все началось с человека на каменной лестнице.

человечество, как думалось эрику, свысока представлось большой разнородной кляксой. можно даже сказать, отбросив всю романтику, как пятно рвоты на асфальте. для кого оно должно было так выглядеть? эрик даже боялся представить. лучше бы для инопланетных цивилизаций. потому что предположить, что существует бог — обречь себя на мучительные, выворачивающие наизнанку мысли. арина сидела на лавке на «верхней каменке». волосы трепал ветер с моря. от нависших ветвей деревьев на нее падала уродливая, изощренная тень, разделяющая все тело на несвязные фрагменты. как будто разбитую тарелку сложили в целое, но совсем не заботились о склеивании. некому было. потом осколки отполироварись постоянным трением и больше не подходили друг другу. не все можно починить, если опоздал. — привет, — окликнул арину эрик. она смотрела далеко за горизонт, словно пытаясь там кого-то все же обнаружить. — будешь пиво? — голос у нее был, как вода, которую взбаламутили рукой. такой же неустойчивый, перескакиваюший с тона на тон. разбитые голосовые связки иначе не могли. — буду, — едва-слышно ответил эрик. перед ним был не тот человек, которым она всегда казалась — скальпелем со сменным лезвием. была девушка, которую разворотили изнутри, потому что она — не то, что хотели видеть в обществе. не «не такая, как все», а не такая, как разрешено в реалиях обычной школы. — знаешь, он часто говорил, что должен появиться вид выше человечества по степени развития, — тихо начала арина. — потому что невозможно всегда находиться на пъедестале. когда-нибудь тебя сместят. — это разумно, — эрик сосредоточенно отрывал кутикулу. кожа отходила легко. — всегда будет маленький азиат, который во всем тебя обскочет, — «маленький азиат» — это больше как отождествление со всеми, кто лучше. разве кто-то не смотрел эти видео: «маленький китайский мальчик в 6 лет играет самое сложное произведение на фортепиано!!!», «трехлетняя девочка наизусть рассказывает все четыре тома войны и мира на французском!!!», «только что родившийся ребенок сдал экзамены в мгу!!!». и все в таком роде. — но я хочу быть всегда первой, — голос стал ниже, грубее, жестче. — не выношу, когда кто-то лучше меня. — я знаю, — спокойно кивнул эрик. это было видно. в резких движениях, во взглядах на листок с результатами олимпиад, в вечно поднятой руке, когда иногда их классы объединяли. и в перманентном одиночестве. таких, как они, называют выскочками. такие, как они, не дают продохнуть, душат, давят, постоянно у доски, постоянно на первой парте. потому что боятся. потому что не уверены. потому что ненавидят себя так, что скрипят и ломаются зубы, сточенные о пресловутый гранит науки. одинокая вершина зубца электрокардиограммы чувствуется, как будто сам зубец обратный, обращенный вниз. словно перепутали отведение. арина шмыгнула носом, протянула ему бутылку зеленой эссы. эрик благодарно кивнул. открыл ее об угол лавки. — тебе не нужно к репетитору там или куда-нибудь? — она спросила так, как будто ей интересно. но если бы реально было — она бы уточнила до того, как настояла на встрече. — поеду через час, — отрезал эрик. — дольше ты меня тут не задержишь. только если убьешь, — в ответ на это арина оскалилась. — а тебе бы понравилось? — умирать? — эрик скосил на нее глаза. посмотрел на ее худые руки, сжимающие бутылку пива. на свои такие же. сделал глоток. и соврал: — мало кому бы это понравилось, — соврал так, чтобы она поняла, что он лжет. если бы не врал, сказал бы «нет». — у меня в детстве был кот, — сказала арина. — вот ему не нравилось умирать. — как кота хоть звали? — грустно спросил эрик. представил почему-то