле двадцатилетнего вчерашнего школьника. В той точке, где единственная причина, по которой они вообще достаточно мирно разговаривают вместо того, чтобы вырвать друг другу глотки – безо всяких техник, самым обычным не-шаманским способом. Это Мегуми. И тот факт, что им обоим на Мегуми не плевать. Звучит довольно сюрреально – и все-таки. Когда это жизнь Сатору вообще имела что-то общее с обыденной реальностью, полностью вписывающейся в рамки хоть какой-то адекватности? Но самой сюрреальной все равно остается та часть, где бывший тысячелетний демон – на коротком поводке у Мегуми. И совершенно добровольно туда посажен, потому что сам Мегуми никогда этого не хотел и ничего для этого не делал. Кто бы. Мог. Подумать? Но, может, Сатору и проебал свою технику; может, он теперь и бесполезный слепой калека – вот только его мозги все еще при нем. Равно как и мозги Сукуны – при Сукуне. Поэтому Сатору прекрасно понимает – если бы только Сукуна захотел, он, пусть и человек теперь, но находящийся в здоровом, молодом теле Юджи, где он отныне полноправный хозяин – эта мысль всегда вызывает горечь – все еще мог бы натворить дел. Все еще мог бы заполучить какую-то власть, мог бы нехерово нагадить не-шаманам. В конце концов, не-шаманы и без всяких проклятий неплохо справляются с тем, чтобы друг друга истреблять. Но все же – Сукуна даже не пытается. Сукуна здесь. Притащил для Сатору еды, потому что… Потому что Мегуми об этом попросил. И сколько бы Сукуна ни делал вид, что это ничего особенно не значит, сколько бы ни рычал, ни скалился, ни язвил – ну, факты на лицо. Вот только теперь среди них Мегуми – единственный, кто обладает проклятой энергией. Единственный, у кого есть техника. Более того – сейчас он освоил свою технику почти на том уровне, которым обладал сам Сатору, когда ее лишился. Мало кто в принципе теперь способен Мегуми противостоять. После всего, что сделали их старейшины – он никогда не вернется в школу. Но и просто так оставаться в стороне не может – это же Мегуми, чтоб его. Поэтому он сам выискивает проклятия, сам ввязывается в драки. Всегда – сам. Ему некому даже спину прикрыть. А Сатору прекрасно знает, что это такое – когда кажется, что ты непобедим. Когда на собственную жизнь плевать. Когда сочетание этого заставляет окончательно бдительность потерять. Он в гребном ужасе от происходящего. И в душе не ебет, что с этим, нахрен, делать. – Ты пытался пойти за ним? – тихо, но твердо спрашивает Сатору, хотя почти уверен, что уже знает ответ. Секунда-другая тишины. – Пытался, – в конце концов, рычаще выплевывает Сукуна, и за его попыткой прикрыться яростью и раздражением Сатору все еще отчетливо слышит беспокойство – но теперь кажется, что оно смешалось с чем-то похожим на смесь вины и отчаяния. – Он сказал, что если заметит меня рядом – свяжет и оставит на каком-нибудь пустыре. А потом к себе уже не подпустит. Сатору невесело хмыкает. Они оба понимают – Мегуми словами никогда не разбрасывается. Сказал – сделает. И Сатору, в общем-то, прекрасно понимает, почему он Сукуну прогнал – уж теперь-то, когда тот обычный смертный и защитить себя почти не способен. Да и если бы Сукуна все же увязался – велика вероятность, что Мегуми только отвлекался бы, пытаясь его защитить. Это Сукуна, скорее всего, понимает тоже – поэтому все же сдался и ушел. Возможно, вина и отчаяние Сатору все же не померещились. Со стороны же Сукуны тем временем слышится шумный вдох-выдох – он явно пытается взять себя под контроль. А затем вдруг говорит – уже куда более ровным тоном: – Еще немного – и Фушигуро сам себя в землю загонит, – и пусть Сатору больше не способен видеть, он уверен, что слышит, как в грубый и резкий голос Сукуны пробивается горечь. – Ты ему нужен, Годжо. Так что найди уже свои яйца и перестань сгнивать в жалости к себе. Что-то внутри падает. Рушится. Сатору хочет сказать, что он совсем не нужен Мегуми – никогда не был нужен. Сатору хочет сказать, что Мегуми его все равно не послушает – никогда ведь не слушал. Сатору хочет сказать, что, как бы до пиздеца сильно этого ни желал – он не может помочь Мегуми. Никогда, сука, не мог. Сатору ничего из этого не говорит. Потому что Сукуна прав в главном – основным занятием Сатору сейчас остается гнить в жалости к себе. Это грубо, это жестко – и это предельно честно. И все, что Сатору ни сказал бы сейчас в ответ – просто ебучие оправдания. Он ведь даже, черт возьми, не пытается! Не пытается в то время, как жизнь Мегуми – заслуживающего так многого Мегуми, всего чертова мира – вертится теперь вокруг его жалкой, беспомощной туши. Блядь. Впрочем, никакого ответа Сукуна не дожидается. Как только он замолкает, Сатору тут же опять слышит его шаги – теперь отдаляющиеся и тяжелые настолько, что даже в них ощущается смесь ярости и горечи. Слышит скрип открываемой двери – ожидает тут же услышать и хлопок, с которым она закроется… Хлопка не следует. Секунда-другая тишины. Сукуна как-то до странного устало говорит: – Ты все-таки пожри. А то Фушигуро мне голову откусит. После чего наконец выходит, но не хлопает дверью, как Сатору ожидал – а аккуратно ее за собой прикрывает. И насколько же Сатору жалкий, если даже бывший тысячелетний демон приносит Мегуми больше пользы, чем он сам – слепая и бесполезная пародия на человека?

***

Его мир теперь погружен в темноту. И Сатору хотел бы сказать, что легко с этим справляется. Хотел бы. Вот только он не справляется вообще.

***

Там, где раньше видел дальше и глубже, чем все остальные; там, где раньше тонул в бесконечности красок и оттенков; там, где раньше мир для него был несоизмеримо больше, чем другие могли бы вообразить – теперь остается лишь пустота. И чернота. Все, что Сатору делает – это безвылазно сидит дома, никуда выйти даже не пытаясь, а по квартире перемещается с помощью направляющих его шикигами Мегуми. Даже звучит жалко. Но теперь это – жизнь Сатору. Потому что сам Сатору – жалкий, беспомощный, ни на что не способный. И именно таким он выбрался из печати тюремных владений – лишенный своей техники, проклятой энергии, а вместе с этим и зрения, он оказался совершенно бесполезен. И оставался бесполезен, пока происходящий вокруг ад уже подходил к концу – ценой жизни Юджи, Нобары, Цумики и многих других. Ценой жизни детей, за которых Сатору был в ответе – и за которых без сомнений жизнь отдал бы. Вот только жизнь отдать не вышло. И хотелось бы найти хоть кого-то извне, чтобы обрушить на него вину за это – но кроме самого себя больше никого живого не находится. Даже Сукуну полноценно винить не выходит – за Юджи. Потому что обстоятельства сложились так, что к его смерти подвел все не Сукуна – даже если именно такой расклад был бы самым ожидаемым. Абсолютно для всех, включая самого Сукуну. Но Юджи лишили техники – и это его убило; убило бы кого угодно на его месте. Почти в пепел поджарило ему мозг – почти только потому, что в его теле также находился и Сукуна. Он смог восстановить поврежденные участки мозга – но на это ушли остатки сил, и сам он тоже техники лишился. А Юджи к тому моменту уже был мертв. Скорее всего – был. Иногда Сатору задумывается – а оставался ли у Сукуны мизерный шанс все же спасти Юджи? Какие-то считанные доли секунды? Выбор? Вероятно – нет. Это попросту не кажется возможным. И все-таки. Хотя суть от этого не меняется – если бы Сатору не оказался бесполезен. Если бы он был в состоянии что-то сделать. Если бы продолжал сражаться – все вообще, возможно, не пришло бы к той точке, где погиб Юджи. Нобара. Цумики. Но теперь – они все мертвы. А Сатору все еще дышит. И проклинает этот факт всем своим существом.

***

Величайший шаман современности – остался бесполезным слепым калекой. Тысячелетнее проклятие, которое оказались не в состоянии убить сильнейшие – остался беспомощным человеком. Что за ирония – думает Сатору. И гогочет так, что глотку почти в кровь раздирает.

***

Той причиной, почему Сатору еще из окна не вышел – остается Мегуми. Единственный из его детей, кто еще жив. Тот его ребенок, потерю которого Сатору не смог бы пережить. Не захотел бы такое переживать. Мегуми регулярно к нему наведывается – притаскивает еду, заставляет есть, проверяет, не самоубился ли Сатору тут еще и не сгнил ли в той самой жалости к себе. Чувство вины давит и душит. Охереть, конечно, из него сэнсэй вышел – и при наличии-то техники был тем еще бесполезным куском дерьмища. А уж теперь, когда еще и ее потерял… Но, тем не менее – Мегуми приходит. Почти каждый день. Исправно. А даже если не может – все равно присылает вместо себя гребаного Сукуну. И у Мегуми вошло в привычку сразу же, с порога оповещать о себе – и так-то Сатору никогда не говорил ему, что абсолютно любые посторонние звуки теперь заставляют его скрипеть зубами и непроизвольно шарахаться. Но Мегуми, конечно же, понял все сам. Кто бы, блядь, сомневался. Сатору не знает, в большей степени это его бесит – или вызывает прилив нежности к невыносимому ребенку. Причем бесит не сам Мегуми. Бесит то, что Мегуми попросту приходится таким проницательным оставаться. Приходится теперь быть для Сатору за чертову няньку, которая ему сопли подтирает и зад на поворотах поддерживает. Иногда вполне буквально – если бы не шикигами Мегуми, Сатору уже точно себе голову расшиб бы. А по краю сознания то и дело мелькает мысль о том, что оно было бы и к лучшему. Что Мегуми тогда только выдохнул бы с облегчением.

