все началось с человека на каменной лестнице.

день рождения матвея тринадцатого февраля они праздновали, сидя после лицея в закутке сбоку от площадки между пролетами каменной лестницы. у них было две бутылки шампанского, пачка сигарет и четыре яблочных сидра. а еще эрика тошнило. не от того, что он пьян. просто было мерзко от себя. комом в горле собралось отвращение, желудок скручивался, как червь. мысли вяло текли одна в другую, словно членики бычьего цепня, медленно продвигающегося по кишечнику. снег лежал грязными шапками грибов, вылезших из грязи по ошибке. голые ветви деревьев криво улыбались. эрик смотрел на сигарету в своих пальцах. его затошнило еще сильнее. хотелось поднести ее к глазу. в несбывшейся обсессии опалить тонкую роговицу, запихнуть горячий кончик дальше. эрик интенсивно потряс головой. прочь, шальная мысль, хлопай крыльями где-то на задворках сознания. — что с тобой? — тихо спросил теперь совершеннолетний матвей. они подарили ему новые наушники, хотя и недорогие. потому что один из прошлых подох. — а? — эрик поднял на него взгляд. надеялся, что в глазах отразилось хоть что-то, кроме усталости. — да ничего, перхоть стряхиваю. — вот вам и снегопад, — хмыкнул матвей. эрик вымученно засмеялся. взмолился, чтобы это прозвучало естественно, но его, к счастью, заглушил громкий монолог сени. эрик просто хотел оказаться в одиночестве, в темной комнате, где от него не требовалось притворяться веселым. лечь в кровать и пролежать в кофте, под одеялом и двумя пледами желательно всю оставшуюся жизнь. сгнить, срастись плесенью со сбившейся простыней. эрику было все время холодно. не помогала ни теплая одежда, ни алкоголь, ни горячий чай. от всего, что попадало в желудок, тянуло стошнить. это не его реальность. где сеня весело кружит в танце раскрасневшуюся катю, а матвей смеется в ладонь. ужас сковал тело. кто он, кто он такой? кто эти люди? где он вообще? эрик хотел домой, так сильно хотел домой, но «дома» не существовало, пока существовал он сам. он скомканно извинился и попрощался, оправдавшись горой домашнего задания от репетитора, еще раз поздравил матвея, который посмотрел как-то настолько остро и жутко понимающе, что эрика передернуло. сеня махнула на него рукой, обронив что-то про «зануду», катя смерила взглядом с головы до ног и бросила «ну, пока, удачи». беги, придурок, у тебя это отлично получается. и обязательно с уродским «:)» в конце. эрик закрыл дверь квартиры. мамы еще не было. он привалился к темному дереву, тяжело дыша, легкие никак не могли вместить в себя нужный объем воздуха. все время было недостаточно. настолько, что закружилась голова, колени подогнулись. желудок болел так, словно эрик наелся стирального порошка, запив гелем с запахом лаванды. он холодными пальцами открыл холодильник. достал плитку шоколада, отломил полоску. но трясущаяся рука не могла преодолеть собственное сопротивление и приблизиться ко рту. челюсти будто сжало бандажом. к горлу старой подругой подступила тошнота. эрик бросил шоколад на место. его вывернуло в раковину. точнее даже не вывернуло в привычном понимании этого слова. рвотный рефлекс сработал впустую, лишь взбаламучивая органы, заставляя кашлять и сплевывать густую слюну. эрик сполз на пол безвольным мешком. дышать приходилось с трудом. казалось, что ребра разорвут кожу, если сделать неосторожное, резкое движение. боль плыла по нервам сильными волнами, резво скакала по перехватам ранвье, будто что-то хотела сказать головному мозгу. кое-как схватившись за столешницу, эрик выпрямил сухое, скрипучее тело. медленно, едва перебирая ногами побрел на балкон. забавно, что никто даже не думал о том, что от него стоило бы его запереть. мама ему верила. и, наверное, зря. при мысли о маме захотелось заплакать, как маленький ребенок, разодравший коленки об осколки разбитой кем-то бутылки. в горле булькал сдерживаемый из последних сил крик. мама, пожалуйста, послушай меня. я знаю, что тебе будет тяжело это принять. но я так устал, что единственный выход, который я вижу, — это просто умереть. мое тело такое тяжелое и чужое. мне отвратительно все, что я делаю. я не помню, когда в последний раз мне было действительно весело. я не помню, когда в последний раз я действительно хотел жить. иногда я думаю открыть рот и все-таки это сказать. но я не хочу. я устал. слушать осуждение, слушать, что я делаю людям больно своими словами. я не хочу никого мучить. я просто хочу уйти так, чтобы никто не