катарсис.
18 февраля 2025 г., 04:27
that my special plan for this world was a terrible mistake,
because, he said, «there is nothing to do and there is nowhere to go.
there is nothing to be and there is no one to know».
«your plan is a mistake», he repeated.
«this world is a mistake», i replied.
current 93 — i have a special plan for this world.
эрику в какой-то степени нравились электрички. когда можно немного отключиться от реальности и два часа просто просидеть в наушниках. но уже после тридцати минут начинала болеть спина, а седалищные бугры будто собирались прорвать кожу. особым неудобством, конечно, были люди. так невозможно расслабиться даже на секунду. держать лицо, не засыпать. а спать хотелось жутко. регистрация на олимпиаду по биологии начиналась в девять утра, а ближайшая электричка, чтобы добраться в срок — в шесть утра. причем олимпиада в два тура: теоретический и практический, второй как раз сегодня. первый был позавчера. между же выпал как раз день, в который надо было ехать учиться в университет, а там уроки начинались в восемь утра. поэтому три дня он спал едва ли по три часа. хотя даже ни к чему особо не готовился. глупо. тело неконтролируемо тряслось от холода, хотя уже начало февраля и умом он понимал, что температура даже плюсовая. незнакомая учитель, сопровождающая их на олимпиаду, пересчитала их и, закатив глаза, сказала не отбиваться от строя. ее напарница — тоже преподаватель из какой-то их городской школы — уже ушла вперед. они наорали на эрика на теоретическом туре за то, что он потерял кабинет, в котором были их вещи. поэтому сейчас он старался быть максимально незаметным. лишь бы снова не начали кричать. в автобус их небольшая группа из человек двенадцати, включая преподавателей влезла кое-как. все же час пик. вжатый в поручень, эрик просто считал секунды до того, как можно будет вывалиться из этого замкнутого ада. раздражение накапливалось неуловимо, но уже трещало где-то черепной коробке, заставляя периодически вскидывать бровь. словно его фиктивная личность начинала уступать место клещу, но не хотела отпускать контроль только потому, что нужно было оставаться хладнокровным на олимпиаде. внезапно едким, кислым, красным на лакмусовой бумажке в самом желудке появилось желание доказать, что он не такой тупой, как кажется, сопровождающим, смотрящим с презрением на эрика — нездорово худого, с темными синяками под глазами, с отросшей уже до кончика горбатого носа челкой, тогда как задние пряди почти доставали до основания шеи. чертов маллет всегда отрастает кое-как. переобувание в забитом под завязку фойе, балансировка на одной ноге, когда тебя толкают со всех сторон, добавили к раздражению бонус два кубика «дэ-четыре». осторожно, скоро ваш персонаж достигнет ярости. но и это лучше, чем обычное ничего. о да, пустота с охотой впитывала злобу, превращая его в того эрика-клеща, который в шестом классе угрожал швырнуть в одноклассников парту, нависая над ними в чистом бешенстве, когда они не пускали его на уроки. в того эрика, который вполне мог бы убить человека. в того эрика, которого он сам всегда и боялся. он чуть ли не швырнул паспорт на стол регистрации, когда ни в чем не виновная волонтер-студентка попросила его. стало стыдно. с чего он вообще так бесился? выдали какую-то бумажку с тем, какое у него расписание заданий, этажами и кабинетами. спасибо, хоть выделили проводника. в группе с таким же расписанием оказался подросток, с которым они ехали (эрик мысленно проклинал того в автобусе за то, что он случайно и вжал его самого в тот поручень). нужный этаж оказался восьмым. — блять, а лифты в этом вузе по приколу? — пробормотал эрик, когда дополз до седьмого. — походу, — так же раздраженно ответил тот самый знакомый одиннадцатиклассник. первым блоком оказалась экология и эрику хотелось очень громко смять лист и пойти домой, потому что по сути задание заключалось чисто в подсчетах, причем по теории вероятности. и если простую вероятность эрик еще помнил, то с исключениями — уже не сильно. кое-как досчитав, выводя формулы из