серую шерсть в рыжих подпалинах, большие зеленые глаза, которые постоянно щурятся, подраное ухо, пушистый хвост и мягкий, влажный, розовый нос. — у него не было имени, — хмыкнула арина. — он был бездомным. я подкармливала его, вот и зову своим. — жаль его, — правда жаль, просто эрик не умел это выразить. в голове возникла клоками вылезшая шерсть, подпаленый зеленый глаз, вспоротый мягкий живот, из которого змеей выползли кишки. и жалобное мяуканье, пока он захлебывался собственной кровью. эрик ненавидел тех, кто убивал. — не жалей мертвых, жалей живых, — заметила арина. — кирилл так говорил, — голос уплыл в глоток пива. — и умер. и умер. звучит так просто, как в книгах по хирургии. «мы обследовали пути распространения гноя, разрезали ему всю переднюю стенку подмышечной ямки, дренировали область между передней зубчатой и подлопаточной мышцами, проведя трубку насквозь через лопатку, пробив в ней отверстие, сток гноя был превосходным, но температура все равно оставалась. мы предложили ему ампутировать руку, ключицу и лопатку, но пациент отказался. температура упала. пациент умер». и история закончилась. так и кирилл. играл в шашки, любил рок и учился играть на электрогитаре, хотел стать физиком-теоретиком, разрешал девочкам плести ему на скучных уроках косички, имел перспективы. и умер. — почему? — прошептал эрик. — что почему? — арина слегка наклонила голову вбок. прищурилась. — почему он умер, — и почему ты так спокойно об этом говоришь. эрик предпочел оставить это за кадром. — потому что так устроена жизнь, — арина пожала плечами. — кто-то умирает несовершеннолетним. кто-то умирает, не родившись. кто-то умирает в перинатальном центре, а мать прижимает маленький трупик к груди, коря себя за то, что ее организм не смог доносить, коря врачей за то, что не спасли. у эрика было неплохое воображение. и это проклятие. двадцать две недели. пятьсот грамм. ребенок, рожденный на таком сроке и с таким весом считается тем, кого можно пытаться спасти. но далеко не всегда удается. тяжелые рыдания, разносящиеся по коридорам больницы, поджатые губы врача, уткнувшая глаза в пол медсестра. крошечное тело, синеватое и неправильно, неестественно игрушечное, зажатое в руках у корчащейся от боли матери. вина и смерть идут под руку, покачиваясь и заводя песни, больше похожие на стенания. возможно, эрику стоило в этот момент подумать о своей матери. о том, каково будет ей, когда он покончит с собой. но эрик убедил себя, что ей так будет проще. — это не судьба, — продолжила арина. — это своего рода математика. — может хотя бы физика? — математика, — жестче сказала она. — человек — переменная, конец — условный игрек. икс может быть где угодно: в производной, в интеграле, в квадратном уравнении, в факториале, в степени. но если икс — это ноль, то результат вегда один. все зависит только от значения, — она выделила последнее слово. — и если ты больше ничего не значишь, то ты мертв, тебя нет, как и, в общем-то нуля. нейтрино. да, судя по этой теории, у него действительно подходящее звание. не имя. больше не имя. — ты упускаешь сам момент смерти, — покачал головой эрик. — судя по твоим словам, банально энштейн ничего не значит и перестал значить в момент своей смерти. — так это больше не энштейн, — хмыкнула девушка. — это его имя, — эрик вздрогнул. — что в твоем понимании «значить»? — арина внимательно на него посмотрела. он открыл рот. — риторический вопрос, пасть захлопни, — фыркнула она. — значить — это проявляться в чужом сознании. то есть в самом слове предусмотрено, что ты совершаешь это действие. а мертвым, очевидно, ты этого сделать не сможешь, — развела руками. пиво заплескалось в бутылке. — наш