***

За последнюю мысль Мегуми ему точно врезал бы… Ладно, может, и не врезал бы – но только из жалости к жалкому слепому калеке. В темноте под веками все сложнее воссоздавать образы – но Сатору все еще может представить себе, каким разбитым и болезненным стало бы обычно невозмутимое лицо Мегуми, услышь он такое. Поэтому Сатору озвучивать эту мысль не планирует.

***

Но не думать ее не может.

***

А несколько часов спустя Сатору опять слышит скрип двери. Обычно он ориентируется во времени по приходам Мегуми – тот всегда точнее любых часов. Так-то есть еще уйма способов – в том числе и эти идиотские часы с выпуклым циферблатом, которые Сатору бесят. Но каждый раз, используя любой из этих способов, он чувствует себя слишком жалким. Да, черт возьми, они в двадцать первом веке живут, а! В век технологий и прочей хуйни, где и для слепых мир стараются сделать максимально комфортным – но, нахуй. Потому что обычным людям этого не нужно. Потому что обычным людям, чтобы понять, день сейчас или ночь – достаточно просто открыть, сука, глаза. И последние часы Сатору провел, плюя в потолок, не включая ни ноутбук, ни телевизор, не прикасаясь к телефону. Только тревожно ожидая. И наконец – да, он слышит скрип двери. И Сатору не уверен, день сейчас или ночь – Сукуна, в отличие от Мегуми, просто является в любой рандомный момент, так что по его приходу сориентироваться не вышло. И в этот раз тоже не слышится привычного «это Мегуми» – а сердце Сатору вновь с ритма сбивается, но сейчас не от страха. Шаги – непривычно шаркающие, затяжные какие-то, не совсем Мегуми свойственные. Но откуда-то он просто знает. Это Мегуми. И Сатору зовет тихо, хрипловато от долгого молчания: – Мегуми. Тот тут же отзывается – тоже хрипловато, вот только явно не от молчания: – Да. Это я. Сатору хмурится. Поднимается и, ощупывая пальцами мебель и стены, пытается продвинуться вперед – но он настолько привык к шикигами, которые с этим помогают и которых сейчас все еще нет под боком, что сам абсолютно беспомощен. Один или два кролика – теперь всегда под рукой, кроме тех случаев, когда Мегуми ввязывается в особенно серьезные драки. Вот как сегодня. Блядь. Но Сатору все равно продолжает идти – не прекращающее нарастать беспокойство тащит вперед. Да, Мегуми наконец здесь – но непривычный звук шагов; тот факт, что он отозвался не сразу; его хрипловатый голос; то, что он до сих пор не здесь, не рядом с Сатору, хотя обычно всегда в первую очередь идет к нему… – Мегуми… – опять пытается Сатору – но что-то попадается ему под ноги. Он спотыкается. Матерится. Начинает заваливаться вперед, нелепо размахивая руками… Его подхватывают на полпути. Под пальцами – знакомые ладони. Широкие и сильные, совсем не напоминающие крохотные ладошки хмурого мальчишки, которого Сатору когда-то впервые встретил. А еще эти ладони перепачканы чем-то влажным. – Что ты… – начинает пытающийся поставить его в вертикальное положение Мегуми – но Сатору только подается чуть ближе. Сильнее за его ладони хватается. – Это кровь? – спрашивает хмуро, тревожно – и, хотя не видит, все равно ощущает, что Мегуми тут же готовится все отрицать, так что Сатору только сдавленно матерится. Блядь. Блядь. – …блядь, – выдыхает он. – Конечно, это кровь. Куда ты опять влез, Мегуми? Ты не можешь просто… – Я в порядке, – пытается вклиниться в эту тираду Мегуми привычно невозмутимо, спокойно – только голос все еще сбивается в хрип. Явно против его воли. И Сатору, ощущающий, как в беспокойство начинает примешиваться злость от такого похуистичного отношения его ребенка к самому себе – рычит раздраженно. Тянется вперед, пытаясь пальцами отыскать лицо Мегуми – вот оно. Еще больше влаги. Ссадины… Мегуми приглушенно шипит, когда Сатору явно давит на одну из самых болезненных – тот тут же руки убирает. Ты идиот, Годжо! И Сатору зло цедит – больше на самого себя зло: – Да нихрена ты не в порядке. Подожди. Я уверен, что в ванной должна быть апте... – и он пытается отодвинуть Мегуми с пути… но тут же опять спотыкается. А Мегуми опять приходится его ловить. – Черт, – шипит разочарованно Сатору. Привыкать жить без техники – почти тоже самое, что привыкать жить без зрения. Потому что техника была для него очередным органом чувств, который воспринимался данностью. Благодаря бесконечности Сатору в принципе не знал, что это такое – на что-то натыкаться. Обо что-то спотыкаться. Зарабатывать синяки. А теперь – вот. Шага пройти не может без того, чтобы наебнуться. Пиздец же. И в ухо ему прилетает тихое-тихое, еще более хриплое, чем до этого – почти болезненное: – Мне сложно тебя сейчас по всей квартире ловить, Сатору. Просто сядь. И Сатору тут же притихает. Тут же перестает сопротивляться. Злость гаснет так же быстро, как вспыхнула, оставляя после себя только ту едкую горечь, которой оседает на внутренностях чувство вины и осознание того, насколько он жалкий и бесполезный. – Все плохо? – спрашивает Сатору беспомощно, когда Мегуми наконец усаживает его на диван – и тот секунду-другую колеблется. Сатору почти уверен – он борется с желанием опять выдать это свое дурацкое и абсолютно лживое «я в порядке», но в конце концов все же говорит: – Бывало и хуже, – Сатору горько хмыкает в ответ – да, охуеть, как утешает. Но не успевает больше никак не отреагировать, потому что Мегуми продолжает: – Я сам за аптечкой схожу. Подожди здесь, ладно? Сатору смазано кивает. На пару секунд повисает тишина – вероятно, Мегуми пытается убедиться, что он не предпримет очередную попытку носиться по квартире и себя в процессе не прикончит. А потом до Сатору наконец доносятся удаляющиеся, все еще шаркающие шаги. Когда Мегуми возвращается – Сатору слышит, как он что-то ставит на стол. Слышит звук склянок, звук рвущейся ткани – вероятно, бинты. Черт. Ему приходится жевать щеку изнутри, чтобы удержаться от озвучивания какой-нибудь самоуничижительной херни. Чего-нибудь о том, что он не в состоянии даже раны Мегуми обработать – вот такой бесполезный кусок дерьма. Только своими трепыханиями еще больше проблем своему ребенку доставил. Но какой толк от этого нытья? Какую оно принесет пользу Мегуми, которому приходится сейчас самого себя латать? Воцаряется тишина, тяжелая и душная, в глотку свинцом заливающаяся. Ее разбавляют лишь звуки, с которыми Мегуми продолжает свои раны обрабатывать – но даже эти звуки тишину не разбивают. Только делают ее более концентрированной. Только наливают ее еще большей тяжестью. А в то же время вопрос все настойчивее вертится у Сатору на языке, все сильнее наружу просится – и в конце концов он не выдерживает. Разрывает эту тишину сдавленным сиплым голосом: – Ты надеялся, что я не замечу? Мегуми молчит. Молчит. Молчит. Пока в конце концов не признает коротко: – Да, – и после секундной паузы добавляет: – Не нужно было сегодня приходить. Блядь. Ебаный нахуй. – Не нужно было, потому что от бесполезного куска дерьма в виде меня все равно никакой пользы? – и, блядь, Сатору же как раз пытался от этого удержаться; пытался не скатиться в самоуничижительную бесполезную херь. Но слова вырываются раньше, чем он успевает их отловить – раньше чем успевает их осознать даже. И Сатору слышит, как со стороны Мегуми в ответ раздается шипение – смесь раздраженного и болезненного, явно реакция не только на сказанное. Сатору дергается, когда беспокойство и желание помочь швыряют его вперед… Но вовремя себя останавливает. Потому что тогда Мегуми только придется опять его ловить – охуеть польза, конечно. – Ты в по… – пытается Сатору задать еще один ебланский и тупой вопрос – но Мегуми прерывает его, отвечая на предыдущий. Прерывает чуть зло, со скользнувшим в обычно ровный голос то ли бешенством, то ли отчаянием – сложно разобрать. – Мне не нужно было приходить, потому что нет никакого смысла заставлять тебя беспокоиться еще сильнее. – Нет никакого смысла? – переспрашивает неверяще Сатору, ощущая, как внутри начинает против воли пузыриться ответная злость, потому что – какого хуя? Какого, блядь, хуя?! – Может, ты меня еще в пузырчатую пленку завернешь и снаружи, и внутри, чтобы никак не травмировать, а? – А может, и стоило бы! – глухо рычит в ответ Мегуми. – Учитывая, как ты постоянно стремишься сам себя покалечить. Сатору даже задыхается от возмущения из-за такой наглости. Взмахивает рукой в том направлении, где, предположительно, должен быть Мегуми. – И это говоришь мне ты? Латающий сейчас себя на моей спальне после очередной мясорубки?! – Ты не должен был о ней знать! – огрызается Мегуми, уже даже не пытаясь эту самую мясорубку отрицать. – А что я вообще должен?! – не остается в долгу Сатору. – Быть очередным грузом у тебя на плечах, куда ты и так уже взвалил слишком много? Ну лучше тогда было сдохнуть! Воцаряется тишина. Абсолютная. Непроницаемая. Сатору захлопывает рот и прикусывает язык с такой силой, что ощущает во рту железный привкус. Злость гаснет. Гаснет, оставляя за собой осадок из пепла. Он тут же жалеет о своих словах. Тут же хочет забрать их. Не потому, что так не думает – а потому что Мегуми совсем, совсем не нужно это слышать. Потому что обещал же себе, что никогда их этому ребенку не скажет – прекрасно понимая, что они ему только между ребер лезвиями прилетят. Прилетят. Даже если сам Мегуми, конечно же, знает, что именно так Сатору и думает. Не может не знать – только не этот слишком умный ребенок. Блядь. Под веками – сплошь чернота. Но Сатору все равно уверен – наверняка сейчас на непроницаемом лице Мегуми отразилась боль. Черт. Со стороны Мегуми слышится тяжелый шумный выдох – а затем он искусственно-ровным, совершенно неестественным голосом произносит: – Лучше мне сейчас уйти, пока я не сказал еще что-то, о чем буду жалеть. – Мегуми… – пытается Сатору, ощущая, как вина начинает горчить еще сильнее – но тот обрывает его коротким: – Не надо. Звук, с которым Мегуми собирает аптечку обратно. Звук его шагов. Скрип двери. Блядь. Блядь. Блядь. У Сатору внутри – своя собственная, личная мясорубка при мысли о том, что Мегуми сейчас еще и дохрена тащиться придется, чтобы к себе домой попасть. И это в то время, когда он черт знает насколько избитый, лишь едва-едва себя подлатавший. – Останься, – сбито просит Сатору до того, как вновь услышит скрип двери – уже закрываемой за спиной Мегуми. Его ребенок часто здесь ночует – обычно это не проблема. Но обычно и Сатору все же не закатывает настолько тупых истерик… Хотя не такое уж это и обычно – на самом-то деле истерики у него теперь явление все более частое. Черт. Но он все же вновь пытается: – Пожалуйста, останься, Мегуми. Я больше ни слова не скажу. Молчание. Молчание. Молчание. – Если, вернувшись завтра, я обнаружу твой труп – то достану тебя из любого ада, в который ты попадешь, – в конце концов, бросает Мегуми хриплое, но твердое – а следом Сатору все же слышит скрип двери, осторожно закрываемой за ним. Вот же черт. Когда-то Сатору бы посмеялся над уверенностью Мегуми в том, что он попадет в ад, сказанную, как констатация факта – и согласился бы с этим; согласился бы с тем, что, да, Мегуми определенно из тех, кто достанет. Он все еще соглашается, конечно. Но сейчас… Сейчас смех – гаснет раньше, чем мог бы зародиться. Сейчас осознание того, что это была типичная для Мегуми, сказанная с невозмутимым лицом попытка ситуацию смягчать – разбивает Сатору. Сейчас он просто сидит, ссутулившись, прижатый к земле ощущением очередного своего тотального поражения. Не так уж сложно понять, почему Мегуми все же не остался – но в то же время Сатору совершенно не хочет этого понимать. Нечестно. Несправедливо. Пусть бы Мегуми лучше наорал на него вместо того, чтобы сдержаться. Пусть бы выплеснул все, что внутри себя всегда копит и держит. Сатору не просто заслужил это – он в принципе не против того, чтобы Мегуми хотя бы часть себя отпускал рядом с ним. Его ребенок ведь никогда себя не отпускает; о себе никогда не думает – от этого горько. Больно. И страшно. Страшно, что однажды всего, сдерживаемого внутри него, станет так много, что ему же самому внутренности подорвет. Какого черта Мегуми приходится справляться со столь многим – а Сатору не только не способен помочь, защитить; Сатору оказывается попросту не в состоянии даже свой гребаный рот закрытым держать и не говорить то, что сделает его и без того избитому ребенку еще больнее? А затем из мрачных, тяжелых мыслей его вдруг вырывает шикигами Мегуми, прыгнувший на колени – привычный кролик. И это настолько уже знакомое, что Сатору даже не дергается от неожиданности. На секунду он замирает. После чего ныряет пальцами в шерсть, испытывая желание то ли удавиться, то ли Мегуми в объятиях задушить.