собственной же головы, эрик заметил, что перепутал цифры. прямо на бланке ответов принялся исправлять, уже полностью прекратив обращать внимание на аккуратность. из кабинета он вылетел уже едва не скрипя зубами. следующий пришлось искать самому, а то, что предстоящий блок — ненавистная ботаника, совсем его разбило. хотелось курить и плеваться ядом. конечно же, предыдущая группа, которая работала в необходимом кабинете еще не закончила, точнее — только начала, хотя экологию эрик отсидел почти до самого конца отведенного времени. они уже минут тридцать стояли в темном коридоре, переглядываясь и определяя достойных соперников. эрика можно было сразу скидывать со счетов. — что у тебя получилось в последнем пункте по экологии? — спросил уже привычный подросток. у него были черные короткие волосы и нервно подергивающаяся правая рука. вроде на перекличке он отзывался на «миша». — в душе не помню, — хмыкнул эрик. — но уверен, что неправильно. я блять профиль не сдаю, — на него обернулись и две девушки, которые общались рядом. — в смысле не сдаешь? — удивленно спросила одна из девушек. — в смысле не сдаю, — фыркнул эрик. — а поступать как? что ты вообще сдаешь тогда? — продолжила она. — ну типа хим-био, — эрик поморщился. — ну, а как без профиля, — протянула она. — я вот тоже хим-био, но и профиль. — я лучше сразу повешусь, — закатил глаза эрик. — но база — это же для тупых, — сказал миша, если эрик правильно запомнил. внутри всколыхнулась копящаяся злоба. — ну, так а я кто? — он развел руками. — поздравляю, вы в компании того, кто на олимпиады приходит с чистым мозгом и грязной совестью. наконец предыдущая группа закончила, поэтому и разговор можно было прервать. в кабинете, где проходила ботаника, было жутко холодно. парты стояли вплотную в два ряда друг напротив друга. эрик сел на место рядом с мишей, который успел занять прямо у окна. с другой стороны оказалась та самая девушка. на столе перед каждым было по несколько пробирок а подставке, пластиковые ложки — чайные и столовая, поперечно срезанная морковь, две пипетки пастера, нож и прозрачные стаканчики. раздали бланки, по два кристалла едкого натра в чашке петри на двоих и объяснили технику безопасности. эрик тупо уставился на первое же задание, увидев, что нужно разрезать морковь поперечно. но она уже была. пожав плечами, он приступил ко второму, начиная ее зарисовывать. получалось, конечно криво, но как есть. что-то из необходимого отметить получилось, остальное он раскидал просто исходя из логики. остальные, видимо, уже начинали приступать к следующим заданиям, потому что подходили к столу с двумя мисками: одна с тертой морковью, вторая — с черной смородиной. эрик тоже по инструкции наполнил пробирки — по две чайные ложки. две пробирки с морковью и две со смородиной. одну из каждой двойки надо было долить водой, другую — маслом. их приходилось набирать теми самыми пипетками пастера из маленьких бутылочек. эрик внимательно следил за количеством, следуя указаниям в бланке. и, честно говоря, незаметно наблюдая за другими участниками. пока у них все сходилось. кроме миши — он разрезал морковь продольно. но помочь эрик не мог — наблюдающая внимательно следила за ними. в пятой пробирке уже был готовый материал, расположившийся слоями из-за разной плотности. эрик осторожно добавил туда кристаллик едкого натра, отмечая про себя небольшое изменение цвета. наскоро отвечая на задания, записывая наблюдаемое во всех пробирках, сравнивая и кое-как вспоминая природные пигменты вроде флавоноидов и каротиноидов, эрик почти вошел в состояние потока, но не забывал иногда поглядывать на пробирки соседей, чтобы сравнить со своими. миша насыпал моркови явно больше, чем две чайные ложки, так что эрик почти без зазрения совести у себя в бланке написал цвет чуть ярче, чем был у него самого в пробирке, оставшейся практически прозрачной, только едва-едва пожелтевшей. устало выпрямив спину, он заметил, что некоторые уже собирались выходить, а от отведенного времени оставалось всего минут десять, поэтому, в последний раз перепроверяя