облик изменчив, и в каждом, кто нас знает, видел или слышал, мы цепляемся в определенную функцию, приобретая разное значение, обычная переменная. но умирая, мы не можем влиять на результат, а значит — становимся нулем. — а как объяснить то, с чего мы начали? почему кто-то умирает так рано? — стремление к равновесию, — ответила арина. — конец энтропии. — а это физика, — невесело ухмыльнулся эрик. — любая наука в основе — математика, — арина скрыла зевок в локте. отхлебнула заканчивающееся пиво из бутылки. — ебать я философии развела. на костер меня. — щас шашлычок намутим из джордано бруно, — меланхолично пробормотал эрик. — мне кажется, философию надо выблевывать. — чего? — арина потерла глаз. стрелка во внутреннем уголке размалазась. — бля, — разочарованно сказала она, посмотрев на черную полоску на пальце. — у тебя есть эта, — он потер переносицу. дурацкая привычка после очков. — как ее… подводка, лайнер, линер. — да есть, — вздохнула арина. — но мне впадлу. — че, нарисуешь мне угарные стрелки? — хмыкнул эрик больше издеваясь, чем реально предлагая. — да могу, — она пожала плечами, допила пиво одним глотком, потрясла бутылку, бросила ее в рядом стоящую мусорку с ужасающим звоном, будто все колокола в церкви разом ударили друг о друга, порылась в рюкзаке, достала черный циллиндрик. посмотрела в выключенный экран телефона, пальцем вытерла размазанную часть, глаз сразу стал казаться более беззащитным. провела линию. и снова стала резать. — меня отпиздят, — хмыкнул эрик, убирая с глаз отросшую челку. — а что, не хочешь? — арина метнула в него отравленный ножик взгляда. — не перед репетом, — пожал плечами эрик. на этот раз решил не врать. — ты позвала меня. зачем? — допил последний глоток пива. как обычно — никакого эффекта. — что сказал глеб? — тихо спросила она. — что я чмо поганое, — эрик показал зубы, оскалившись. — и что в душе не знает, что произошло, — уже серьезнее. — прямо так и сказал? — арина покрутила массивное кольцо на пальце. — я читаю между строк, — эрик приложил палец ко лбу. — да и я сомневаюсь, что он способен на убийство. ну, физическое. — все способны, — арина подняла глаза. эрика передернуло. это уже не ртуть. это пули. — это не так, — эрик покачал головой. — сеня не способна, катя тоже, матвей, — он немного помолчал. — нет, не способен. — а теперь представь, что на глазах у сени убили катю, — арина прищурилась. — способна? эрик представил. катя с закатившимися глазами, ее проломленный череп, ошметки кожи и выскочившие осколки окровавленных костей, затерявшиеся в волосах, как извращенные заколки. сеня, пытающаяся зажать рот руками, ее глаза, переполненные нестекающими слезами, и фигура в темной одежде, в руке — бронзовая статуэтка льва, покрытая алыми рубинами чужой крови. сеня, хватающая кухонный нож. — сомневаюсь, — эрик помотал головой, отгоняя картинку перед глазами. — ладно, дело твое, — неожиданно легко сдалась арина. — но на самом деле ты это знаешь, потому и не даешь точных ответов, — эрик решил промолчать. она его раскусила с хрустом и брызжущим соком. — и что ты хочешь этим сказать? что мне нужно прижать глеба к стенке и заставить его признаться в том, чего он не делал? — эрик раздраженно всплеснул руками. — ненависть — слепая и тупая, поэтому действовать на эмоциях глупо. я уже облажался, втянул в это матвея, хватит, — процедил он. — а на кого еще прикажешь думать? — голос арины скрипел металлом. — я понимаю, — эрик нервно рылся в кармане рюкзака, выискивая пачку сигарет, — понимаю, что, учитывая обстоятельства, он — первый, кто приходит в голову, я и сам повелся, спросил у бывшего одноклассника, был ли глеб в школе, а он сказал, что