заметил. похорони меня в сибиреязвенном скотомогильнике. я бы хотел сказать, что люблю тебя, но на самом деле я уже ничего не чувствую. я просто устал. я очень устал. балкон был незастекленный. наклоненный книзу, с ограждением, которое доставало эрику едва ли до вершины подгрудинного угла. он смотрел вниз с восьмого этажа на мокрый асфальт. сердце каждым ударом разбивало ребра, прорывало диафрагму. просто свеситься, оттолкнуться руками и полететь вниз головой. как было бы славно. эрик схватился за ограждение, немного приподнялся. левая рука подогнулась, он ударился локтем. чуть не упал. но страха не было, только легкое разочарование. пока рано. как бы ни хотелось, нужно написать егэ. 270 баллов он точно не наберет и умрет. все просто. выход слабого человека, как скажут многие. эрик бы выразился иначе: для него — это единственный выход. монстра нельзя оставить в живых, он заражает здоровые клетки и заставляет их продуцировать новые порции яда. эрик даже не помнит, когда отождествил себя с абсолютным злом. возможно, в девятом классе. да, наверное. нос искривился вместе с миром. навсегда. это симбиоз суицидальных мыслей и синдрома отличника. порочный круг, не имеющий выхода. двери в параллельный мир заперты, остались только окна. эрик не мог представить себя живым. не мог представить, как пойдет в университет, будет с одногруппниками спорить, какую же структуру они сейчас видят на трупе, как окажется на практике в больнице, с марлевым тампоном, смоченным в бетадине, в руке, заключенной в перчатку, медсестра смеялась бы с его неопытных ошибок, путаницы с баками для отходов, он бы вез каталку с подростком после операции, задавал, может, глупые вопросы. эрик не мог представить себя счастливым. не мог представить себя без мыслей о смерти. все существование сузилось, скрутилось в ком боли и разочарования. эрик умирал. с каждым днем становилось все холоднее. медленно и неотвратимо он приближался к тому самому моменту. когда уже ничто не будет иметь значения. смерть — это конец. даже не будет заставки, как в игре, типа «game over» или «you are dead». все просто и даже как-то глупо. ни завершающего саундтрэка, ни эндинга. хруст костей, тело — мешок, кладезь бактерий и червей. мысль о полном исчезновении должна, наверное, пугать. но эрик не чувствовал ничего. кирилл. можно ли сказать, что он исчез? маленькая могилка на старом кладбище. они всем классом ходили на похороны. его высокая, сутулая мать с сухими глазами, ее подернутое желтизной лицо и лимонного оттенка склеры. все ощущалось, как абсурд, будто это какая-то другая реальность, филлерный эпизод с «наши персонажи в параллельной вселенной!». эрик все еще ощущал себя безумно виноватым перед ним. как будто тем, что он хочет умереть, он предавал его. того, кто умер по ошибке, словно вместо самого эрика. он всегда оказывался виноватым. так как в этой ситуации могло быть по-другому? мысли путались в гордиев узел, завязывали петлю вокруг шеи. еще один порочный круг. вместе они складывались в отвратительную, склизскую ленту мебиуса, которая, искажаясь глитчем, завиваясь снова и снова, опутывала его тело, лишая всякой возможности двинуться. мир его бросил. или эрик его, он уже давно запутался. измотался решать это уравнение. эрик умирал. ** клещ смотрел вниз с восьмого этажа через сложенное из пальцев кольцо, приставленное к глазу. слушал чужих мечущихся воронов мыслей, будто через заглушки. в грудной клетке почему-то невыносимо тянуло, сжималось, связывалось. он поморщился и потер ладонью неприятно колющее место. где-то там должно быть его сердце. но клещ подозревал, что даже если вскрыть его, разломать ребра и протянуть руку в предвкушении схватить конусовидный орган, пальцы сомкнутся на разочаровывающей пустоте. иллюзия рассыпется, оставшись угольной пылью на ладонях. что-то резко завыло стертым из бытия именем, и клеща обожгло по глазу, которым он подглядывал в поле зрения эрика. он зашипел и попытался сморгнуть белую пелену, совсем забыв, что она до конца никогда не уйдет. зато эта боль заглушила то, что склеблось изнутри по грудной клетке. — ублюдок, — прорычал клещ, даже зная, что сейчас эрик его точно не услышит. он все еще был не готов принять то, что знает клещ. — сдохни уже поскорее, — выплюнул он, и сам подавился сказаным. горло сжало спазмом. он выглянул за дверь увешанной гирляндами коморки со швабрами, ведрами, штабелями бытовой химии, окурками на полу и ловцами снов на стенах. последние