написанное, он пытался по-максимуму напрячь мозг, чтобы вспомнить то, что читал в первый и последний раз летом перед десятым классом. в целом, задания, где нужно было сделать выводы из наблюдений, — это относительно просто, потому что про растворимость некоторых веществ только в масле или только в воде и их, соответственно, полярность написать достаточно легко. поэтому, когда некоторые уже начали выходить, эрик, немного дополнив ответ, тоже сдал работу. все равно ничего не знал. эрик внезапно вспомнил, как впервые увидел ствол мозга до промежуточного на каком-то видео из университета для студентов-медиков. он тогда рассмеялся, когда перед глазами на видео предстал невнятный конус размером даже меньше ладони объясняющего преподавателя. серьезно, такой маленький. если отделить от всего ствола продолговатый мозг, то он окажется сильно меньше пальца, всего двадцать пять миллиметров. действительно, и в этом нечто находятся дыхательный и сосудодвигательный центры? как же просто человеку умереть. а эрик все никак не мог. следующий и наконец последний блок — биохимия и микробиология. и его они прождали в коридоре больше полутора часа, от скуки обсуждая экзамены. потому что в кабинет запускали человек по десять. эрик незаметно сдвинулся почти к самому входу, чтобы наконец зайти и его никто не выпихнул. за время вялого разговора снова выяснилось, что все, кто сдают базу — однозначно тупые, почти все тут идут и на региональную олимпиаду по химии, а эрик промолчал про уже написанный русский язык (как он вообще прошел на регион — загадка) и грядущую экологию, как бы смешно это ни казалось, когда на биологию впихнули ее как блок. когда их все же запустили, эрик ощутил бессилие. потому что, конечно же, на партах стояли микроскопы, с которыми сейчас придется работать впервые в жизни. а за время, пока они стояли, они успели наслушаться, как наблюдающие ругались на то, что никто ничего не умеет. морально подготовившись к тому, что сейчас его унизят, эрик прошел к месту. снова пипетки пастера, предметные стекла, пробирки. но ужаснули его бюретки и спринцовки. потому что бюретку он будет трогать тоже в первый раз. выдохнув, потому что другого выхода не было, эрик взял стеклянную трубку в руки. конечно, наблюдающие им что-то объяснили, но из-за критического недостатка опыта эрик набирал нужные растворы буквально через бой, едва не втягивая раствор в спринцовку. а когда он измерял кислотность в пробирках с бактериями в питательном растворе, так вообще произошел казус, и, как оказалось, в одну из них ему налили не то, что нужно, так как выявились две с основной средой, а по контексту измерения эрик предположил, что все три должны быть с разным ph. возможно, и отвлекшись из-за этого, эрик пропустил один из важных пунктов задания. — вы не перелили, — вздохнул лаборант, ставящий пробирки на водяную баню. — могу сейчас перелить, — обреченно пробормотал эрик. — да уже поздно, — лаборант грустно смотрел на его пробирки. исправить уже бы не вышло, потому что эрик пропустил начальный этап, то есть добавил все реагенты в исходный объем опытного материала, а не определенное количество, которое нужно было отмерить и перелить в другие пробирки. а эрик еще думал: зачем пустые поставили? — ну, я поставлю, посмотрим, — лаборант пожал плечами, аккуратно поставил пробирки в прибор. эрик оглядел чужие столы. почти у каждого в одной пробирке почти не было темного осадка на разделе сред вода-воздух, в другой — больше, а третья — мутная. но когда эрику отдали его творение, он выпучил глаза. первые две пробирки, в целом, совпадали с тем, что было у других, но третья была, черт возьми, оранжевая. — поймешь по этому что-нибудь? — губы лаборанта дрогнули в нервной улыбке. — а что мне остается? — хмыкнул эрик. вернувшись на место, эрик задумчиво оглядел свои материалы. в целом, он бы мало что мог сказать и при правильно исполненном задании, так что терять особо нечего. он все равно не готовился, так что можно было оторваться по полной, используя все, что он помнил, даже если оно и не относилось