глеб пришел ко второму, — эрик зажал сигарету в зубах, судорожно защелкал кнопкой зажигалки, пытаясь зажечь, но несильный ветер мешал и тушил огонек, от чего подрагивали руки. наконец кончик никотиновой палочки затлел, едкий дым обжег горло. — я сглупил, потому что, ну, — эрик затянулся. — ну, не важно, — как выразить необходимость понять, что это не ты сам, приклеившееся старое желание отомстить и не выглядеть жалким? умолчать. — но сейчас я смотрю более трезво на ситуацию. глеб бы не смог так продумать убийство, это не в его характере, — эрик пытался найти в арине понимание. — да и если бы он взялся кого-то убивать, то это были бы мы с тобой, — невесело хмыкнул он, выдавая свой главный аргумент. точнее, почти главный. глеб бы не взял его, эрика, нож. это даже звучало абсурдно. арина смотрела на него липко. казалось, взгляд можно было потрогать рукой. он бы приклеился к пальцам, растягиваясь струнами слизи, был бы скользким и холодным на ощупь. ее губы почти неуловимо дрогнули. ветер с моря мягко тронул ее рыжие волосы. — ладно, — выплюнула арина. словно отхаркнула порцию яда. — ладно, — прошептала она самой себе. ее эмоций не понять: хотела ли она, чтобы глеб оказался убийцей или чтобы эрик так считал? не ясно. — хватит пытаться, — прохрипел эрик. — все бесполезно. мы всего лишь школьники. — да ну? — саркастично заметила арина. — ты меня бесишь. — я стараюсь, — хмыкнул эрик, потушив сигарету об асфальт, оставив некрасивые черные полосы. — ты пытаешься найти того, кто это сделал, того, кого можешь винить, я понимаю, для тебя это важно. но и ты пойми: мы никчемные подростки. полиция справится, — сказал он. — ну, наверное, — в отчаянии прошептал. — надеюсь. — надежда для тех, кто ничего в своей жизни сам не решает, — бросила арина. — надежда для тех, кто еще не сдался, — опроверг эрик сухо. — ты просто отвергаешь то, что может тебе помочь, — клещ в голове прошептал, что сам он делал то же самое, но эрик его проигнорировал. — а ты? — вторила клещу арина. эрик дернулся. — что я? — раздраженно спросил он. — я в порядке, — несвязно отчеканил. — не переводи стрелки, — возмутился. — я говорю о том, что мы расследовать ничего не сможем, — пробормотал эрик. — я услышала, — хмыкнула арина. — то есть ты сдаешься? — она ехидно приподняла бровь. — а? — эрик поднял глаза от носков своей обуви. — ты о чем? — ты об этом много думал, очевидно, — ухмыльнулась девушка. — значит и сам пытался. — ну, на глеба я же полез, — пожал плечами эрик. — меня вызывали допрашивать, знаешь же? — глаза арины сверкнули. — и спросили, не замечала ли я, что кирилл становился вялым, тошнило ли его, все такое, — она неопределенно махнула рукой. — понимаешь, что это значит? эрик внезапно вспомнил новый год. клещ и его виски с колой, вишневый ликер тератомы. и нейтрино. стакан с водой и мутным осадком. будто намек, будто подсказка. но он как обычно не понял. — его отравили? — сухо спросил эрик. голос осел, прохрипел откуда-то из базальных сегментов легких. — да, — почему-то уголок губ арины нервно дернулся. — и видимо долго травили. — а нож зачем тогда? — эрик нахмурился. — я ебу? — взвилась арина. — подожди, то есть ты это знала и все равно отправила меня к глебу? — горько заключил эрик. — при таком раскладе он не мог… — мог, — упрямо помотала головой арина. ненависть затмевала ее ум, плыла алыми подтеками, размазывая факты, обрывая логичные цепочки. — думай, как хочешь, — эрик, хмурясь, смотрел на мусорный бак напротив. часто за ним можно было увидеть одного и того же бомжа. эрик думал о том, как же неприятно, когда тебя использовали. когда ты стал резиновой перчаткой на руке студента-медика, который, трясясь