***

Но ни того, ни другого ему нельзя. Так что остается лишь ласково почесывать сидящий у него на коленях отголосок Мегуми. Отголосок Мегуми, который умудряется заботиться о Сатору даже тогда, когда его самого рядом нет. Даже тогда. Когда Сатору в очередной раз проебывается.

***

В этот раз Сатору точно знает, который сейчас час – и потому что Мегуми вновь становится точнее и пунктуальнее часов, и потому что сам Сатору сегодня за временем следит. – Это Мегуми, – слышит он тут же, следом за скрипом двери – и тихо-тихо выдыхает. Секундное колебание – и Сатору все же встает. Шикигами, который остался с ним на всю ночь, помогает без проблем добраться до двери в комнату – но в дверном проеме Сатору замирает и дальше не идет. Только широко раскидывает руки в стороны. Знакомые шаги останавливаются перед ним – и слышится короткое хмыканье. А в следующую секунду Сатору ощущает, как Мегуми ступает в его распахнутые руки; как перехватывает его поперек спины; как утыкается носом ему куда-то в плечо. Только после этого Сатору разрешает себе хрипло, с облегчением выдохнуть, крепко-крепко прижимая к себе Мегуми. – Прости, – сипит он Мегуми в висок виновато. – Я придурок. – Ты придурок, – просто подтверждает Мегуми, и из горла Сатору бессознательно вырывается короткий, невеселый смешок. – Но за что ты извиняешься, если на самом деле не считаешь, что был неправ? Сатору замирает. Блядь. Все не могло оказаться так просто, да? Впрочем, было бы предельно глупо рассчитывать на то, что можно провести Мегуми этим своим «прости» – одновременно предельно искренним и предельно лживым. Тут уж с какой точки зрения посмотреть. Сатору и не рассчитывал. Его ребенок слишком умный, чтобы на такую херню повестись. Но что теперь на это ответить, Сатору в душе не ебет. Ему правда жаль, что он сказал Мегуми то, что сказал – но вместе с тем он правда считает именно так, как сказал. И пытаться совсем уж неприкрыто обмануть сейчас Мегуми – это подвести их к еще одному пиздецу. С другой стороны, говорить правду… Черт возьми. – Давай забудем, – в конце концов, пытается отыскать компромисс Сатору. – Я не должен был говорить… – Ты не должен был так думать, – жестко припечатывает Мегуми, исправляя. И Сатору ощущает, как тот напрягается в его руках; как плечи под собственными ладонями распрямляются, наливаются сталью. Да чтоб его. Им не избежать этого разговора, да? Зарывшись носом Мегуми в плечо и перехватив его поперек спины покрепче – чтоб не подумал от себя отталкивать, – Сатору с обреченными выдохом начинает приглушенно говорить: – Мы ведь оба понимаем, что я сейчас представляю из себя, Мегуми. Я беспомощный. Жалкий. Я не в состоянии позаботится даже о самом себе. Без своей техники я представляю из себя абсолютное ничто, так зачем мне вообще... – Не твоя техника делала тебя Годжо Сатору, – обрывает его Мегуми, твердо припечатывая. – Ты правда не понимаешь? Твоя техника была у тебя, потому что ты Годжо Сатору. И остаешься им с ней или без нее. Сатору поджимает губы. Стискивает челюсть крепче. Был бы на месте Мегуми кто-то другой – он бы принял эти слова за жалость и уже ощетинился бы, напал бы в ответ. Но – это Мегуми. Он всегда был слишком честным – зачастую опасно для самого себя честным. И он бы не стал. Он бы не… …не стал бы, да? – Если ты сейчас думаешь, что я говорю это из жалости – то иди нахер, Сатору, – вдруг врывается в его мысли чуть разраженный голос Мегуми, и Сатору болезненно фыркает. Ничего-то от этого ребенка не скроешь. – Когда ты научился мысли читать? – пытается Сатору изобразить полушутливый тон – но Мегуми, как и всегда, не ведется. Лишь твердо и серьезно произносит: – Не научился. Просто я знаю тебя. Знаю Годжо Сатору так долго, что это – большая часть моей жизни. И именно Годжо Сатору стоит сейчас передо мной, – делая акцент на его имени. Что-то в грудной клетке сбоит. Сдавливает. Мегуми всегда на отлично это умел. Молчатьмолчатьмолчать… …а потом ебнуть под дых всего парой слов так, что нечем дышать. Он всегда говорил мало – но если уж говорил, то попадал очень прицельно. Экономил слова, взвешивая ценность каждого, которое все же произносил – в отличие от самого Сатору, который словами бросался, как дышал, а вот важных говорить совершенно не умел. Вот и сейчас. Тоже. Также. Пока Мегуми – под дых бьет, Сатору не знает, как реагировать. Какое важное в ответ выдохнуть. Как это важное выдохнуть. Как объяснить, что Мегуми парой слов перечеркнул все, в чем Сатору вяз месяцами. Что Мегуми с его простым, сводящимся к… Ты – это ты. Выдирает легкие наживую – но каким-то образом заставляет дышать. Впрочем, Мегуми ответа и не ждет – потому что продолжает говорить сам. – Ты не можешь просто бросаться словами, что лучше бы сдох, – хрипит Мегуми ему куда-то в шею, и в голос его вдруг пробивается что-то болезненное, когда он заканчивает: – Потому что никакой ты не груз для меня, Сатору. Ты – единственное, что у меня осталось. Сатору удивляется, как вообще на ногах еще стоять удается, если от слов-пуль Мегуми он уже должен был стать сплошь решетом. Страшно – но светло. Больно – но исцеляюще. Вот только ответных слов Сатору все еще отыскать не может. Потому что в голове настойчиво пульсирует одна мысль, перебивая собой все остальное – не заслуживает он этого. Не заслуживает. Не заслуживает… …но сказать такое Мегуми – не может. Не имеет права. Он эту херню не оценит – а вынуждать своего ребенка спорить и доказывать обратное Сатору уж точно не хочет. Не хватало еще такого дерьма. Так что, после пары секунд тишины – он лишь хмыкает: – Разве единственное? Потому что Сатору – еблан и в разговоры-по-душам совершенно не умеет – так что опять пытается свести все к шутке, к легкомысленному. Да уж, а Мегуми-то прав. Один раз Годжо Сатору – навсегда Годжо Сатору. – А как же Сукуна? – продолжает он, пытаясь изобразить беззлобно-насмешливый тон – и ощущает, как Мегуми в его руках каменеет еще сильнее; хотя, казалось бы, куда уж. – А что Сукуна? – переспрашивает Мегуми отстраненным, холодным голосом. Что ж. Ладно. Если нужно констатировать очевидное – это Сатору может. Так что он с обманчивой небрежностью бросает: – Мы оба знаем, что если бы ты действительно не хотел видеть его рядом с собой – то не стал бы терпеть. – Но тебя же терплю, – ворчит Мегуми, и Сатору коротко улыбается ему в висок, ощущая, как теплеет за ребрами. – Вот именно. Теперь приходит черед Мегуми хмыкать. Больше он ничего не говорит и, кажется, не намерен дальше разговор о Сукуне продолжать – а давить Сатору не хочет. Он уступит. В этот раз. Может быть, его ребенок пока что не готов ничего признать – пусть так, Сатору подождет. У него теперь есть все время мира, чтобы ждать, ждать и ждать. Какое-то время они молчат, продолжая стоять посреди коридора, сцепившись в объятиях – и это так абсолютно тепло, уютно и хорошо; и, кажется, никто из них пока что не планирует объятия разрывать – а Сатору это более, чем устраивает. Мегуми – его единственная опора в темноте; в той темноте, которая стала миром Сатору; которая давит, душит, в себя затягивает. И только Мегуми не дает ему окончательно в этой темноте себя потерять. Так что, когда он прижимает к себе Мегуми еще крепче, чем прежде – слова сами собой вырываются откуда-то изнутри Сатору. И он шепчет своему ребенку в плечо: – Ты – единственная причина, почему я еще держусь. – Значит, я просто буду рядом, чтобы ты продолжал держаться, – тоже шепчет Мегуми в ответ. Сердце Сатору сжимается самым ужасным и прекрасным способом. Его ребенок… Он никогда не переставал подвергать это сердце всем возможным испытаниям – и, видимо, не перестанет, пока они оба еще дышат. Факт, который Сатору немного убивает. И заставляет его продолжать дышать дальше.