к делу. дальше нужно было готовить препарат на предметном стекле, ему помогла милая девушка лаборант, наблюдая за его трясущимися руками. тончайшее покровное стекло — это чрезвычайный кошмар, достать его пинцетом — сущее мучение, потому что половину уже переломали чужие беспокойные руки. только схватишь эту невидимую в растворе пластинку — а оказывается это всего лишь половинка. но пора было приступать к рассмотрению препарата в микроскопе, а он даже не знал, как настроить резкость. все же покрутив микро-винт, эрик поджал губы. изображение было маленьким, как будто объектив должен быть с бо́льшим увеличением. но возникать — себе же хуже, поэтому эрик щурился и пытался разобрать хоть что-то. единственное, что он смог понять, так это то, что в клетках были ядра, а значит, на препарате не бактерии. эрик предположил, что одноклеточные водоросли, так что решил сосредоточиться на этом. эрик скрыл зевок в локте. как же сильно хотелось спать. но приходилось сосредоточенно писать. от выделенного времени оставалось всего ничего. эрик раздраженно собрал свои бумаги и сдал. едва сдержался, чтобы не хлопнуть дверью. злоба копилась в синовиальной жидкости, наполняя собой каждое движение. две девушки шли по коридору, громко переговариваясь на английском. одна из них держала в руках горшок с цветком. эрик проводил их взгядом. было удивительно слышать другой язык здесь. даже раскаленные нервы слегка приутихли. эрик плюхнулся на свободное место в электричке, включил альбом my chemical romance и прикрыл глаза, прислонившись лбом к оконному стеклу. уже смеркалось, поэтому скоро будет не видно ничего, кроме отражения. глаза уже не могли открываться и слезились от света. на вокзал, укутанный мраком, он вывалился уже полуживой, хорошо, что брат согласился подвезти домой. вот только подъехал он непонятно куда, поэтому эрик брел прямо по трамвайным путям, в глубине души надеясь, что его собъют. — ну привет, чучело, — весело поздоровался макс, понизив громкость на магнитоле. — привет, не пробовал язык в блендер засунуть? — проворчал эрик, заваливаясь на переднее сидение. — только после тебя, я доверяю только твоему опыту, — рассмеялся брат. *** просыпаться утром, после того, как снова проспал едва ли четыре часа, постоянно вскакивая от кошмаров, — натуральная пытка. эрик запутался в одеяле, ударился коленом об стол, уронил подключенные к ноутбуку наушники и они тоскливо закачались на проводе, как висельник. зубы ныли, голова раскалывась, спина болела так, что было тяжело разгибаться. зубную пасту пришлось выдавливать, изламывая пальцы под неестественными углами. из зеркала на него как обычно глядели уставшие темные глаза, нос своим видом кричал, что его когда-то сломали, нижняя губа лопнула, выступила алая капля крови. чудилось, что глубоко под кожей в сосудах расползлись черви, заполонив своими личинками легкие, пожирая ацинусы один за другим, разрывая альвеолы своим немеренным количеством. хотелось вырвать собственный кишечник и пристально осмотреть, чтобы перестать это чувствовать. эрик в десятом классе посвятил достаточно времени, чтобы изучить паразитических червей, чтобы вообще не прикасаться к еде две недели частично из-за этого, чтобы параноидально искать у себя симптомы и ловить от этого панические атаки. он был зол. в голове вертелись слова школьников с регионального этапа. рядом с ними эрик всегда чувствовал себя еще большим ничтожеством, чем обычно, грязью под их ногами, налипающей на ботинки, цепляющейся за подошву стершимися ногтями. ощущал, что не заслуживал даже стоять с ними на расстоянии вытянутой руки. как будто он должен был встать на колени, упереться лбом в землю и воспевать их величие, их старательность, их, без преувеличения, гениальность. злые слезы застилали обзор. от слепой ярости до совершения чего-то непоправимого — один шаг. — эрик, ты уже встал? — тихо спросила мама из-за двери в ванную. — да, — необоснованно раздраженно ответил он. вышел в коридор, еле волоча ноги, незаметно проверил рукава пижамной рубашки — не задрались, значит, все