недовольно зашуршали перьями, перебираясь подальше от проглянувшей полоски холодного электрического света, текущего водопадом из длинных ламп на потолке в коридоре. университетский коридор. холодный, тускло освещенный и заканчивающийся панорамным окном. пол выстлан дешевой плиткой. стены ощетинились ручками закрытых дверей. клещ смотрел на таблички. пронумерованные учебные комнаты. комната для самостоятельной работы студентов. имена преподавателей и их величественные титулы, иначе не сказать. и «учебная комната 5». пыточная. комната, где по вечерам принимают отработки, где не спавшие по трое суток студенты плачут и винят себя, а преподаватели, ухмыляясь, ставят в листок жирный минус, где сдают экзамен и выходят с фальшивой улыбкой, чтобы, оказавшись дома, прорыдать несколько часов и от стресса проблеваться в раковину в ванной. потому что не хватило балла до пятерки. и это ярким светом микроскопа выжгло уставшие глаза. обитель тератомы. обитель той, кто никогда не сдаст так, чтобы ее это удовлетворило. клещ толкнул дверь плечом. тератома сидела в холодной аудитории. черная водолазка, белый халат, смешная плюшевая кофта с мишками. все нелепое, словно не на нее. она плакала. из пустых глазниц текла темная кровь. микроскоп впивался своим бесчувственным дулом ей прямо в оборванные зрительные нервы. — моя группа меня бросила, — прошептала она, обернувшись на клеща, застывшего у двери. если бы у нее были глаза, в них бы обрушилась вавилонская башня. — моя группа меня бросила! — взревела тератома, разрывая голосовые связки, кровь брызнула на тетрадки и учебники. тератома размашистым движением смела все с парты на пол, потратив на него последние силы. опала головой на столешницу с жутким, гулким стуком. посмешище. спина ее тряслась. было заметно, даже несмотря на покрывавшие ее несколько слоев одежды. — они выкинули меня. как будто меня никогда и не было. — а ты не пробовала хотя бы раз заговорить с ними? — жестоко проскрипел клещ, потому что никогда не мог иначе. собственное горло саднило от слов, но таким его выдумали. — я боялась, — голос тератомы звучал глухо, она говорила в дерево парты, залитое кровью. — я всегда лишняя, не такая, чужая, — она снова подняла голову, едва держащуюся на шее. вперемешку с ржавчиной из сосудов и ошметками обожженной плоти, по ее лицу текли слезы. реальные. прозрачные капли, наверняка соленые. и ужасно неправильные. — да, — уронил клещ слово, как монету в консервную банку. — ты лишняя. чужая. ты — монстр, — от своих же слов разрывало грудь изнутри, поэтому клещ непроизвольно сжал рукой кожу и мышцы, провалившись пальцами между ребер — туда, где черное сердце резало бритвой жестокости. тератома рыдала и все повторяла «бросили, бросили, бросили». монстр, состоящий из оценок, бессонных ночей, жующей мозг навязчивой идеи сделать идеально. вечно «если меня не отчислят» в ответ на «вот в следующем году…». всегда «наверное» вместо «уверена». никогда «я сдам», только с вставленным «не». потому что так проще уронить чужие ожидания. чтобы за свой возможный провал не чувствовать еще бо́льшей вины. а если вдруг что-то и получится — унизить себя в глазах у всех. просто повезло. — знаешь, — прохрипела тератома. на мгновение показалось, что на клеща воззрились светлые серые глаза с раздраженными солью слез склерами. всего на миг. на деле на него глядели темные провалы, в которых больше ничего не было. и не могло быть. — они ведь меня вырезали. как опухоль. как тератому, — сухие слова отразились от ехидных стен и врезались в барабанные перепонки бесконечными повторениями. она ревела, как младенец, которого отобрали у матери. как ребенок, разбивший нос о шершавую стену. как кошка, чьих котят замучили и передушили соседские дети. — ты самое озлобленное животное, которое я когда-либо видел, — прошептал клещ. — и это взаимно, — всхлипнула она. отдышалась. — но есть еще одно, — севшим и внезапно спокойным голосом сказала тератома. — эрик? — она кивнула. — у него больше нет сил злиться. он почти на исходе, — клещ цокнул языком. — но ты права, есть еще одно. пока он не может признать, кто. — почему ты говоришь, что эрик на исходе? — проигнорировала последнее тератома. значит, на ней тоже стоит блок. — потому что эрик умирает, — просто заключил клещ. и едва не выблевал все внутренности. никогда не думал, что это будет так тяжело сказать вслух. — я тоже хочу умереть, — прошептала она. — я так устала. но у меня завтра коллоквиум, — дрожащими