Карамельная меренга

      — Я слышу её шаги!       Восторженный детский шёпот из дальнего угла общей спальни повлёк за собой ворох шевелений и вздохов, зашуршали ситцевые одеяльца, и все воспитанники Дома Очага словно по реакции домино поспешили принять безмятежную позу сна. Фремине краем глаза глянул на входную дверь, грозящуюся вскоре распахнуться от твёрдой суровой руки Лорда Арлекино, и поспешно сунул недочитанный роман Альберта Камю себе в ноги.       Очень вовремя.       Высокая статная фигура возникла в мрачном проёме и чёрным вороном порхнула по рядам многочисленных кроватей. Эта женщина никогда не желала им зла, но всё же тьма от одного лишь её появления угнетала каждого, была способна пригвоздить к спальному месту любого ребёнка от мала до велика.       Фремине неслышно сглотнул скопившуюся слюну. Он не разлеплял дрожащих ресниц и всё равно почувствовал, как Лорд Арлекино затормозила меж его и Лини кроватей. Знала ли она что-нибудь о них? Подозревала ли? Если да, то она просто не могла бы ничего не предпринять. Но тогда всё в порядке? Линетт же не могла разболтать нечто настолько важное, да и в конце концов, она была не из разговорчивых.       Фремине почувствовал, что стало слишком жарко, словно он оказался на юге Фонтейна в разгар августа, — да и неудивительно — одеяло, натянутое по уши и горячие батареи по всему периметру помещения явно этому способствовали. Когда начала неметь неудобно повёрнутая нога, блондин был готов зашипеть от злости на самого себя. Самое время сменить некомфортную позицию «сна», вот только Фремине врать не умеет настолько, что стоит хоть шевельнуться — и, считай, все его карты уже раскрыты.       Грозное цоканье каблуков незаметным шлейфом проследовало туда, откуда и появилось, затем скрипнула дверь с давно не смазанными петлями. Удаляющаяся поступь. Тишина. Гробовое молчание продлилось не более минуты, и детский возбуждённый шёпот полился по рядам, как ни в чём не бывало. Растрёпанные головушки повылезали рассыпчатыми клематисами из-под пледов.       Шептались и хихикали в основном ребята младше десяти лет — совсем беззаботные и ничем ещё не угнетённые. Старшие либо уже действительно спали, либо предпочитали заниматься более важными делами.       Будто парализованный до этого Фремине, наконец, расслабился, скинул одеяло по пояс и улёгся на бок. Разумеется, не для того, чтобы встретиться с лукавым взглядом Лини, уже ждущего его в идиотской позе. Юноша кокетливо подпирал щёку ладонью.       — Доброй ночи, птенчик, — мурлыкнул Лини на ломаном снеженском, сохраняя при этом свой невыносимый акцент.       Пусть Дом Очага готов был приютить сирот из любого конца Тейвата, знание языка, по крайней мере минимальное для повседневной коммуникации, необходимо всем. Фремине выучил только базовое — языки плохо давались ему, да и он ужасно стеснялся своего корявого акцента, в то время как тот же Лини гордился им, словно главным жизненным достижением. Получилось так, что юный иллюзионист рвался выучить снеженский в превосходстве с малых лет, донимал наставников и даже Лорда Арлекино, что отвечала на это скупой благосклонной улыбкой и тихонько подталкивала Лини прочь от себя.       Сейчас глаза Фремине заблестели негодованием. Несложно было прочесть по ним нечто вроде «Не позорь меня», но Лини не являлся бы самим собой, если бы не дурачился, когда душе вздумается.       — Моя нежная мадемуазель, ваш лик так печален, это заставляет моё сердце сжиматься, — продолжил вполголоса Лини, хитро подмигивая. Капля, нарисованная на щеке хной, забавно дёрнулась.       — Ты отвратителен, — скупой ответ.       По правде говоря, Фремине дословно его вычурную фразу не смог перевести (чёрт бы побрал Снежную с её заковыристыми выражениями), однако частично вырванных из контекста слов вполне хватило на то, чтобы захотелось дать Лини болезненный щелбан по носу. И с какой вообще стати Фремине — мадемуазель?       — Моя половинка кровати уже заждалась тебя.       Фремине молчал. Буравил взглядом довольную моську Лини, приторно улыбчивую. Был бы перед ним не Лини, он обязательно решился на комплимент чужой приятной внешности. Но это же Лини. И он невыносим.       — Ну давай же, — Лини чуть капризно протянул гласные, будто шкодливого кота за хвост.       Фремине наказывал своего названого брата молчаливым игнорированием ещё несколько секунд, мучительных и для себя тоже, и всё же опавшим лепесточком юркнул в соседнюю постель. Забытая книга одиноко осталась лежать на простынях.       Быть таким незаметным, не привлекающим внимание — это уже сродни таланту, отточенному мастерству. Если Лини и Линетт превосходны в фокусах и ярких представлениях, то Фремине превосходен в этом. Куда легче жить, если тебя замечает лишь малая доля твоего окружения — постулат Фремине лет с восьми. Теперь ему шестнадцать, а он всё ещё уверен, что это самая мудрая позиция из возможных.       