нормально. — ну и зачем? — строго посмотрела на него мама. скрестила руки на груди. — мы же договаривались, что ты не пойдешь. — когда это? — эрик проподнял бровь. — ну, я думала, что это и так ясно, — мама нахмурилась. она часто так делала: додумывала за него то, чего он не говорил вслух. — и вообще, с чего сейчас ты злишься? — какая разница, — выплюнул эрик. внутри расплывалось едкое, принадлежавшее больше клещу чувство, что нужно защититься, всех оттолкнуть, заставить их увидеть настоящего его — мерзкого, мелочного, всклочного придурка, который не мог держать злобу под контролем, не мог не вылить ее на окружающих. который вспомнил все обиды. когда мама ударила его по губам, когда она в гневе сказала, что его достижения ничтожны и их дают только из жалости, когда бросила его на кассе с пробитым товаром без денег из-за того, что он позорно ныл. когда брат оттаскал его за ухо, когда он кричал, что эрику в этом доме нет места, когда винил его в уходе отца. когда друзья бросили его, а он так сильно в них нуждался, когда орали, а он пытался поддержать и лишь говорил, что все в порядке, он — лучшая кандидатура, чтобы отвести душу, когда забывали о нем. эрик глотал, давился, извинялся и снова глотал. от слепой ярости до совершения чего-то непоправимого — один шаг. и эрик кинулся в этот омут с головой. — что я опять по-твоему делаю не так? — голос сорвался на последнем слове. мама всегда хотела вырастить его похожим на себя. неприступным, холодным, скупым на эмоции, не замечающим боли и идущим напролом, с четкими целями и развитым чувством собственного достоинства. — ты опять загоняешь себя. — а ты? — перевел стрелки эрик. — я должен, должен сделать идеально, — «потому что иначе ты никогда меня не полюбишь» осталось горечью на языке. — кому? кому должен? — эрик заметил, что она начинала злиться. — всем! — эрик всплеснул руками. — тебе. себе. — остановись на последнем и не говори за всех, — хмурилась мама. — себе должен, так вот и не додумывай за других. — а тебе можно, значит? — уголок губ нервно дернулся. — додумывать за меня. — ты снова делаешь выводы, основываясь на том, как сделал бы ты. все, я поняла, с тобой бесполезно разговаривать сейчас, — она ушла. эрика трясло от стресса и злости. почему его никогда не слушали? почему все, что он говорил, всегда пропускалось мимо ушей? почему он всегда должен был оставаться на задворках? почему все относились к нему, как к мусору? или скорее, как к мусорному баку. к бутылке из-под шампанского, в которую сбрасывали окурки. почему каждый чертов раз, когда он кровоточащим сосудом пытался рассказать, что совсем скоро он окончательно сдастся, на него накладывали зажим кохера? тот, который травмирует ткани зубчиками, но захватывает прочнее, чем бильрота. голова собиралась взорваться. от мыслей, от боли, от бьющейся о пирамиду височной кости тератомы, от поселившегося там нейтрино — умершиего кирилла, которого эрик не спас, от клеща, постепенно перешивавшего его во что-то язвенное, вспухшее, грозное. от желания наконец умереть. гипокрит, 6:37 я извиняюсь, но меня заебало то, что я тут лишний. пытаешься поддержать, а в итоге я опять во всем виноват, нихуя не помогаю и вас никто не слушает. я пошел нахуй. гипокрит покинул (а) группу «санто стефаны». потому что накипело. потому что никто ни разу не спросил, как ему олимпиада. и вообще, как он там, не сдох еще? потому что эрик всегда понимал, что он им не нужен. все повторялось, повторялось и повторялось. из раза в раз, каждый день, отсчитываемый до смерти. хотелось рвать на себе волосы и расцарапывать глаза, вскрыть роговичную скорлупу этой глупой луковицы и обнажить заплывших в стекловидное тело личинок. это цикл, цикл, цикл, порочный круг, из которого не вырваться. он говорил сам с собой, потому что на другое не было сил, он устал от чужих проблем, боже, да это даже звучит мерзко. он хотел запереться, убить себя и сгнить так, чтобы никто и не заметил, никто даже и не вспомнил о том, что когда-то он относительно был. его никогда не существовало, так что ниято не имело