руками тератома потянулась к учебникам и тетрадям, раскинувшимся на полу. — пожалуйста, прекрати, — взмолился клещ. от ее действий кости будто переламывали по одной с наслаждением садиста. — я не могу, — губы тератомы дрогнули в нежную улыбку. — ты же знаешь, как мы устроены. у тебя есть задача. а у меня завтра коллоквиум, — она поморщилась. и исправилась: — сегодня, уже сегодня. клещ потянулся вперед, упал на колени прямо перед ней, смяв некоторые страницы. схватил худые, бледные запястья. тератома склонила голову набок. смешная кофта с мишками, как тот ребенок, который мог не беспокоить никого тем, что не сходится с людьми, только если будет получать отличные оценки, если будет стараться на пределе. тогда его похвалят учителя. и возненавидят одноклассники. — разве у нас нет другого выхода? — в отчаянии зашептал клещ. — разве мы не имеем права просто жить? я не знаю, кофе пить на улице, учиться, взрослеть? — голос прерывался. — разве он не заслуживает, чтобы его выслушали? не заслуживает улыбаться, удивляться совпадениям и случайностям? он не заслуживает ничего хорошего? — ты сам знаешь ответ, — мягко сказала тератома. и словно в опровержение слезы катились по ее щекам. — никто ничего не должен заслуживать. неотчуждаемое дано по праву рождения. рано или поздно. просто эрик уже ничего не хочет, понимаешь? — поверь, я знаю это лучше всех, возможно, даже лучше него самого, — клещ отпустил ее руки. уткнулся головой в ее острые колени. — ты все еще его любишь, не так ли? — чутко спросила тератома. легко провела ладонью по его волосам. — нет… — еще, оказывается, существующее сердце едва не вывернулось из груди. — ты сейчас очень плохо соврал, оценка 2, — невесело рассмеялась тератома. — как я могу его не любить? — пробормотал клещ. все тело затряслось, будто прошитое электрическим током. — он хочет, чтобы я его ненавидел, но я… — клещ судорожно вдохнул. идти против природы трудно. — но я не могу. я ведь был ему хорошим другом, правда? тогда, когда он был маленьким, любопытным, любителем пофантазировать. я учился с ним плести венки, правда он, наверное, уже и не помнит, как это делать, мы играли в шахматы, зная далеко не все правила, я рассказывал ему о снах, он мне — о монстре под кроватью, а я говорил, что защищу от него, — клещ едва не взвыл. — а теперь я его монстр под кроватью. — ты был хорошим другом, — теретома опять погладила его по волосам. — но реальность не стала хорошим другом никому из нас. и эрик не стал. самому себе. он не научился жить с собой, — ее холодные пальцы запутались в рыжих волнистых прядях. — теперь он умирает. а все, что я могу — смотреть. а все, что я должен — помочь завершить все, — голос снова грубел. перерастал в скрежет зубов. размягчившаяся грудная клетка захлопнулась железной девой, пригвоздив сердце, как бабочку за крыло. как кирилла к старой двери. — мне жаль, — одними губами произнесла тератома. и утерла рукавом слезы. вместо них скатилась алая капля. вот, что естественно для нее. гонка, заканчивающийся кислород и захлебываться в крови. а для клеща — неизменно жестокость. его тело словно арсенал оружия для пыток. рука с браслетом со звездочками — шипастый шарик моргенштерна, череп — маска позора, кожа — медный бык. только почему выглядит так, что ранит это его самого? глаза снова были сухими. их жгло изнутри, будто в них засыпали порошок для чистки раковин с запахом лимона. как и должно быть. его ради этого выдумали. но как же, черт возьми, больно. на каждую лодыжку словно повесили по тяжелой гире. но клещ — это о превозмогании. о бремени, о боли. эрик отверг его и больше не мог контролировать. это отвратительное чувство неприкаянности мучило клеща, будто он студент-медик на практике, выпрашивающий работу у медсестер, смотрящих на него с ужасом, смешанным с насмешкой. эта жуткая паника. кажется, что должен что-то делать, но не знаешь, что конкретно, поэтому сам себя уверяешь, что ты ничтожный бездельник и пропустил мимо ушей предложение работы. грызешь ногти и губы, а глазами ищешь, ищешь, кто бы тебе дал цель. и клещу ее дали. насильно влили в желудок через трубку, разодравшую горло. дареному коню в зубы не смотрят, но это совсем не то, чего клещ хотел. эрик придумал его как друга. как того, на кого можно положиться. а потом сам же извратил. поддержка, крепкое плечо, чтобы эрик не струсил и убил себя. клещу хотелось распотрошить себе живот. он же не хотел, не хотел. не хотел из раза в раз