от страха, почти теряющий сознание от недосыпа и недоедания, на коллоквиуме показывает на препарате наружную яремную вену. от трупа исходит удушливый запах формалина, преподаватель насмешливо ухмыляется, потому что видит, как дрожат чужие руки, как глаза наполняются непрошенными слезами. как нужная структура оказывается наполовину оторванной другими, прошлыми сдающими, а нервный студент зло срывает перчатку, потому что девять из десяти, потому что ошибся. когда надеешься, что за твои страдания, бессонные ночи должно возздасться, вдвойне больнее проигрывать. возможно, надежда действительно для тех, кто недостаточно постарался. возможно, надежда действительно для тех, кто спустил все на случай, а не на собственные силы. неприятно быть использованным, но еще неприятнее — понимать, что ты почти осознанно выбрал быть использованным. потому что ты — перчатка, которая может думать. но как обычно отказывается. ведь проще следовать за течением, чем взять ответственность. ты уже совсем взрослый, а до сих пор ведешь себя, как инфантильное нечто, не понимающее, что жизнь может измениться, только если ты сам возьмешь ее в руки. глупое, хлюпающее носом, несчастное от того, что не контролирует себя самого. заткнись, клещ, и так тошно (не могу, ведь я — эта та часть тебя, которую ты отвергаешь). — мне пора ехать, — сухо сказал эрик. — ты разочарован во мне? — внимательно спросила арина. — не в тебе, — отрезал он, выбрасывая пустую бутылку в урну. она отчаянно запела, как школьный звонок. — ну, а что ты хотел? — хмыкнула арина, разом хрустнув пальцами с оглушительным треском. — чтобы я сказала: «мы сделали все, что могли, мне жаль, что я послала тебя к глебу»? — она фыркнула. — нет, я никогда такого из своего рта не выпущу. мне просто интересно, ты что, не ненавидишь его? — приподняла бровь. — не знаю, — просто эрик ненавидел себя больше, чем кого-либо. ненавидеть того, кто причинил тебе боль, просто. но эрик давно понял, что и его самого ненавидели не просто так. не только же из-за хороших оценок его пинали, называли тварью и желали смерти. значит, в нем что-то не так. значит, он делал то, что заставляло других чувствовать себя плохо, значит, он изъязвлял общество до кровоточивых ран, плюющихся ядом. он сам виноват. эрик — грязное, отвратительное, злое чудовище. — слабак, — жестко всадила нож слова арина. припечатала новый ярлык иглой, рана от которой будет гноиться и нарывать. — как и тогда, — продолжила она. — я знаю, — огрызнулся эрик. — вот именно. знаешь и не меняешься, — она с презрением усмехнулась. — пойми уже, что те, кто хоть пытается помочь всеми силами, но не настаивает на своем мнении, и выеденного гроша не стоят. эрик вспомнил о своих вроде как друзьях. он давно привык быть для них быть другом, который идет в дополнение. тем, о чьем дне рождения забудут самые, как кажется, близкие. когда появишься в группе через неделю, которую провел в состоянии близком к смерти, на твое сообщение не ответят. странный персонаж, который будет успокаивать кого-то из них по несколько часов, а потом получит «спасибо блять за помощь, очень помогло, конечно, иди нахуй». как бы он ни старался, он никогда не станет для них хорошим. когда скажешь «мне так плохо», они напишут «и что». эрик давно привык быть тем, на кого можно скинуть домашнюю работу, тем, кому можно выговариваться, а потом называть его безразличным уродом, тем, без кого можно уйти гулять втроем, тем, у кого нет проблем. ведь им он никогда не был нужен. поэтому нужно стать неодушевленным предметом, вещью, крути, как хочешь, она не воспротивится, не скажет и слова поперек. никто и не заметил бы, если бы он умер. да, никто