Лини вёл себя категорически наоборот. Дурачина он. Говорливый, словно соловей, надоедливый и хитрый. И очаровательный.       — Арли как-то подозрительна на наш счёт, тебе не кажется? — щебетал Лини, требовательней прижимая к себе Фремине и тут же вплетаясь пальцами в его прямые шелковистые волосы, теребя длинную чёлку.       Фремине не понимал даже, на что следует негодовать в первую очередь — на пренебрежительное прозвище в сторону Лорда Арлекино или на дерзкий физический контакт. А может, на самого Лини в целом? Но ему ничего не оставалось, кроме как покорно прикрыть глаза и подставиться под эгоистичные и необычайно нежные ласки названого брата. Слишком тяжело любить и быть любимым в том месте, где все друг друга обязаны считать роднёй вне зависимости от желания.       Таковы правила Дома Очага.       — Скучал? — ещё тише зашептал Лини.       Кажется, его весёлый тон вылился во что-то более мягкое.       Фремине даже не заметил, как потянулся к новым и новым прикосновениям, прикрыв глаза. Растосковаться по отсутствию общения не приходилось, они — Лини, Линетт и Фремине — и так постоянно вместе. Но что-то более личное, что-то неприемлемое для «братьев» днём, что-то по-иному отзывающееся в груди… Этого Фремине точно не хватало.       — Угу…       — И я скучал, мой яхонтовый.       — Йахо… Чего? Это ещё что значит?       Лини приглушённо захихикал, так, как умел только он, и потянулся за поцелуем. Губы его мягкие, словно лепестки пурпурных пионов, касался он медленно и легко, предусмотрительно накрыв себя и Фремине пледом. Снова не захотел переводить для Фремине свои кривляния и отмазался поцелуями несчастными… Ну что же, это в любом случае не так уж и плохо.       Времяпровождение вместе с Лини ощущалось как вязкая топь в десерте «Бланманже», сливки вперемешку с миндальным молоком разливались в груди, заставляя сердце трепетать, а на кончике языка оставался едва уловимый сладкий привкус крем-брюле — его поцелуи.       Фремине растерянно жался ближе, обняв свою тайную любовь за шею. Аккуратные запястья сошлись кольцом, Лини прямо в губы тихо-тихо шептал ласковые глупости и внезапно толкнулся коленом между ног, откровенно раскрывая. Кровать чуть скрипела. Младшие дети не слышали, либо просто не придавали им никакого значения, а старшие вовсе не дураки и всё, пожалуй, давно поняли. Лини отчего-то вновь хихикнул и оторвался от Фремине на миг, вгоняя того в странный ступор, а после снова вернулся, но уже поцелуями-стрекозами по шее.       Фремине в жар бросило. Он слегка подался тазом вперёд, бескостной рыбой выгнулся в позвоночнике, позволив старшему творить что душе угодно.       Всё-таки надвигалось время разлуки.       — С миссией всё решено? — осипшим голосом интересовался Фремине, упираясь подбородком в чужую макушку.       Рассыпчатые, карамельные, словно воздушные канеле, поцелуи замерли на кадыке. Лини тормозил с ответом, его дыхание стало тяжелей и щекотало бледную шею Фремине, пуская мириады мурашек.       — Два месяца.       — Лини…       — Я вернусь и заберу вас с Линетт на родину. Мне всё равно, чем придётся пожертвовать.       «Жизнью», — горечью вертелось на языке, но Фремине предпочёл молчать и бесцельно упереться устами в светло-русые волосы, отдающие попкорном и фейерверками. Не поцеловать и не отстраниться — беззвучная поддержка Фремине, когда нужных слов подбадривания просто не находилось.       Всё же, до земель Инадзумы дорога долгая, бескрайняя практически, а коварное задание от влиятельных Фатуи вводит в беспокойное отчаяние. Отравить воду Ватацуми и завязать гражданскую войну — почему только Фатуи не понимают, что это вовсе не подходящее поручение для подростка…       Отпускать слишком тяжело.       Сколько Фремине не услышит лукавых прозвищ и заискивающего мурчания под боком? Сколько придётся ждать, зачеркивая дни в календаре и перечитывая любимые лёгкие романы?       — Я вернусь, — эхом повторял свои же слова Лини, и тесно оплёл руками и ногами фигурку Фремине, будто не был намерен больше отпускать от себя ни на шаг.       — И начнёшь давать представления на главной сцене Фонтейна, — угукнул Фремине, позволив вот так себя стиснуть.       Он наслаждался каждым моментом с Лини, пока эти моменты всё ещё не кончились. Он на седьмом небе от счастья, пока ощущал тепло Лини повсюду на своём теле. Его прикосновения важны, биение его сердца важно, разлохмаченная косичка, топорщащаяся во все стороны, как лепестки лилии — тоже чрезвычайно важна.       Лини важен.

Je préfère mourir dans tes bras que de vivre sans toi.

      Они заснули, не пошевелившись, в объятиях друг друга, дыша единым воздухом, чтобы поутру быть разбуженными тактичной Линетт.