***

Сложно быть богом. …а потом рухнуть с небес прямиком в кучу говна и стать простым смертным.

***

Да еще и искалеченным смертным.

***

Но у Сатору в голове продолжает снова и снова звучать на повторе… Ты ему нужен, Годжо. Продолжает снова и снова пульсировать в сердце… Ты – все, что у меня осталось. Продолжает снова и снова отбиваться от стенок черепа… Твоя техника была у тебя, потому что ты Годжо Сатору. И остаешься им с ней или без нее. И... Блядь. А какой у некогда бога остается выбор?

***

И Сатору решает хотя бы попытаться. Потому что еще немного – его жалостью к себе до костей изъест, как кислотой, а Мегуми потом еще и с последствиями этого разбираться Пора уже прекращать заставлять своего ребенка со всем разбираться. Так что в следующий раз, когда Мегуми приходит – Сатору уже наготове, встречает его в коридоре, с широкой улыбкой и двумя кружками в руках. Одна для себя, другая для Мегуми. Это первая его попытка заваривать кофе и какао с тех пор, как он из печати вырвался; с тех пор, как оказался половиной себя – и, да, без помощи шикигами ему обойтись, конечно же, не удалось. Но. Хэй! Уже что-то, а? И Сатору нутром может ощутить удивление Мегуми, даже не видя его – и это вызывает в нем странную иррациональную гордость за самого себя. И. Пф-ф. Докатился, конечно. Раньше сильнейшим в мире был, проклятия одним движением мизинца разбрасывал – а теперь, вот, гордится заваренной кружкой кофе. Впрочем, когда Сатору свой кофе пробует… …то чуть не роняет кружку, принимаясь демонстративно отплевываться. Да. Так себе повод для гордости. – Мегуми. Мегуми, вылей эту гадость. Мегуми, в мои планы не входило тебя отравить! Ну Мегуми-и-и!.. – принимается канючить Сатору. Ответный вздох Мегуми такой тяжелый, что Сатору почти слышит, как ему аккомпанирует скрип закатанных Мегуми же глаз. – Слишком много драмы для такого раннего утра, – ворчит он и демонстративно-громко отхлебывает свой какао. Сатору жалобно скулит. Мегуми невпечатленно фыркает. Но затем Сатору слышит его приближающиеся шаги, ощущает его ладонь на своем плече, чуть сжимающую. Слышит его тихий, твердый голос: – Спасибо, Сатору. После чего Мегуми уходит вглубь комнаты, продолжая громко отхлебывает из своей кружки. А в грудной клетке Сатору, прекрасно знающего, какое дерьмо он приготовил – расцветает тепло.

***

Так что Сатору продолжает попытки. У него есть одна очень весомая, раздражающе-невозмутимая, восхитительная причина, чтобы продолжать. Чтобы перестать отрицать изменившийся – для него лично изменившийся мир вокруг себя. Мир, залитый сплошь чернотой – но все еще существующий. Для начала он приспосабливается к жизни в своей собственной квартире. Перестает игнорировать существование телефона – и открывает для себя такую штуку, как голосовое управление, которую до сих пор старательно не замечал. Начинает включать телевизор фоном – просто чтобы там, на заднем плане, что-то бухтело и разбивало его абсолютную черноту. Заново учится пользоваться палочками, со стыдом вспоминая, как Мегуми в самом начале терпеливо совал ему в руку ложку, заставляя хоть немного поесть – и игнорируя раздраженное фырканье и капризное не-хочу-не-буду. Прощупывает стены и мебель своего дома, с помощью шикигами изучая его до каждого крохотного косяка – лишь бы научиться ходить по нему самостоятельно; без того, чтобы Мегуми его на каждом шагу ловил. И где-то здесь Сатору вдруг – вдруг, блядь – замечает, что Мегуми всегда кладет все вещи на отведенные для них места; что всегда следит за тем, чтобы каждая деталь дома была там, где ей положено быть; что мебель с острыми углами теперь отодвинута как можно дальше, а предметы первой необходимости давно уже находятся под рукой. И Сатору ощущает смесь горечи и нежности, осознавая, что Мегуми – в отличие от самого Сатору – к его состоянию пытается приспособиться. И Мегуми продолжает исправно приходить каждый день, но если и замечает изменения – а он наверняка замечает, – то тактично ничего не комментирует. Только крохотными жестами показывает, что – да, все же замечает. Это выражается во всяких мелочах вроде того, что теперь Мегуми позволяет Сатору самого себя на своих двоих перемещать из комнаты в комнату – хотя раньше остановил бы и сказал что-нибудь о том, что Сатору обязательно себе нос разобьет. Потому что действительно разбил бы. Но сейчас Сатору лишь, пусть и не видит – зато ощущает, как Мегуми просто неслышно следует за ним. Не останавливая – но подстраховывая. Как ребенка, делающего первые шаги. Будь это кто-нибудь другой – раздражало бы, но с Мегуми лишь заставляет тепло растечься за ребрами. Потому что в его случае оно не ощущается, как что-то унизительное, как жалость и недоверие. Потому что в его случае это – молчаливая поддержка. Молчаливое… Я здесь. Рядом. Подхвачу, если нужно будет. То, в чем Мегуми такой Мегуми. То, за что этого дурного ребенка невозможно не ценить. Но иногда Мегуми все еще присылает вместо себя Сукуну – и вот кто тактичным быть совершенно не пытается. – Яйца все еще не нашел – но хотя бы пытаешься отыскать дорогу к ним. Уже что-то, Годжо, – хмыкает Сукуна в один из таких дней, а Сатору даже как-то не злится. Ну, по меркам Сукуны и по меркам их общения это – почти одобрение и похвала. Тем более, что если кто-то и понимает, что это такое: быть когда-то богом – а теперь учиться быть смертным… Ну, как бы Сатору ни раздражала подобная мысль – но это определенно Сукуна.