и не заметил бы, если бы он убил себя, скажем, сегодня. так может… закончить это все прямо сейчас? — я тоже была такой, — пожала плечами арина. — но легче быть злой, мерзкой и грубой. идти по головам и не жалеть. — но ты не такая, — покачал головой эрик. — я только что тебя оскорбляла, а ты все еще… — она замотала головой. — у тебя ситуация запущенная. диагноз: самооценка в пизде. — да ну, — отмахнулся эрик. — просто ты так-то хорошая же, учишься, стараешься, людей просто так не бьешь. ты не мерзкая, точно нет, — он пожал плечами. — может, тебе и хочется видеть себя такой, но ты хороший человек, — «просто израненный», оставил он на языке перекатываться кислой конфетой. — ты меня почти не знаешь, — улыбнулась арина, показала острые зубы. — мне хватает и этого, — спокойно ответил эрик. — ладно, не буду тебя задерживать, иди, куда надо, — она махнула на него рукой. — удачи тебе, пиши если что-то еще узнаешь, попробую помочь, — сказал эрик, давя в себе «ты все еще можешь меня использовать». — пока, — помахала рукой арина. эрик только кивнул. подхватил рюкзак и слабое тело с лавки, отряхнул черное пальто, попытался заправить волосы за уши, но потом обратно растрепал, чтобы хотя бы немного прикрыли лицо, за которое стыдно. — эрик, — он вздрогнул. «не называйте по имени, пожалуйста, оно уже почти не мое». — ты же не убьешь себя сейчас, правда? — показалось, что затихло движение машин, ветер, разговоры вдалеке. — наверное, нет, — выдохнул он. вспомнил про отсчет дней, медленно уменьшающееся число. — не думай об этом, — бросил он через плечо и поспешил к приближающейся маршрутке. но пока что не бросаться под нее. ** у кати жизнь расписана. строго по часам: проснуться в 7, в лицей придти в 8:10, чтобы все точно успеть, отсидеть уроки, пойти к репетитору, дома — доложить матери, что все в порядке, оценки в стабильной норме, она не курит, не пьет, матом не ругается, сделать домашнее задание, лечь спать в 11. вот только все это ложь. катя просыпается в 7:20 с боем и криками матери, приходит в лицей злая, потому что ее подгоняли родители, уроки настолько скучные и бесполезные, что часто они с сеней сбегают с последнего, особенно с физкультуры, оставляя эрика с его дурацким «нет, уроки нельзя пропускать, вдруг поругают» гнить в классах в одиночку, оценки хоть и в стабильной норме, но по некоторым предметам — тройка, да и черт с ней, катя курит, пьет и ругается матом так, что уши вянут, домашнее задание без зазрения совести списывает и ложится спать в час ночи в лучшем случае. но для мамы нужно выглядеть прилежной. хотя бы отчасти. катя листала фотки в их группе и думала, что на них почти никогда нет эрика. потому что они либо гуляли втроем, либо он фотографировал, либо специально скрывался. — ну, и хуй с ним, — проворчала под нос катя, недовольно хмурясь. она не должна за него переживать, он сам виноват. у кати есть планы: закончить школу, сдать неплохо егэ, поступить в соседний город на генетику. хотела ли она этого? да черт знает, катя уже сама не понимала. мамины желания и ее давно слились в одно невнятное мессиво. оно забивалось в клетчаточные пространства, обхватывало якорными фибриллами и приживалось. медленно, но все же приживалось. потому что выбросить его уже никак не выйдет. катя скучающе пролистала пальцем ленту фотографий. она податливо прокрутилась, остановившись на октябре. в сердце закопошился маленький тигренок. заскребся, потыкался слепой мордочкой в стенки. катю воспитывали, как принцессу. не клади локти на стол, не ешь много сладкого, не позволяй людям вытирать об себя ноги, учись хорошо, читай книжки, презирай слабых. не может справиться сам — бросай. но как