смысла. хватит. с него хватит. выматывало, как скота, выжимало полностью. можно он убьет себя сегодня? эрик чуть ли не молился, но он слишком подчинен собственным правилам. и от того еще отвратительнее. но он обязан. обязан самоуничтожиться. если не кому-то, то себе. он просто неблагодарный. ужасный друг, ужасный брат, ужасный сын. и опять повторения. хотелось проблеваться, но в желудке давно пусто. эрик хлопнул дверью и побрел на остановку. его все еще трясло, ладони покалывало, чужие шеи казались такими близкими. протяни руку — задушишь. теплая плоть, дергающееся дыхательное горло. мысли пугали. нужно было срочно порезать себя. но он уже в маршрутке. и даже если людей не так уж и много, он не имел права выдавать свою сущность. однако сил держать себя в руках становилось критически мало, глаза застилала пелена, прямо в затылочной доле, в шпорной борозде, минуя путь зрительного анализатора, красным зажглись цифры обратного отсчета. как будто ткнули в заветную кнопку, запускающую ракету, что унижтожит всю планету. он выскочил из маршрутки на остановку раньше, чем нужно, еще надеялся, что пошагает по твердой земле и обретет твердую голову, а не размазанную кашу, как роднички у младенцев. что холод остудит выступившие слезы, заставит их заткнуть носослезный канал, чтобы забился и больше не щипал. ноги заплетались, перед глазами встало здание администрации города. мама никогда не любила его увлечение странными вещами: музыкой о смерти и галлюцинациях, фильмами о серийных убийцах, психоделической направленностью. всегда пыталась искать в нем что-то светлое, что-то незапятнанное, что-то доброе. но это все умерло в девятом классе. в девятом классе, после того, как клещ попытался его задушить. уже поздно было о чем-то жалеть. а главное — не нужно было жалеть себя. вина накатывала волнами. и сбивала с ног. эрик грохнулся на колени прямо посреди улицы, уперся лбом в тротуарную плитку. дыхание было неглубоким и частым. картонка-реальность наконец порвалась. и за ней предстала только пустота. густая и одновременно легкая, плывущая радужными разводами, как пятно бензина в луже, тоже готовая разгореться, извергая из себя сущностей. рассудок взрывался черными точками перед глазами. эрику было плевать. прохожие что-то у него спрашивали, но он только отмахивался. — я просто., -прервался на судорожный вдох. — просто разможжите мне голову, если хотите быть полезными, — в конце он не смог сдержать истерического смешка. вот так и приходит безумие. когда отпускаешь поводки и даешь тому, что назревало уже давно, разорвать себя на лоскуты. когда мир замедляется и отвергает. когда клещ шепчет на ухо о том, что люди вокруг — всего лишь оболочки, а внутри них — все так же пустота. что их надо вскрывать, лопать, как мыльные пузыри, чтобы обличить фиктивность реальности. глупый ребенок поверил, что существует что-то настоящее, что-то живое. подумал, что его тело имеет человеческий облик, а не шестикрючной личинки, расползшейся крыльями ветхозаветного серафима, моргающей одним красным глазом. пытался влиться, но никогда не выходило. в ушах шипело и трескалось. будто в пробирку закинули катализатор, и реакция начала неотвратимо бурлить. эрик вырвал с головы клок волос. но спасать было уже нечего, разум погребен под осколками его эго. пора было просто забыться. — что у тебя случилось? — донесся мягкий женский голос через шум голосов в ушах. — ничего, — прорычал эрик, стискивая пальцами волосы, надеясь с ними выкорчевать из черепа разговорившихся существ. — ну давай, вставай, — его за локоть потянули вверх. от прикосновения хотелось отдернуться, кожу с себя содрать, лишь бы не чувствовать на себе чужих рук. но ослабшее тело предало. эрик неуклюже поднялся на ноги, механически схватил упавший рюкзак. после катарсиса всегда приходило опустошение. — ну что случилось? — эрик не поднимал глаз от тротуарной плитки, не хотел видеть чужого лица, выражения на нем. — ты из какой школы? из лицея? — тело вымученно кивнуло. оно не действовало по отдаваемым приказам, не могло уйти, когда кто-то заметил, что