говорить тератоме, что она не сдаст. не хотел ухмыляться, показывать желтоватые острые зубы, как у лисы в засаде, не хотел прикреплять тело эрика в свой список трофеев. но не мог иначе. — тебе надо туда, — тератома выделила голосом последнее слово. клещ вздрогнул. и тут же обмяк. действительно надо. — уходи, у меня завтра коллоквиум, — почти прорычала тератома. время было на исходе. — сегодня, уже сегодня, — она схватилась нетвердой рукой за тубус микроскопа. — ты не сдашь, — пожал плечами клещ. и показал в жутком оскале кривоватые желтые зубы, зазвенев браслетом со звездочками. почти не больно. — прочь, — заклокотало у нее в горле. голос утратил всю недавнюю мягкость. тератома снова становилась акулой, которая царапала даже не специально плакоидной чешуей, если провести не в том направлении. клещ намеренно так сделал. порезал свою руку почти до кости. он закрыл дверь, провожаемый истошным криком тератомы. к его удивлению, ему снова становилось гомерически смешно. как на пире во время чумы. тошнило, болело все тело, но губы словно сами тянулись в ухмылку. а может, так он пытался защититься от грядущего. от того, что ему придется сделать там. клещ остановился напротив двери, рядом с которой не было пафосной таблички. только стикер с мисой из «тетради смерти» на дешевом дсп, обклеенном пленкой с имитацией под дерево. пахло гниющими яблоками и морем. клещ сосредоточился. медленно закрыл глаза. чтобы целенаправленно попасть туда, нужно полностью утратить жалость, попрощаться с сочувствием, отринуть человечность. принять свою настоящую сущность. клещ чувствовал, как пальцы болезненно вытягивались. выламывались в сочленениях фаланг. челюсть скрипуче распахнулась, разваливаясь в височно-нижнечелюстном суставе, удерживаемая от полного падения только несколькими из надподъязычных мышц и связками. от краев верхней губы отошли острые хелицеры. волосы отрастали мучительно, завиваясь теперь до поясницы. ребра крошили органы в кашу, от них отрастали шипы и с передней, и с задней поверхности, остистые отростки позвонков жутко удлиннялись, разрывали кожу и ткань рубашки, трещали отвратительно громко и немного влажно от шипящей на них крови. ноги тоже растянуло в длину, выступили вены, оплетающие кости. от внутренних углов обеих лопаток с острой болью назад вырвалось по длинному, плоскому, как лезвие ножниц, изогнутому вниз отростку. клещ попытался вскрикнуть, но из горла вырвался только почти животный скулеж. по окружности головы ощетинился венец из кривых шипов, распустившихся, словно смертоносные цветы, прямо из костей черепа. третий глаз открылся. не притворяться человеком все равно больно. клещу всегда больно. но хотя бы позорная вина закупорилась в двустворчатой ракушке, повисшей на шнурке на шее. — прости меня, эрик, — взвыл он, прежде чем, почти неестественно откинув руку назад, выхватил из сгустившейся материи револьвер. хищный, как хоботок иксодового клеща, покрытый зубчиками. спина прямо не держалась, поэтому высокое, фантасмагорически вытянутое тело согнулось в дугу, опасно показавшую каждый шип позвонков, взвившиеся плоские, острые на концах отростки от лопаток. пальцы рук касались пола, револьвер дулом, на котором тоже скалились металлические зубчики, скреб плитку, волосы свисали слипшимися от крови длинными сосульками. пора идти. нечего тянуть. и нечего ждать. клещ дернул дверь на себя. на него подул сильный, разрывающий кожу ветер. но через силу он скрипуче шагнул вперед. кости терлись друг о друга с отвратительным звуком, будто их пилили при ампутации. еще зеленые колосья ржи гнулись прямо к земле. клещ переступил порог. дверь захлопнулась и исчезла. стрельбище. так в голове он называл это место. эрик стоял между колосьев бездушным чучелом. немного кренился в сторону из-за сильного ветра. худое тело в огромной белой футболке и спортивных штанах. услышав тяжелые шаги, он обернулся. осунувшееся лицо, глаза, которые трудно держать открытыми, треплемые ветром русые волосы. на руках воспалившиеся полосы. — привет, клещ, — слабо сказал он. — ты знаешь, — голос прозвучал низким, утробным рычанием. — зачем я здесь, — чучело слабо улыбнулось. — дай мне руку, — свистящий ветер едва не заглушил мягкие слова. клещ безропотно протянул вытянутую конечность, виноградные лозы вен вздулись, ощетинились петехиями. эрик, точнее его копия, набитая той же соломой, слегка улыбнулся, обхватил холодными пальцами его запястье. приставил шипастое дуло к своей