перестать грызть ногти от того, что бросили ее? как прекратить прокручивать в голове то самое сообщение? катя не девочка с обложки. казалось бы, уже больше года в ремиссии, но до сих пор помнит, сколько калорий в яблоке и протеиновом печенье, обхватывает пальцами запястье, убеждаясь, что соприкасаются все, смотрит на свое отражение в любых поверхностях и не прекращает сравнивать, сравнивать, сравнивать. свое тело и любое чужое. иногда ее пугало, что этот монстр, иногда приходящий в час перед рассветом, никогда навсегда не уйдет. что так будет всю жизнь. всю. жизнь. у кати до сих пор некоторая еда в голове всплывает, как «о, это мороженое я ела и рыдала, потому что мой желудок грозился разорваться, а голод не уходил». тело просило еще и еще. всего того, что было красным выведено на схемках «здорового питания» для похудения. всего, что на картинках «вот такая маленькая горстка — шесть огромных кочанов капусты!» было той самой высококалорийной едой, которую есть не положено. нужно было заливать в себя литры воды и скрежетать зубами, когда кто-то рядом ел. потому что да как они смеют. катя во снах видела себя маленькую, которая не следила, кто сколько кусков пиццы съел, а просто брала куски, пока не наестся. девочку, которая, улыбаясь, разворачивала конфету, а не искала на обороте кбжу, чтобы не превысить лимит. ребенка, который прыгал от радости, когда на новый год бабушка приносила пакеты со сладостями, а не натянуто улыбался, думая, как бы на это все не сорваться. а потом она ночью доставала пакет из шкафа, когда просыпалась от невыносимой боли в желудке, и запихивалась шоколадом, вафлями, драже с арахисом, сжимая упаковки дрожащими руками. и беззучно плакала. потому что мама как-то сказала «ты как-то много ешь, не налегай!». и сердце оборвалось куда-то. упало прямо в тарелку с макаронами. и следующие три года катя отрезала от него по крохотному кусочку, вставая на весы, как на эшафот, каждое утро. неужели та маленькая девчонка с косичкой, веснушками и выгоревшими бровями не достойна любви? неужели ей нужно постоянно лезть из кожи просто чтобы не ощущать себя такой, черт возьми, ненужной? катя вроде как в ремиссии. но как же больно от того, что жизнь уже никогда не станет такой, как в детстве. все, что осталось — пожинать плоды. опущенные почки, испорченная кожа, больной желудок. триумф воли над базовыми потребностями, да? но как-то эрик сказал: «ты достойна любви любая. мелкая, как ты говорила, в угарных розовых шортах и обгоревшими ногами. рыдающая из-за еды и смеющаяся с видео. любая, да. на самом деле главное, чтобы ты сама себя любую любила. это сложно, да и звучит как, ну, плачешь — не плачь, но это то, что я не могу сказать другими словами. люди тебя уже любят. просто пока, возможно, ты не можешь этого признать. и это не делает тебя какой-то плохой. пока ты продолжаешь бороться, ты — самый сильный человек в своей вселенной, кать». и, наверное, тогда катя пообещала себе, что как бы ни было не выносимо, она не сдастся. она обязательно будет самым сильным человеком в своей маленькой вселенной. чтобы хотя бы не быть, как он. возможно, то, что эрик бросил ее разбило бы ей сердце, если бы она когда-нибудь его любила. но слишком сложно любить человека, которого больше нет. и как бы он ни пытался скрывать все за кривой улыбкой и словами, что все хорошо, катя все же не глупая. рукава иногда скатывались к его локтям, открывая вечное мессиво вместо постоянно дрожащих рук. лицо серое и пустое, с глазами, стремящимися только закрыться. эрик оборачивался, бормотал что-то под нос, отмахивался от несуществующего чего-то, о чем всегда молчал. и где-то в глубине катя хотела спросить: что же с тобой, пожалуйста, расскажи. но ей казалось, что он справится. человек, который когда-то поднял ее неумалимо падающий дух не мог полностью сдаться. правда же? это нее ее дело. она не должна о нем думать. эрик просто драматизировал и притворялся, так же? а возможно, ей просто хотелось в это верить, потому что видеть, как твой друг приближается к точке невозврата, достаточно больно. это в человеческой природе. избегать того, что неотвратимо причинит боль. того, с чем антиноцицептивная система со своими эндогенными опиоидами справиться не сможет. поэтому сознание ставило блок, отплевывалось и игнорировало. октябрь… в октябре умер кирилл. а еще был день рождения эрика, о котором они дружно забыли, потому что он никогда особо и не упоминал. просто через неделю выдал: «а, мне кстати семнадцать. странный возраст, да? размах восемнадцатилетнего. курю с пятнадцати, а до сих пор прячусь. в целом, до совершеннолетия уже можно и не доживать». и рассмеялся. скрипуче так. будто механизмы, приводящие его тело в девижение, уже давно не справлялись со своей работой. эрик вздрагивал при имени кирилла, морщился, сжимался, словно пытаясь рассыпаться на атомы. катя и сама чувствовала это странное шипение где-то над диафрагмой. все же так противоестественно — хоронить своих одногодок. катя знала крилла плохо, только видела в списках олимпиадников, да матвей что-то рассказывал. а еще эрик как-то играл с ним в шашки. зато немного лучше знала его девушку. или уже бывшую? арина вся — колючий ком, острые колени, локти, ребра, одноразка с колой, которую они с сеней иногда стреляли у нее в раздевалке на физкультуру. катя не раз сравнивала ее с собой. и никак не могла понять: как она смогла полюбить? казалось, что арина была из тех, кто зарежет любого, кто посмеет ее тронуть. катя задумчиво открыла дверцу шкафа, выбирая, в чем завтра пойти в лицей, думая совершенно о другом. она помнила тот день почти по минутам. проснуться в 7, то есть, в 7:20, потому что проспала, приехать в лицей к 8:10, несмотря на то, что была жуткая пробка на оживленной трассе, ворчащий отец, сжимающий руль. привычная, вяло текущая рутина, которая почему-то перестала казаться такой уж раздражающей, когда она начала пытаться ее любить. в такое время в лицее еще не много людей. поэтому пройти к раздевалке можно было спокойно. и никакого кирилла там не было. но почему-то уже неотвратимо пахло кровью. будто лицей сам желтым чудовищем с пастью-дверьми пережевывал детей, завывая раненным вепрем, но продолжая переламывать кости. она тогда поднялась наверх, заняв места, а потом увидела сообщение от сени, что она летит. решила спуститься. возможно, зря. тогда она бы не натолкнулась в очереди в раздевалку на кого-то очень острого, так и не успев разглядеть в толпе, на кого. но разве человек, который постоянно смотрит на чужие тела не мог догадаться? где-то внутри катя почему-то была уверена, что это была арина. конечно, немало похожих людей, но все же тот червяк, который оценивал всех проходящих мимо людей твердил, что это точно была она. а еще катя бы не увидела эрика, прижавшегося к стене. его искаженное болью лицо, залитое кровью из носа, накапавшей и на руки. мутный взгляд, направленный вникуда, быстро вздымающуюся грудную клетку, не услышала бы его короткий, судорожный вдох. она была уверена, что он видит что-то, чего не существует. что-то явно страшное, искалеченное, болезненное и изъязвленное галлюциногенной сущностью. а потом оно осуществилось. катя увидела то, что отчаянно старалась выкинуть из памяти по сей день. подернутое смертью лицо кирилла, пришпиленного, словно бабочка за крыло, к двери с облезшей краской.