***

И однажды Сукуна заваливается домой к Сатору – и тут же, с порога, гнусаво гаркает: – Где аптечка, Годжо? – И тебе здравствуй. Спасибо, что поинтересовался, как дела. У меня все в порядке. Проходи, пожалуйста, – невозмутимо выдает Сатору. Ну просто потому, что он немножко – или не немножко – мудак. И потому что нехуй вот так в чужой дом врываться и тут же чего-то требовать. Но, не дожидаясь, пока зарычавший Сукуна еще что-нибудь рявкнет – Сатору все же добавляет: – В ванной. Все-таки, может, он и мудак – но не настолько. А по гнусавому голосу Сукуны ясно, что у него как минимум сломан нос – или что-то вроде. Секунду-другую Сатору развлекает себя мыслью о том, что это Мегуми нос ему сломал – а в следующее мгновение уже сам Мегуми врывается в его квартиру. И тоже с порога срывается в рычание – но более глухое, обманчиво-сдержанное. Что для невозмутимого Мегуми верх проявления эмоций. – Сукуна, блядь! Ка-а-ак любопытно… Вероятно, Сатору бы даже пожалел, что у него нет попкорна для этого зрелища, которое он, может, и не в состоянии увидеть – зато в состоянии оценить на слух. Вот только теперь, когда он убеждается, что, кажется, Мегуми все же замешан в произошедшем с Сукуной – чем бы это ни было – беспокойство скручивает ему желудок. Мегуми в порядке? Он тоже ранен? Если да – то как сильно?.. Тут же поднявшись, Сатору следует на звук голоса Мегуми – уже и без его шикигами ориентируясь в пространстве достаточно, чтобы ничего себе не ушибить. Ну а несколько гематом, которые, вероятно, позже расплывутся по коже, потому что он слишком спешит и то и дело на что-нибудь натыкается – это вообще не в счет. Выйдя в коридор, Сатору уже собирается позвать Мегуми – но не успевает, когда тот опять принимается рычать: – Какого хера ты вообще влез? – уже откуда-то из глубины квартиры, кажется, рядом с кухней – Сатору идет на голос. – Это ты какого хера постоянно под удар лезешь? – не остается в долгу и рявкает в ответ Сукуна. – Ты мог сегодня сдохнуть! – Нет, сдохнуть мог ты. А я был бы в порядке. – Да ты охуел, Фушигуро? То, что ты сильный – не значит, что ты, нахрен, бессмертный! Пока эти двое продолжают срывать друг на друге глотки – картина происходящего медленно складывается в темноте перед глазами Сатору. Кажется, Мегуми опять ввязался в сражение – и, кажется, в этот раз Сукуна не вытерпел, все же пошел за ним и по итогу оттолкнул, подставившись под удар сам. Беспокойство внутри чуть приглушается – но не уходит совсем. Потому что, даже если Сукуна принял один удар – это еще не значит, что Мегуми не пострадал совсем. – Мегуми, – зовет Сатору твердо, и все же контрастно тихо на фоне криков этих двоих – но, каким-то образом, Мегуми без проблем его слышит. И рычать моментально перестает. – Ты в порядке, Мегуми? – следом спрашивает Сатору, слыша, как в собственный голос неконтролируемо пробивается тревога – и вытягивает руки вперед. Надеясь, что по направлению к Мегуми. Блядь. Как же он ненавидит тот факт, что ему приходится спрашивать – вместо того, чтобы просто увидеть и убедиться самому. Тут же слышится звук шагов – определенно принадлежащих Мегуми. А в следующую секунду его знакомые ладони перехватывают протянутые руки Сатору. – Да. Я в порядке, – произносит Мегуми уже куда спокойнее – но продолжает уже с оттенком раздражения, скользнувшим в голос: – В отличие от этого придурка. В ответ на последнюю реплику Сатору коротко фыркает – но лишь сильнее цепляется за ладони Мегуми. Беспокойство отказывается уходить, так что он чуть поворачивает голову в ту сторону, откуда, предположительно, слышал крик замолчавшего Сукуны. Тот хмыкает, поняв намек. – Если не считать нескольких ссадин – Фушигуро действительно в порядке, – признает Сукуна – и тут же добавляет ядовито: – Хотя, стоит признать – он приложил уйму усилий к тому, чтобы в порядке не быть. Только после этого Сатору ощущает, как беспокойство начинает растворяться, как его смазывает облегчением. Очевидно, Мегуми это замечает – потому что говорит недовольно: – Это оскорбительно, что ты доверяешь его словам – но не моим. – Я доверяю тебе абсолютно во всем, Мегуми, – предельно серьезно и твердо отвечает Сатору – потому что это именно то, что он имеет в виду; а затем продолжает, чуть дернув уголками губ – что наверняка не скрывает скользнувшую в голос горечь: – Кроме твоей собственной жизни. На это Мегуми ничего не отвечает – но Сатору слышит вырывающийся из него шумный выдох, и ему в этом выдохе мерещится что-то среднее между упрямством и виной. Но вина, кажется, все же побеждает. Пауза длится всего секунду-другую, а затем Мегуми невозмутимо говорит: – Мне нужно подлатать одного идиота, пока он не залил кровью тебе всю кухню, – и, что ж, ладно, Сатору примет эту смену темы. Тем более что проблема, кажется, и впрямь актуальная. – Ах, как печально то, что я не могу насладиться видом его избитой рожи, – с максимальным драматизмом корчит расстройство Сатору – и Сукуна лениво на это отзывается: – А я бы с радостью насладился видом того, как ты идешь нахуй, Годжо. – Но не всем желаниям суждено исполниться, верно? – ухмыляется Сатору, после чего еще раз сжимает руки Мегуми – и разворачивается, чтобы вернуться в комнату. Оставляя этих двоих наедине разбираться с тем, что бы у них там ни было.

***

Но позже, когда Сатору произошедшее в голове прокручивает – что-то внутри него притихает. Успокаивается. Потому что теперь, зная, что его ребенок в порядке, он наконец обдумывает один факт: тысячелетний демон, ныне простой смертный – рискнул собой, прикрывая Мегуми. Бросаясь вместо него под удар. Когда-то Сатору только рассмеялся бы над предположением, что такое возможно. Сейчас? Сейчас – да. Определенно успокаивает.

***

Еще позже Сатору уже просто веселит себя мыслью о том, что эти двое орали друг на друга, потому что каждый переживал, что второй мог умереть. Но ни один из них, кажется, так ничего и не понял.

***

Одновременно с этим Сатору очень старательно не думает о том, как сильно ненавидит себя. Потому что не в состоянии сейчас сделать для Мегуми даже этого. Броситься защищать его собой.

***

Хотя поступил бы так без каких-либо сомнений.

***

И это – определенно весомый повод, чтобы продолжать пытаться. Чтобы все изменить. Чтобы перестать быть жалкой, никчемной рухлядью и оправдать веру Мегуми в него. Веру в то, что это совсем не сила делала его Годжо Сатору. Что Годжо Сатору – все еще здесь. И все еще может бороться.

***

Потому что ему есть, ради кого бороться.

***

И каждый раз после того, как Мегуми пропадает – Сатору пытается завести разговор об этом его супергеройстве. О том, что он продолжает проклятия вылавливать в одиночку – и что это нихрена не вариант. Не перестает делать это снова. И снова. И снова. Но Мегуми всегда от разговора уходит. Меняет тему. Пропускает мимо ушей. Однажды просто отрезает раздраженно: – Это только мое дело. Слова неприятно царапаются по изнанке, что-то глубинное задевают – но Сатору лишь поджимает губы. И не напирает. Не спорит. Во-первых, потому что понимает: это – просто защитное дерьмо, с помощью которого Мегуми просто пытается избежать разговора о том, о чем говорить не хочет. А во-вторых – потому что нечем ему оспаривать. Нечем, учитывая, что никакой альтернативы он Мегуми предложить не может – и прекрасно понимает, что просто так другим помогать его ребенок не перестанет. Не перестанет пытаться сделать максимум, который в его силах. Но еще… Они не говорят об этом, вот только Сатору уверен, что если бы все еще мог видеть, если бы, если бы, если бы – он бы совершенно точно увидел в глазах Мегуми вину. Вину за Юджи. За Нобару. За Цумики. За самого Сатору. Не потому что Мегуми действительно виноват – а потому что это Мегуми. Очень в его духе считать, что он несет ответственность буквально за всех, и если не смог всех спасти – то это исключительно его вина. Но Сатору не знает, как разговор об этом завести. Сатору в принципе не готов об этом говорить. Потому что на самом-то деле вина исключительно на нем самом – если бы он не сглупил, если бы не подставился, если бы его так не подкосило живое лицо того, кого он собственными руками убил; кого не рассчитывал больше никогда увидеть… Если бы он по собственной глупости не оказался запечатан – то был бы там, рядом со своими несносными, восхитительными детьми. И смог бы их защитить. Но Сатору не смог. И вина – только на нем. Это не самоуничижение, не синдром выжившего. Это просто констатация факта. И именно осознание этого; осознание, что собственная вина – простой факт, данность, не дает Сатору проговорить все вслух. Вслух признать, что он – причина стольких смертей. Причина смерти трех замечательных детей, за которых был в ответе.