ему плохо. — как тебя хоть зовут, из какого класса? — из одиннадцатого «м», — губы сами шевелились, хотя сам эрик готов был разорвать себя на части за то, что выдавал информацию. знал же, что из-за этого будет хуже. — эрик, — руки дрожали и только поэтому он не смог ударить себя по лицу. жалкий, жалкий, жалкий. он смотрел на свои пальцы, как на чужие, не понимая, почему они в крови. страх сковал голосовые связки, сдавил грудную клетку, плевральную полость будто проткнули толстой иглой. неужели он все-таки кого-то убил? но заметил наконец, что кровоточили искусанные пальцы. — это из-за девочки? — сочувственно спросила женщина. это из лучших побуждений, уверял себя эрик. но почему многие думают, что все проблемы в жизни могут быть исключительно из-за противоположного пола? — до свидания, — пробормотал эрик, хватаясь за виски. из головы что-то пыталось вырваться, раскроив кости. — спасибо, — зашевелилились немеющие губы. и эрик побежал. «как обычно убегаешь, да? это все, на что ты способен, верно? это же твой стиль жизни. такая, игра «догони меня кирпич». только условный кирпич — ответственность. и от нее ты бегаешь так, как никогда не бегал на уроках по физической культуре. выкладываешься так, как никогда не проявлял себя нигде. вот оно, единственное дело, в котором ты хорош. задыхайся и перебирай ножками, болван, потому что ответственность страшнее памяти. у нее мамино лицо. а потом брата лицо. а потом кати лицо. матвея, сени, арины, безымянной женщины. потому что они ждут от тебя решений, а не импульсивных порывов, потому что они хотят объяснения, а не извинений, потому что они пытаются тебя спасти, а ты не даешь. потому что знаешь, что на самом деле не хочешь. давай, чего замедляешься, выдохся? а если скажу, что ответственность хватает тебя за волосы? а если скажу, что сзади — мама, которую ты сегодня расстроил? брат, которого ты предал своим рождением? катя, которую бросил одну? матвей, на которого ты свалил свои проблемы? сеня, которая тебя ненавидит? арина, которой ты не помог, когда должен был. арина, которая, может, не стала бы тем, кем стала, если бы ты встал между ней и кулаком глеба. а, и еще кирилл. который бы не умер. если бы не ты. если бы ты смотрел по сторонам. если бы ты не был таким отвратительным эгоистом. что, если я прошепчу, что сзади от тебя требуется выбор? что тебе придется принять наказание не от себя, а от других. что тебе нужно будет вынести последствия, а не позорно умереть. что тебя вынудят побыть взрослым, а не инфантильным ребенком, способным только копать себе могилу. бежишь? беги, мое маленькое чудовище. побежим вместе с тобой, потому что я всегда буду рядом. всегда. пока ты не загонишь себя до смерти. только помни: всегда, когда ты бежишь, на самом деле ты остаешься на месте». клещ твердил это прямо в височных долях, отдаваясь колокольным звоном. а эрик действительно остался на месте. потому что прямо перед носом выросли двери в лицей. и ведь почти не опоздал. потому что даже в моменты, когда рассудок его покидал, он следил за временем. потому что это единственное, что реально трогало его в жизни. оценки. оценки, оценки, оценки. так и останься только с ними до конца своих дней. до конца своей короткой жизни. ему не выбраться из рутины, потому что он сам себя в нее загнал. потому что на самом деле не хотел выкарабкиваться. глупо кого-то винить. и глупо кого-то жалеть. в этой картонке-реальности остался только догорающий окурок его тела. и плевать, как с ним будут обращаться. это давно не храм и давно не вместилище чего-то вне-бумажного. словно вырвали эпифиз и раздавили ботинком, как гремящую цикаду. эрик зашел в лицей. дверь едва не перерубила ему шею. совсем как гильотина. или пасть. вокруг — все еще туман, лица людей не отличить друг от друга. только промелькнули чьи-то рыжие волосы: клещ? а в прочем, не важно. горло давило так, словно на него наседали зубы. или прорастали изнутри и разрезали ткани на мятые лоскуты. глотай, давись, глотай и терпи. эрика сверлили острием шуруповерта глаза. какие-то — уж точно не