груди. клещу через живую плоть револьвера передалось чужое скачущее сердцебиение. — вот видишь, все хорошо, — продолжил эрик. — просто нажми на курок. и все закончится. — ты боишься, — проскрипел клещ. — не я, — эрик снова улыбнулся. — ты, — черты лица ожесточились, болезненно обострились. темные глаза, белки, подернутые красным, тяжелая, осязаемая печаль. она взвилась темной лапой, потянувшись навстречу оскалившемуся револьверу. клещ вздрогнул и нажал на курок. почти случайно, почти нехотя. выстрел приглушила чужая соломенная плоть. пуля пролетела насквозь, оставив в сердце жалобно сжимающуюся дыру с осколками ребер. пульсируя, она почти с иррациональным шоком выбрасывала из разгерметизованной камеры кровь. та выходила толчками, окрашивая собой футоболку. клещ зачарованно смотрел, как алыми брызгами запачкало его собственную руку, до сих пор сжимающую револьвер, как затапливало белую ткань, как пошатнулось тело эрика. чучело дернуло уголком губ. эрик осел на колени, клещ упал вместе с ним. почти с сожалением. почти в отрицании того, что сделал. тоска распласталась среди незрелых колосьев, плыла кровавым пятном. голова эрика тяжелым грузом опустилась на колени клеща. будто бы разломала хрупкие кости. она лежала боком, почти не живая, почти ненастоящая, соломенная. — все хорошо, — едва-слышно, дрожаще прозвучал голос эрика. — я сам… — колени окатывали волны крови. будто даже успокаивающе шумели. клещ судорожно втянул носом воздух. даже пахнет морем. и железом. — я сам заставил тебя, — одними губами прошептал эрик. клещ несмело погладил его по волосам. изъязвленная рука запуталась в жестких прядях. длинные пальцы как могли мягко коснулись век и прикрыли стеклянные, остановившиеся шарики глаз. но в окровавленной руке остался только пухлый цветок белой хризантемы. тело эрика рассыпалось, кануло в ничто. ускользнуло, оставив после себя только скорбь. но клещ тяжело поднялся на ноги. снова взглянул на собственные покрытые кровью руки. из горла вырвался жалкий, скулящий звук. дребезгом колокольчика разбрелся по полю, зашуршал во ржи. клещ прокрутил барабан револьвера. и тогда раздался голос. — ты? — злой, отчаянный, почти кричащий. клещ медленно развернулся. в нескольких шагах от него стоял мальчишка в черном худи. очки в тонкой прямоугольной оправе, русые волосы, почти достающие до плеч, дурацкий прыщ на переносице. девятый класс. верно. клещ пытался его придушить. — умри, — прошипел пятнадцатилетний эрик. и с несвойственной ему скоростью рванул вперед, выбрасывая вперед руку с перочиным ножиком. клещ едва успел увернуться. лезвие немного задело ребра. — медленно, — прорычал клещ, хватая эрика за плечо. тот дернулся, отскочил в сторону. клещ, пригнувшись, ушел от неуклюжего взмаха руки с ножом, локтем ударил эрика в грудину. у него сбилось дыхание. — ты все такой же слабак, — вылилось прямо из гортани. и тут где-то в области эпигастрия ощутилось инородное тело. с мерзким, всхлипывающим звуком вышло. нож за собой потянул черную кровь. — а ты все такой же тупой, — прошептал эрик. темные глаза горели лихорадочным огнем. ломанная улыбка расползлась по лицу. у клеща закружилась голова, схватив эрика за шею свободной от револьвера рукой, он качнулся назад, утягивая не успевшего отреагировать противника за собой. шипы и отростки от лопаток погрузились в землю легко, как в стекловату. эрик повалился на него, дезориентированный падением. клещ приставил револьвер к его виску. и, пока эрик не успел отдернуться и вывернуться, выстрелил. только глаза за стеклами съехавших очков расширились от смеси мимолетного страха, боли и где-то в глубине зрачков — болезненного восторга. рука клеща бессильно упала. рожь мягко зашуршала, успокаивая мечущееся в груди сердце. из раны на животе густая кровь лениво вытекала и скатывалась к бокам, зависая там каплями, пропитывая рубашку, кормила землю. голова эрика упала клещу на грудь, больно ударив лбом. но тяжесть почти мгновенно сменилась ощущением бесконечной пустоты. ладонь, до этого продолжавшая удерживать эрика за шею, сомкнулась на стебле аконита. — ты ошибка, эрик. клещ свернулся калачиком на земле. кости ломало, болью отдавалась свежая рана, но больше всего сдавливало внутри грудной клетки. прутья-ребра, покрытые шипами, как дуло револьвера, утыкали легкие, грудной проток, часть аорты, прошили все камеры сердца. тело разваливалось. пошатываясь, клещ снова встал. и только тогда понял, что плоские отростки от лопаток