***

Причина того, что у Мегуми остался только слепой бывший шестиглазый да ныне смертный тысячелетний демон. Охуеть компания, конечно.

***

И дни продолжают течь дальше. И Сатору продолжает существовать в темноте. И в то время, когда он был запечатан – тоже компанию ему составляла лишь тьма. И в этой тьме сложно было понять, прошли ли секунды – или прошли века. Сложно было понять, сколько Сатору сейчас – тридцать лет или тридцать веков. Сейчас тоже понять сложно. И Сатору кажется – утекла вечность с тех пор, как он в последний раз лицо Мегуми видел. И иногда. Иногда. В этой темноте. В одиночестве. В тишине. Когда рядом нет Мегуми, нет даже его шикигами… …Сатору страшно. Страшно, что наступит день, когда он окончательно забудет, как Мегуми выглядит. Забудет всех важных ему людей – забудет изгибы губ, углы скул, сияние глаз. Забудет. Забудет. Забудет. Потому что они уже начинают смазываться, теряться в темноте. Но забыть Мегуми отчего-то особенно страшно. Ведь Мегуми здесь. Рядом. Как его можно забыть?! И однажды Сатору не выдерживает. И после очередной бессонной ночи, заполненной темнотой, темнотой, темнотой – и образами, которые этой темнотой разъедает. Сатору. Встречающий Мегуми привычно в коридоре. Как только привычно ощущает его ладонь на плече – тянется сразу туда, где, по расчетам, должно быть лицо. Мегуми тут же отшатывается. Сатору понимает – это инстинктивно. Понимает – Мегуми никогда не был тактильным. Понимает – он сам действовал слишком неожиданно, слишком резко. Понимает. Понимает… А бьет все равно больно. Сатору пытается рассмеяться – получается фальшиво. Вымученно. – Прости. Я просто… Но Мегуми не дает ему договорить. Мегуми перехватывает его ладонь. Прижимает внутренней стороной к своей щеке. Говорит тихо: – Я просто не ожидал. Но я не против. Сатору шумно выдыхает. И эгоистично разрешением пользуется, ощущая, как становится чуть легче дышать. И он скользит пальцами по лицу Мегуми. Сначала – осторожно, опасливо. Но после – все более уверенно. Все более нагло. Все более жадно. И сопровождает свои касания полуосознанными комментариями. – У тебя теперь больше морщин. Зато вот эта, хмурая, между бровей – все та же. Только теперь глубже. И новые шрамы… Вот этот, на линии челюсти. Ничего не хочешь рассказать мне, а, Мегуми? И черты лица под пальцами – одновременно узнаваемые и незнакомые. И Мегуми – одновременно знакомый и совсем другой. Он теперь старше. Жестче. И углы лица его стали острее, суровее. И Сатору чуть-чуть разбивается при мысли о том, сколько всего он пропустил – сначала, пока был запечатан. После – пока себя жалел. И он вдруг ловит себя на том, что изо рта все же неконтролируемо вырывается надломленное, болезненно-честное: – Иногда я боюсь, что забуду, как ты выглядишь. На что Мегуми накрывает его ладонь собственной – надежной, крепкой; прижимает ее к своей щеке и уверенно говорит: – Я не позволю тебе забыть. И Сатору, ощущающий, как щемит там, за ребрами – верит. Безоговорочно верит.

***

В конце концов, этот ребенок никогда его не обманывал.

***

И однажды Сатору случайно – ну как случайно, это его квартира, в конце-то концов – подслушивает разговор Мегуми с тем самым смертным-тысячелетним демоном. Слышит, как Сукуна раздраженно рычит: – Я нихрена не подписывался быть личной нянькой для Годжо. Ты охуел, Фушигуро? – Ты волен отправиться на все четыре стороны. Тебя никто ни к чему не принуждает, Рёмен, – совершенно спокойным, ровным голосом отвечает на это Мегуми. И Сатору кажется, он почти слышит, как скрежещут зубы Сукуны – из-за чего мысленно фыркает. И, да, в этот день Мегуми опять прислал Сукуну проверить Сатору – а сам отправился суперменствовать, бэтменить или как там правильно это назвать. Хотя, вообще-то, к настоящему моменту Сатору уже вполне в состоянии сам о себе позаботиться и не самоубиться в течение суток, спасибо большое – так что его даже чуточку оскорбляет тот факт, что Мегуми продолжает Сукуну присылать. Лишь чуточку просто потому, что по большей части ему эта забота эгоцентричным теплом в грудине отдается. Вот только, на самом-то деле, оба этих ощущения для Сатору легко перебивает кое-что другое. Тревога за Мегуми. Он больше никогда не являлся к Сатору таким избитым, как в тот день – но, может быть, в том-то и дело, что просто не являлся; увидеть-то Сатору-то не может, насколько его ребенок целый-невредимый, а постоянно проверять-прощупывать ему лицо и торс на предмет новых травм… Ну, такого Мегуми точно не позволит. Так что вот и выходит, что Мегуми продолжает свои попытки самоубиться об кого-нибудь – а Сатору зубами скрипит. Впрочем, скрипит, кажется, не он один. Потому что Сатору отчего-то уверен процентов так на двести, что причина возмущения Сукуны в первую очередь совсем не его статус няньки – хотя и это тоже, конечно. Теперь, когда зрения нет – Сатору учится максимально полагаться на другие органы чувств, которые раньше для него, ну, просто существовали. Теперь же становится средством для существования. Так что он начинает все лучше различать оттенки и полутона на слух. Постепенно понимает, что либо он действительно совсем мало обращал внимания на другие органы чувств раньше – либо те и впрямь обострились с потерей зрения. Вот и сейчас там, за показательной яростью Сукуны – он с легкостью различает другие оттенки. И когда Сукуна отвечает: – Прям так и не дождешься никак, когда ж я уже свалю, да? – то Сатору слышит отчетливый отголосок уже знакомой, но в то же время совсем иной горечи в его грубом, низком голосе. И эта горечь никуда не уходит, когда Сукуна насмешливо, показательно-ядовито добавляет: – Ну, тогда придется самому меня прогнать. Я не собираюсь упрощать тебе жизнь. На пару секунд воцаряется тишина, которую Сатору оказывается сложно на составляющие разложить без возможности этих двоих увидеть – бесит же, а. Но затем Мегуми тихо и серьезно добавляет: – Не понимаю, почему ты в принципе до сих пор здесь, – и Сатору знает своего ребенка достаточно хорошо, чтобы услышать растерянность там, за привычными стальными нотками Действительно ведь не понимает, – мысленно фыркает Сатору. Больше с того, единственного раза, тему Сукуны в разговорах с Мегуми он не поднимал – думал, для начала стоит начать хотя бы напоминать человека, а не пародию на него. И только потом пытаться Мегуми на разговоры о личном развести. Возможно, зря думал. Потому что это Мегуми. Поразительно умный – но только до тех пор, пока дело не начинает касаться его самого и всякого социального дерьма. Пока речь не заходит о людях, которым он небезразличен. Сложно Мегуми принимает эту концепцию – что может быть кому-то важен. Еще сложнее – что может быть кому-то важнее самого себя. Собственные привязанности Мегуми тоже признает тяжело – может наизнанку ради другого человека вывернуться, но продолжать делать вид, что плевать, плевать, плевать. Сатору понимает – потому что в этом они похожи. Потому что они с Мегуми сами годами делали вид, что не порвут ради друг друга мир в клочья. Вот и сейчас его ребенок, кажется, и в стадии глубокого отрицания – относительного того, что творится внутри него самого; и в стадии глубокого непонимания – относительно того, что к нему у Сукуны. Как можно, будучи настолько умным – иногда быть таким поразительно глупым? Что за восхитительный дурной ребенок. Тут бы и слепой увидел… и это даже не фигурально. Потому что Сатору вот видит, ну! Как тут не увидеть, если Сукуна так дохрена очевиден и даже не пытается ничего скрыть. – Просто напряги уже свой гениальный мозг, Фушигуро. Глядишь, до чего и додумаешься, – цедит зло Сукуна, очевидно, думая приблизительно в том же ключе, что и Сатору – а Мегуми отвечает на это предельно холодно и отстраненно: – Может, и напряг бы, если бы было, ради кого. Знает Сатору, когда Мегуми таким холодным становится. Когда ему есть, что за этим холодом прятать. – Как же ты иногда бесишь, Фушигуро, – рычит глухо и разъяренно Сукуна. – Ну, это вполне взаим… Фразу Мегуми не заканчивает. Слышится какой-то грохот. Стук. Сатору уже вперед дергается, ощутив всколыхнувшееся беспокойство – но потом… Потом резко замирает. Потому что те звуки, которые он слышит следом… Оу. Оу-у-у. Ну, эти звуки он с легкостью узнает. Впрочем, беспокойство, пусть и чуть притихает – полностью не уходит, и Сатору опять прислушивается, сжимая руки в кулаки и стискивая челюсть крепче. Рациональная часть его сознания твердит, что Мегуми в состоянии справиться сам и что от него, Сатору, сейчас будет мало пользы… Но рациональная часть сознания может идти нахуй, когда дело касается его ребенка. Так что Сатору готовится вмешаться, если понадобится. Вот только следом не доносится звуков борьбы или сопротивления – а Мегуми уж точно не тот, кто стал бы безропотно терпеть, если бы его хоть что-то не устраивало. Напротив, если судить по звукам, все более чем… Обоюдно. Сатору расслабляется. Мысленно фыркает. Он терпеть не может эту фразу… ладно, ложь, он ее обожает, но только тогда, когда произносит сам, а не когда ее швыряют ему в лицо. Ну так вот. Он же говорил! Буквально говорил Мегуми, что если бы его компания Сукуны так уж сильно не устраивала – он бы терпеть не стал. А уж такое, как сейчас – терпеть не стал бы тем более. Позже Сатору обязательно – обязательно – пошутит в разговоре с Мегуми о том, что у него прям под носом разворачивается драма покруче любых дорам. Если бы Сатору был хорошим человеком – он бы сейчас тихо ушел в комнату и оставил этих двоих наедине. Но Сатору – не хороший человек. Так что он выжидает ровно пять секунд – максимум, на который хватает его доброты, – а затем, насвистывая себе под нос что-то едва ли мелодичное и мысленно ехидно хихикая, выплывает из-за угла. – Ах, как же иногда хорошо, что я ничего не вижу! – максимально беззаботно бросает Сатору. – А то ведь кто знает, какие именно виды могут покалечить мою бедную психику в моей собственной квартире… Слышится шум, с которым эти двое явно отскакивает друг от друга; шарканье. Несколько шумных выдохов. Чуть сбитое ворчание Сукуны: – Сам не живешь – и другим не даешь, Годжо. Повернув голову на звук его голоса, Сатору широко оскаливается и, чуть склонив голову на бок, обманчиво-приторным голосом говорит: – Стоит ли мне сейчас же провести с тобой ту самую беседу обеспокоенного родителя, ребенок которого связался с плохим парнем, где я буду угрожать тебе расправой, если с головы Мегуми упадет хоть волосок? – Ну, ты всегда можешь попытаться, слепой ублюдок, – ядовито отбривает Сукуна, на что Сатору лишь скалится шире. – Как хорошо, что теперь тебя так просто можно прикончить, правда, тысячелетний мудак? – Так, все, – прерывает их обмен репликами Мегуми, и Сатору почти слышит скрип, с которым он наверняка сейчас закатывает глаза. – Херами меряйтесь в мое отсутствие. После чего он разворачивается и уходит, утаскивая за собой хохочущего и охотно подчиняющегося Сатору. Он почти физически может ощутить недовольство и раздражение остающегося позади Сукуны. И широко оскаливается напоследок.