реальные. а одна пара — в обрамлении длинных ресниц. от внешнего угла шла длинная стрелка, а от внутреннего — тонкая линия, словно заключающие ртуть в пределах. чтобы не отравила все, выплескивалась исключительно дозированно, аккуратно, как яд, когда хотят отравить медленно и мучительно. когда умеют ждать. рыжие короткие волосы. и свинцовая вина, сковывающая внутренности эрика при каждом взгляде в эти глаза. арина смотрела на него так, как, наверное, привинчивают грешников где-то в аду. высокая, худощавая, сутулая. с облупившимся черным лаком на ногтях. убитый ребенок с убитым близким. тот, кто знает, что такое терять. человека и человечность. жизнь и всем привычный облик. — опаздываешь, — хмыкнула она. эрик проглотил «кто бы говорил». — я тоже. вины за это не чувствую, — ее бровь слегка приподнялась. будто она на что-то намекала. — и не нужно, — пробормотал эрик. — это я так считаю, — арина нездорово оскалилась. — мы с тобой похожи гораздо больше, чем ты думаешь. — я обычно не думаю, — отмахнулся эрик. — заметно, — уголок ее ярко накрашенных губ едва-заметно приподнялся. — я тебе писала. — знаю, — последовал короткий ответ. — жду сегодня после уроков на каменке, — этот тон не терпел возражений. как, в целом, и вся арина. она — летящая стрела. если начала, то куда-нибудь уж точно попадет. и плевать ей на апории зенона, где она неподвижна. — я понял, — отрезал эрик. и ускорил шаг. арина из тех людей, с которыми нельзя долго оставаться наедине. потому что начинаешь в них измазываться. и если эрику это не страшно, он сам такой же, то почему кирилл с ней встречался? неужели увидел за всей этой ртутной оболочкой ту девочку, которой нужна была помощь. которую обсмеяли, когда она показывала разорванное подростками нутро. которой сказали, что бездомных собак и нужно мучить, ведь они выбиваются из общей картинки чистого, правильного городка. арина — человек с каменной лестницы, которого сторонятся, как чумного. может, кирилл разглядел в ней ребенка, которому поломали детство? может, разрыл под развалинами воющую собаку с переломанными лапами? эрик не уверен, что сам он смог бы, если бы не знал наверняка. если бы не видел ее прошлое. если бы не был абсолютно тем же самым. тяжело понять буллинг, не являясь его частью. эрик для себя выделял три стороны: та, которая глотала, та, которая плевала в глотку и та, которая молчала, глядя на это. иногда появлялась четвертая. та, которая ловила плевки в тряпку. но это только если повезет. поэтому надеяться на нее не стоит. только на себя. только на то, что когда-нибудь, являясь первой стороной ты закроешь рот или начнешь плеваться в ответ. не то чтобы он не пытался. не то чтобы арина не пыталась. внутри системы нет выхода. пришлось бы все ломать и искать ее — дверь в параллельный мир. эрик проскользил в класс и извинился за опоздание. учитель махнула рукой, узнав его. сеня и катя сидели за одной партой, приветственно помахали ему руками. эрик удивленно распахнул глаза. он же только утром предал их. он прошел мимо их стола, что бы сесть за тот, что позади. — че, утром психанул? — обернулась сеня, убедившись, что учитель не смотрела. — извините, правда, — это вырвалось само собой, как-то, что он бы сказал сразу, если бы не было так больно. — я не хотел, просто с мамой поссорился утром, простите, я просто тупой, — извинения лились бесконечным потоком. откуда-то из глубины кровавых волн, плескавшихся в гортани. — да ничего, все мы такими были, — ободряюще улыбнулась катя. как она вообще его терпела? он же ее бросил в одиночестве. тогда, когда они расстались. — я тебя добавлю обратно, — хмыкнула сеня. — так, цветикова, по-тише! — наконец заметила разговор учитель. сеня закатила глаза и уставилась на доску. эрик не понимал. совсем не понимал, почему они не обрадовались избавиться от него. это шло вразрез с его выложенным по кирпичику миром, где все вокруг знали о его грязи. но где-то там, где покоились осколки лампы-сердца на крохотную секунду запылала белым вольфрамовая нить. осветив пустоту. заставив чудовищ отдернуть лапы.