остались в земле. из-под смятых незрелых колосьев торчало лишь два коротких костяных напоминания. остальная длина покоилась внутри плоти темной почвы между корнями. — клещ? — несмело прозвучал детский голос. нет. нет-нет-нет, пожалуйста, не надо. клещу хотелось взвыть, убежать, никогда не разворачиваться на этот неокрепший голос. — это же ты! — небольшая ладошка схватила его за руку и немного дернула. все тело отозвалось на это движение, качнулось в сторону. — почему ты молчишь? — голосовые связки растаскивало по волокнам, каждое из них хотело закричать, прогнать его. чтобы бежал и не оглядывался, становился взрослее с каждым прожитым днем, не цеплялся за прошлое, старался, учился. был счастливее, чем то, что из него выросло. — давай сыграем в игру? — почти прошептал клещ, мягко сжимая чужую ладошку в своей. — я не маленький, — обиженно протянул эрик. ему лет шесть, но он всегда пытался быть взрослее, чем является. — просто закрой глаза, хорошо? я буду говорить, а ты просто повторяй. — какая-то странная игра, — нахмурился маленький эрик. но все же закрыл глаза. клещ опустился на колени перед ним. перед ребенком, которому было так больно от одиночества, что его спасением стало существо, вырожденное из его собственной головы. перед ребенком, который никогда не хотел быть обузой, крутиться под ногами, мешать. перед взрослым ребенком, который никогда не станет по-настоящему взрослым. — привет, меня зовут эрик, — тихо начал клещ, доставая из памяти червивые слова. длинные рыжие волосы волнами стекали почти до земли. колосья ржи мягко шелестели. — привет, меня зовут эрик, — неуверенно начал эрик. — это глупо! — я хочу, чтобы у меня появился друг, — голос клеща дрогнул на последнем слове. — я хочу, чтобы у меня появился друг. — чтобы он был умным, добрым и интересным, — по лицу клеща покатились слезы. он не соответствовал ни одному из трех критериев. — чтобы он был умным, добрым и интересным, — быстро повторил маленький эрик. — ты и есть такой! мне тебя достаточно, — клещ в ответ на это тихо всхлипнул. — чтобы ему нравилось читать книги, — дрожала каждая буква. почти отвалившаяся нижняя челюсть дернулась, пытаясь закрыть рот. — чтобы ему нравилось читать книги. — чтобы он не говорил, что бальные танцы не для мальчиков. — они все не понимают! — надулся маленький эрик. клещ сквозь слезы улыбнулся. тяжелой рукой, будто с привязанным якорем, поднял револьвер, проворачивая барабан. напитавшись крови, он отрастил тонкие ржавые щупальца, оплетшие руку клеща браслетом со звездочками. — и чтобы он был реальным, — прошептал клещ. — что? — маленький эрик открыл глаза. — прости меня, эрик, — клещ выстрелил ему в грудь. отдачей плечо больно увело назад. но он даже не заметил. детские глаза, темные и влажно блестящие, как две бусины, испуганно расширились в неверии. что единственный друг снова его предал. в руке клеща остался только бутон белой лилии. и кровь, выплеснувшаяся из несуразно огромной раны на чужой груди. клещ закрыл лицо руками, пытаясь утереть слезы, текущие непрерывным потоком из давно иссохших глаз. третий болезненно завертелся, пытаясь вернуть контроль, пытаясь возродить злую жестокость. пальцы столкнулись шипами венца. клещ в ярости взвыл, схватился за отросток на виске, с силой потянул вниз. затрещали кости, отросток отколося неровно, топорщились балки. клещ схватился за шип около второго виска, зарычал, как озлобленное животное, с треском выкорчевал его. теперь на руках хотя бы его собственная темная кровь. — что ты наделал… — тихо прозвучал голос. клещ загнанно обернулся, не вставая с колен. клещ смотрел в лицо матери. осунувшееся, с темными синякими под глазами. она слишком много работает. а еще видит, как день за днем умирает ее ребенок. и слезы потекли по щекам, заструились робкими ручейками, опадая с линии челюсти крупными каплями. а еще она направила на него пистолет. — мама, — прошептал он. хотя она и не его мать вовсе. он соткан из переживаний и жестокости. первородной, чистой, горячей ненависти, рыжими волнами отросшей из волосяных фолликулов. — пожалуйста, не стреляй в меня, мама, — он выблевывал слова, пережеванные и солянокислые, расплавленные сдерживаемым криком. она никогда не была его матерью. но бесконечно добрые, печальные глаза, в которых виниловой пластинкой радужной оболочки пело небо, смотрели на него с истинно родительским укором, с материнской нежностью, с мягкой, укутывающей замерзшего ребенка в пушистое одеяло