***

Сатору пытается вспомнить, когда в последний раз так искренне и от души смеялся. И не может.

***

И, наверное, эта мысль должна Сатору ужаснуть – Мегуми и Сукуна. Его ребенок и тысячелетнее гребаное проклятие, которое хер знает, сколько людей за свое существование выкосило; сколько городов превратило в пульсирующие вскрытыми венами реки крови. Наверное – должна. Но не ужасает. Потому что Сатору, пусть и не может больше видеть – но он все же был там, где-то рядом, пока Сукуна таскался за Мегуми месяцами. Пока месяцами делал все, что Мегуми ему ни сказал бы. Пока тем, что он выбирал – оставался Мегуми. Совершенно никакой выгоды для себя Сукуна из этого извлечь больше не может. И ни разу. Ни разу за это время он не сделал ничего, из-за чего Сатору мог бы заподозрить худшее; из-за чего мог бы в принципе хоть что-то заподозрить. Мог он только понять, что Сукуна ведет себя, как глупый, влюбленный и абсолютно преданный подросток. Проливал реки крови? Ну, бывает. Сатору отдал за этот мир свою силу и свое зрение – больше он ему ничего не должен. Все, что Сатору волнует сейчас – это безопасность его ребенка. И он вспоминает, как Сукуна под удар за Мегуми подставился. Как орал на него после за то, что пострадать мог Мегуми – а не сам Сукуна. Так уж вышло, что интуиция Сатору вопит. Единственный, кому он мог бы Мегуми доверить, кроме самого себя – это гребаное бывшее тысячелетнее проклятие.

***

Это все, что Сатору нужно знать.

***

Вот только, на самом деле, Мегуми более чем способен защитить себя – и его не нужно никому доверять. Так уж вышло, что это он – тот, кто держит на плаву и Сатору, и, как он уверен, Сукуну. И все-таки. Все-таки. Каждому нужна опора, к которой можно прислониться, когда ноги подкосит. Каждому.

***

И. Как ни странно. Сатору отчего-то верит. Что Сукуна тоже может быть такой опорой для его ребенка.

***

Опора в темноте для Сатору – это Мегуми. И он сам хочет хотя бы попытаться быть такой опорой в ответ. Хочет наконец добраться до той точки, где тоже сможет для него что-то сделать; отдать хотя бы тысячную часть всего, что дал ему Мегуми. Сатору хочет – отчаянно хочет. Даже слепой. Жалкий. Беспомощный. Но – все еще живой.

***

И в один из дней, лежа головой на коленях Мегуми, Сатору вдруг осознает, что говорит: – Ты не против прогуляться со мной, а, Мегуми? И, Мегуми, что за восхитительный ребенок, реагирует на это с абсолютной невозмутимостью. Будто в этой просьбе нет ничего особенного. Будто Сатору не провел последние месяцы, сам себя добровольно в четырех стенах заперев. – Да. С удовольствием. И Сатору берет с собой трость, которую Мегуми купил ему еще в самом начале – и которую Сатору все это время игнорировал. И Мегуми на это хмыкает. – Надеюсь, ты берешь ее не для того, чтобы тыкать прохожих и делать потом вид, что это случайность. В ответ весело Сатору бросает: – Я планировал сваливать вину на тебя – но так тоже можно. И Сатору вновь надевает затемненные очки, что в последний раз делал, кажется, вечность назад. И в этот раз хмыкает уже он сам. – Раньше меня из-за повязок и очков часто принимали за слепого – а теперь я и есть слепой. Иронично, а? – Карма, – коротко и невозмутимо отвечает Мегуми – и Сатору от гогота почти сгибается пополам. – Я уже говорил, что обожаю тебя, ребенок? – Я сбился со счета где-то после первой тысячи раз. И вот Сатору делает шаг туда, во внешний мир, опираясь на крепкую и надежную руку Мегуми. И делает глубокий вдох, забивая легкие воздухом настолько свежим, насколько это возможно в душном городе. И тихо-тихо просит: – Поверни мою голову туда, где солнце. И он ощущает осторожное прикосновение к вискам пальцев Мегуми, который без вопросов просьбу исполняет. И покорно за этими пальцами следует. И снимает очки, запрокидывая голову и распахивая глаза так широко, как только может. Ничего. Ни-че-го. Даже сейчас, когда Сатору смотрит прямиком на солнце – его непроглядная тьма не смягчается ни на один оттенок. Но разочарование так и не приходит. Не то чтобы он всерьез на что-то рассчитывал. Так что Сатору цепляет очки обратно на нос. И поворачивается туда, где должен быть Мегуми. И улыбается – не широко и не ярко; наверняка с оттенком грусти. Зато искренне. А Сатору прекрасно знает, что последнее Мегуми ценит куда сильнее. – Ну что, пошли? И они идут. И Мегуми предлагает заглянуть в какую-нибудь кондитерскую. Когда-то Сатору начал есть сладкое, потому что его техника требовала усиленной работы мозга – а это помогало. С тех пор, как ослеп, он ни разу к сладкому даже не прикасался. И понимает вдруг, что не хочет. Теперь, когда необходимости нет – не хочет. – Давай лучше туда, куда хочешь ты, – говорит Сатору, и Мегуми не спорит. Сатору доверительно за ним следует. И, когда они уже сидят за столиком, поглощая пиццу – Сатору тихо говорит: – Знаешь, Мегуми, я все же не тот Годжо Сатору, которым был когда-то. Мегуми молчит. Молчит. – Мы все меняемся, – в конце концов, также тихо – но уверенно говорит он. – Я тоже уже не тот ребенок, которого ты когда-то встретил. Тем, кого зовут Годжо Сатору, тебя делаешь ты сам. И мне этого более чем достаточно. Сатору шумно выдыхает. Тянется вперед, нащупывая лежащие на столешнице пальцы Мегуми – и крепко их сжимает. И ему кажется, натянутая глубоко внутри него пружина ощутимо слабнет.

***

И такие прогулки постепенно становятся рутиной. И иногда к ним присоединяется Сукуна. И Сукуна – постоянный яд, ворчание, и недовольство. И однажды, когда он уходит, а Сатору с Мегуми остаются одни – Сатору не выдерживает. Указывает строго пальцем туда, где должен быть Мегуми – и припечатывает: – Выеби его уже, пока он не выебал мне мозги. – Хм, – неопределенно мычит на это Мегуми – и Сатору может в этом коротком звуке различить легкий и редкий для него намек на смущение. – Не думаю, что он на такой расклад согласится. – А я думаю, что он согласится на все, что ты ему предложишь, – демонстративно закатывает глаза Сатору. Ну, серьезно. Умный ребенок – но такой глупый. Со стороны Мегуми опять слышится хмыканье – но теперь оно кажется скорее довольным, чем смущенным, и Сатору тихо-тихо, сам себе улыбается. Но спустя несколько секунд молчания он все же добавляет с обманчивым легкомыслием: – И, знаешь, кое-кто умный недавно сказал мне, что все мы так или иначе меняемся. Думаю, тысячелетних демонов это тоже касается. Особенно тех, которым повезет встретить упрямого сильного засранца, способного демону в лицо оскалиться. В воцарившейся тишине можно услышать, как где-то в горах сходят лавины – но Сатору ответа не особенно ждет. Слишком уж близко это подобралось к разговору-о-личном – а они оба с этим дерьмом всегда плохо умели обращаться. Но – Мегуми имеет право быть счастливым. И если его счастье – это бывший тысячелетний демон… что ж. Это – не самое худшее из всего, что Сатору пришлось принять за последнее время. Тут вопрос только в том, чтобы принял сам Мегуми – в первую очередь самого себя. И принял то, чего хочет. Спустя несколько секунд Мегуми все же отвечает с показательно недовольным ворчанием. – Хватит пытаться быть сводником. Тебе не идет. – Чего не сделаешь ради моего чудесного Мегуми-куна-а-а, – тянет длинно Сатору, за что получает подушкой по голове. И принимается хохотать.

***

И все вроде бы начинает входить в колею. Вроде бы разломанный мир начинает собирать себя заново…

***

…а затем вновь ломается.

***

Потому что в следующий раз Мегуми вновь нарушает свою привычку быть пунктуальнее часов. Потому что в следующий раз его шаги вновь – шаркающие. Затяжные. И у Сатору все внутри сжимается. Но в этот раз он не бесполезен. В этот раз он – тот, кто подхватывает Мегуми; кто тащит его в комнату. В этот раз он – тот, кто отправляется за аптечкой. И принимается раны Мегуми обрабатывать, покорно следуя его указаниями и осторожно исследуя на предмет других травм. И сейчас молчать уже больше нельзя. Нельзя тянуть и дальше. Потому что одна только мысль о том, что однажды Мегуми уже не вернется. Не заскрипит дверью. Не отзовется. Что однажды он оставит Сатору наедине с его темнотой… Блядь. Сатору не сможет. Не вывезет. Оказавшись в этой темноте, он вывез только из-за Мегуми, благодаря Мегуми, ради Мегуми. Что Сатору станет делать, если Мегуми больше не будет? Что он станет делать, когда тот из них, кто сильнее всего жизни заслуживает – этой жизни лишится? Что от него самого тогда останется? Ничего. Ответ – ничего. Но плевать на себя, на самом-то деле. Просто Мегуми заслуживает гораздо большего, чем отдать себя за мир, который этого не оценит. А Сатору знает, что не оценит. Слишком хорошо знает – этот урок выучен. Так что, когда обработаны ссадины, раны и гематомы – с последним оказалось сложнее всего, здесь можно было ориентироваться исключительно на указания и интуицию. Сатору опускается перед сидящим на диване Мегуми на пол. И упирается в его колени лбом. И тихо-тихо, рвано шепчет: – Так не может продолжаться, Мегуми. Пожалуйста. Ты говорил, я – все, что у тебя осталось. Что я не должен даже думать о сдохнуть. Но сам-то ты что делаешь, ребенок? Какого черта ты так настойчиво себя убить пытаешься? Ты – единственная чертова причина, почему я еще жив. Почему я еще держусь. Если тебя не будет, то… – на секунду Сатору, замолкает; шумно выдыхает. Он знает – бесполезно толкать речи о том, чего заслуживает сам Мегуми; к этому его ребенок не прислушается, попросту не услышит. Но вот о том, что его смерть сделает с Сатору? Как швырнет его в пустое, бессмысленное никуда? Как превратит его в пустое, бессмысленное ничто? И Сатору знает, это – грязная игра, давить на чувство вины, на привязанность Мегуми. Но что еще ему остается? Тем более, все, что он хочет сказать – абсолютная правда. Поэтому и говорит – выдыхает, хрипит: – У меня причин держаться не будет тоже. Плевать на себя – думай обо мне. Я эгоист. Меня это устроит. Или о Сукуне. Думаешь, ему действительно так похер, как он делает вид? Думаешь, он здесь, рядом с тобой, потому что ему похер? Даже слепой я видит, что это ни черта не так. Ради него. Ради меня. Ради себя. Ради кого-нибудь, Мегуми. Только прекрати уже, блядь, прекрати делать это с собой! Сатору не знает, в какой момент его шепот переходит в крик. В какой момент его крик начинает сдирать горло в кровь, наливаясь тем ужасом и отчаянием, которые топят внутренности. Но вот в его волосах оказываются ласковые осторожные пальцы. Но вот крик гаснет в глотке. Но вот наступает оглушающая после крика тишина – тяжелая, горькая; смолой вязнущая в легких. Но вот Мегуми наконец отзывается тихим, усталым голосом, в котором – вековая скорбь, вековая тоска. Седина такая отчетливая, что Сатору почти может ее увидеть. – Я делаю это ради них. Потому что, если бы я был лучше – они были бы живы. Юджи. Нобара. Цумики. И ты. Если бы я был быстрее. Сильнее. Если бы нашел способ иначе тебя освободить. Ты бы не лишился половины себя – и тебе не пришлось бы учиться заново жить. Если бы не я… Сатору не выдерживает. Резко отстраняется от колен Мегуми. Резко вскакивает на ноги. Опускается на диван рядом с ним – и притягивает своего ребенка ближе, заставляя замолчать на полуслове и укутывая его в себя. Потому что, конечно же – конечно же – именно так Мегуми и думает. На собственные плечи все взваливает. Не то чтобы Сатору хоть мгновение сомневался. Мегуми замирает на секунду. А затем льнет к Сатору доверительно, позволяя себя держать. И дальше они говорят об этом. О вине, которая у обоих на плечах. О призраках, которые над ними нависают. И Сатору рассказывает, как это было; как его смогли запечатать. Рассказывает о лице Сугуру, которое выбило его из равновесия так, как ничто выбить не могло. Рассказывает. Рассказывает… Мегуми рассказывает тоже. О том, что Сатору пропустил, пока был запечатан – и позже, пока себя жалел. И в какой-то момент на собственных губах начинает ощущаться соль. И в какой-то момент футболка Сатору в районе плеча становится влажной. И он думал, это будет пиздецки сложно. Убивающе, ломающе – и именно так все и есть. Но после. После, когда слова отпущены. После, когда они лежат, свернувшись друг вокруг друга клубками. После. Где-то там, глубоко-глубоко внутри – растворяется вековая тяжесть, которой Сатору не осознавал, пока она не начала уходить. Пока не начало становиться легче дышать. И он говорит тихо-тихо, в темноту перед своими глазами – и в темноту ночи, которая, он знает, их сейчас окутывает: – Давай уедем. Подальше от этого проклятого города. Подальше от всех ублюдков, которые в конечном счете могут попытаться до тебя дотянуться. Прихватим твоего Сукуну – и свалим на другой конец ебаного мира. Сомневаюсь, что он скажет хоть слово против перспективы с тобой на другой конец мира отправиться. Кто бы мог подумать, что однажды бывший тысячелетний демон станет единственным, кому я готов доверять, когда дело касается тебя, а? Юджи. Нобара. Цумики. Ты же знаешь, они никогда не хотели бы, чтобы ты собой во имя их памяти жертвовал, Мегуми. Они бы хотели, чтобы ради них жили. А все здесь пусть захлебнутся в собственной крови – плевать. Я слишком многим пожертвовал, слишком многое потерял. Я не могу потерять и тебя. Глубокий вдох. Медленный выдох. И Сатору едва слышно, надломленно продолжает: – Ты – моя семья, Мегуми. И он думает о Сугуру, который его предал; думает о доме, в котором родился; думает об всех людях в своей жизни – никого из которых не осталось, когда Годжо Сатору перестал быть шестиглазым и всесильным. Думает о том, что остался лишь Мегуми. Думает о том, что Мегуми терпел все его дерьмо – и даже не подумал оставить позади. Думает о том, как много долгих лет их связывает. Думает о том, сколько сам всегда – всегдавсегдавсегда – был готов ради Мегуми сделать. Отдать. Сколько готов отдать сейчас. Все. И намного больше. Так что Сатору сипло, искренне заканчивает: – Ты – единственная настоящая семья, которая у меня когда-либо была. Какое-то время Мегуми ничего не отвечает – и Сатору, осторожно поглаживающий его по спине, готов дать Мегуми для размышлений все время мира, которое только ему понадобится. Он не собирается давить. Не собирается принуждать. Он просто… Просто хочет увести Мегуми туда, где ему больше не придется видеть ужасы наяву. Больше не придется участником этих ужасов становиться. Туда, где Сатору, прикоснувшись к его лицу – больше не испачкает свои пальцы кровью. Но, кажется, Мегуми не нужно все время мира. Потому что его тихий, но твердый шепот уже прилетает Сатору в ключицу: – Да. Да, Сатору. Давай уедем. И Сатору кажется, что впервые с тех пор, как многие-многие века назад он вышел из того переулка, где оставил за собой труп Сугуру. Он может сделать свободный вдох. И вдруг больше неважно, если мир Сатору навеки останется темнотой. Потому что его опора в этой темноте – здесь, в руках Сатору. Потому что его самый яркий свет – здесь, в руках Сатору. И даже если этот свет больше не получается видеть – нутро все еще ощущает его тепло. А это важнее всего. И пока он, Годжо Сатору – больше не шестиглазый, не всесильный. Но все еще Годжо Сатору. Может сделать все, чтобы этот свет уберечь. Остальное не имеет значения.