с рыбками, заботой. смотрели так, что все новые струйки истекали из слезного озерца. мама. мама, чьего сына он обязательно скоро убъет. — что же ты наделал, — снова повторила она. рука с пистолетом дрожала, она не могла его направить. даже на убийцу. он щелкнул барабаном револьвера. — пожалуйста, не стреляй, — снова повторил клещ. хотя уже сам не понимал, хотел бы, чтобы она его убила. — я не могу, — ее сухие губы едва шевельнулись, но голос запрыгал по колосьям, распадаясь на обертона. — ты тоже часть моего сына. — он меня ненавидит. — он себя ненавидит, — мама, будто сама шокированная тем, что сказала, уронила руку с пистолетом, тот тоже выпал из ослабевших пальцев, темная почва сожрала его. — это моя вина? — спросила она у клеща. в голосе чувствовалась сквозная дыра, прорастающая в ее грудь. — нет, — ответил клещ. на этот раз он не врал. он точно знал. — это наша с ним вина. и мы умрем с ней. — что я могу сделать? как его спасти? — мама подошла на шаг ближе. наклонилась, взяла его руку со сжатым револьвером. рассмотрела вздутые вены, некоторые из которых лопнули, оставшись под кожей фиолетовым космосом. — никак, мам, — несчастно сказал клещ. и нажал на курок почти в пустоту. но пуля будто сама нашла цель, врезалась в тело под реберную дугу, прошив диафрагму и забравшись наверх. — если бы ты знала, как мне жаль. если бы ты знала, как ему жаль. но он не может так с тобой поступить, — судорожно залепетал клещ, наблюдая, как завалилось мамино тело. — я не хотел, я не хотел, правда, но я должен, мы должны умереть, у нас нет другой цели, мы не существуем, — слова скакали, как загнанные хищником зайцы. но хищника никогда не существовало. вся реальность обозлилась, отрастила зубы и сильные лапы, гоняясь за тощим разумом, не способным сохранить себя самого. — я не хотел… я не хотел появляться, — от маминого тела остался цветок первоцвета. опустошенный, клещ поднялся с земли. в очередной раз провернул барабан. приставил к собственному виску из которого торчали обломки шипа. он не умрет. не сейчас. но чтобы выйти, нужно было решиться. в очередной раз решиться убить. чтобы в конце концов не струсить. ничего страшного. все, как должно быть. третий глаз медленно прикрывался, зарастая кожей. слезы на щеках высохли, стягивая кожу. надо переставать думать. запереть глупые эмоции в шипованной грудной клетке, пришпилииь их к ребрам, как бабочек за крылья. как кирилла к двери. нейтрино мягко вышагнул откуда-то из-за спины. как по приказу. — это ты виноват, — спокойно сказал клещ. — это ты убиваешь себя. я здесь ни при чем, — парировал нейтрино. сейчас они были до отвратительного похожи. с отросшими волосами, голосами, льющимися из голосовых связок, окровавленными челюстями. — если бы не ты, мне не пришлось бы даже думать, — хмыкнул клещ. — мы бы уже умерли. — странно думать, что своей смертью я дал вам шанс, — нейтрино наклонил голову вбок. — это мерзко. мы с ним мерзкие, привыкни, — разбито рассмеялся клещ. — я так не думаю, — тихо ответил нейтрино. — не вы же меня убили. — только не говори ему это, — попросил клещ. — пока не говори. — разве я не заслуживаю справедливости? — нейтрино показал на свою раскроенную шею. — если он узнает, он умрет, — голос клеща заметался по тональностям. — немного. просто дай ему., — он сглотнул, — попрощаться… — просто я хочу исчезнуть, — нейтрино улыбнулся как мог, приоткрыв пилу зубов. — ты же помнишь? — клещ пристыженно молчал. — ты видел, как она ушла. — плохо, я не уверен, — он покачал головой, упершись виском в дуло револьвера. — а ты не можешь ни подтвердить, ни опровергнуть, ты умер! — огрызнулся клещ. — помоги мне. — я убийца, а не спаситель. я монстр, нейтрино, — клещ серьезно воззрился на него. — я хочу помочь, он тоже хочет, поверь. но ты уже умер, а он еще не до конца. — ты все еще любишь его, да? — спросил нейтрино. он понимал. конечно, понимал. и определенно знал ответ. — я скажу ему, когда он будет готов, когда он не будет блокировать меня, — ушел от ответа клещ. — обязательно. если ты можешь поверить словам такого, как я. — возможно, только твоим и могу, — нейтрино обхватил себя руками. — знаешь, при жизни я доверял волку в шкуре зайца. так что ты не такой уж плохой вариант. — мне пора, — действительно пора. ему еще рыть могилы и устанавливать надгробия, класть цветы на свои места. — а для кого последняя пуля? их же шесть, — поинтересовался нейтрино. — для эрика. для настоящего эрика. раздался выстрел.