Учительница и королевский трутень

      Доктора для Ларисы Ивановны специально вызвали русскоязычного. Профессор Аристарх Аристархович Преображенский не практиковал, но по просьбе господина Ихолайнена приехал. И очень впечатлил Ларису не только именем, но и душистой, надвое расчёсанной седой бородой, гвардейской выправкой и архаичным лексиконом. Оказался говоруном, и, отслеживая, как одна медсестра капельницу пациентке ставит, а другая данные в голокарту заносит, рассказывал:        — Предок мой, полковник белогвардейский, от революции этой вашей в Финляндию сбежал, там обжился, укоренился — а язык не забыл и детям завещал не забывать. Вот, сохранили, — и выпрямился, гордым гусём свысока посмотрев на Ларису Ивановну, а потом отвёл взгляд и вздохнул: — Время прошло, так и сюда перебраться пришлось — дед мой решил, что, раз его деду социализм не понравился, так и ему, тае, не нужен. Вместе деды наши, мой и господина Ихолайнена, здесь начинали. Жизнь-то, она да…       Вздохнул ещё и уже деловитее спросил:       — Вот и вас, я полагаю, помяло в последнее время, так? Потому что анализы на всевозможные отравления ничего не выявили. Реакция не физиологическая, стало быть — психиатрия. Что с вами случилось?       Лариса рассказала.       Доктор, выслушав и пожевав губами, высказался:       — Травматическое пищевое расстройство. А что вы хотели, голубушка? Столько пережить, и вместо того, чтобы в больничку лечь да подлечиться, по балам с принцами разгуливаете!       Лариса Ивановна, лежащая в медицинском ложементе и с неудовольствием глядящая на иглу капельницы, торчащую в сгибе локтя, и Альдо, глядящий на Ларису Ивановну — оба с удивлением вскинулись на доктора и в один голос спросили:       — С какими принцами?!       Аристарх Аристархович, очень внимательно посмотрев на обоих, ещё пожевал губами и уклончиво сообщил:       — Да это я так, образно выражаясь, — помолчал и солидно добавил: — Фигура речи.       «Любопытно как люди раньше разговаривали. Это ведь в неприкосновенности почти сохранившаяся языковая норма года так тысяча девятьсот двадцатого. Внутри одной семьи, без развития, присущего живому языку. Сохранили, как мороженую клубнику. Да, любопытно, даже смыслы не все понимаю. Стало быть, идиоматика того времени внятна уже только специалисту», — Лариса смотрела на доктора, чуть улыбаясь, пытливо и с симпатией, но он почему-то разговор о фигурах речи не продолжал, а вполне отчётливо безо всяких идиом проговаривал (медсестра тарахтела кнопками, записывая) схему лечения.       — Первое время капельницы, самое то, лучше всех этих новомодных самовсасывающихся растворов. Подержим вас на глюкозке да жировых эмульсиях. Витамины с микроэлементами попытайтесь принимать перорально, — доктор откуда-то вытащил допотопный блокнот и скрипел ручкой, видно, считал, что такие записи лучше голокарты, — если не выйдет, то и их внутривенно пропишу. Месяца два продержитесь, а там и полегчает, если лечением пренебрегать не станете. К психиатру хорошему я вас назавтра записал. Мы с Ароном Зигмундовичем вместе учились, он отличный специалист. И к эндокринологу, госпоже Гаг.       Лариса застенчиво сказала:       — Я бы хотела похудеть.       Аристарх Аристархович подобрался, как кот, ступающий по тоненькому льду:       — Тут надо быть предельно осторожной, голубушка Лариса Ивановна, предельно… впрочем, если будете себя неплохо чувствовать, то умеренные нагрузки полезны — бассейн, прогулки. Хорошо, что с употреблением напитков у вас проблем нет. Если почувствуете во время нагрузок головокружение, слабость — сразу горячий сладкий чай… вообще пейте больше. И не шампанское, — тут он посмотрел с укоризной.       «Наверное, на вчерашнем концерте меня видел. Люди ужас какие глазастые», — Лариса вздохнула и про себя порадовалась, что хотя бы Ксении Никифоровны рядом нет.       Собралась с духом и спросила:       — А медикаментозно?       Аристарх Аристархович обомлел:       — Зачем?!       — Для здоровья.       — Медикаментозный сброс веса здоровья только убавит.       Лариса помялась, покраснела и всё-таки сказала:       — Чтобы лучше выглядеть.       Доктор резко вдохнул, потемнел за секунду и загромыхал, как летняя гроза:       — Нет, нет, и нет! Водно-солевой дисбаланс, к которому прилагаются мешки под глазами, никого не красит! А сейчас вы цветёте, как роза. Нет, никаких медикаментов!!! — и буркнул неохотно: — Внешний вид, голубушка, ваша последняя проблема.       Лариса вздохнула:       — На фоне остальных?       — В принципе!       Посмотрела в ответ с обидой, не поверив. Аристарх Аристархович мягко сказал:       — Лариса Ивановна, раз вы мне не верите, спросите у спутника своего, — и, оборачиваясь к господину Кастелуччи: — Что вы думаете по этому поводу?       Пока господин Кастелуччи разливался на тему божественной Ларисиной красы, сама Лариса зло смотрела на доктора, жалея, что подняла тему.       «Альдо дипломат, поэтому наврать может с три короба, так, что поверишь. А человеческая внешность ему всё равно. Он, считай, таракан. Может, даже бесполый».       Придя вдруг в плохое настроение, угрюмо, не скрываясь, резюмировала:       — Это вы как врач сейчас со мной работаете.       Тут же сама себя застеснялась — вот, человек действительно работает, а она…       — Голубушка, — от проникновенности в голосе Аристарха Аристарховича Ларисе ещё неудобнее стало, — как врач, я не должен вовсе тему веса поднимать в разговоре с травмированным, а если сам пациент спросил, то её следует замять. Тут не удержался, простите мой непрофессионализм, все мы человеки… — задумчиво посмотрел на Альдо, но продолжил:       — Удивился я просто. Вы об этом с психиатром поговорите завтра обязательно. Я же вам советую, кроме лечения, развеяться. Будьте просто счастливой, поменьше печальтесь. Молодость на то и дана, чтобы срывать цветы удовольствия. Я бы и сам, — тут Аристрах Аристархович приосанился, а у Ларисы челюсть отвисла, — но этика, врачебная этика! Вы ведь, голубушка, северная весна, фламандская Ева! Понимаю, что после таких приключений, скорее всего, о мужчинах думаете плохо, и всё-таки — заведите одного-двух любовников. Лучше двух. Чтобы, значит, — и тут он запел тихим баском, поводя плечом и огненно взглядывая на Ларису Ивановну:       — «От Севильи до Гренады       В тихом сумраке ночей       Раздаются серенады,       Раздаётся стук мечей», — напевшись, добавил внушительно:       — От Севильи до Гренады, да. Серенады и стук мечей, а не вот это вот всё. Непременно заведите. На пользу пойдёт. Вам. И никакого медикаментозного похудения! Засим отдыхайте, голубушка. Через четыре часа вернусь проверю, как вы. Господин Кастеллуччи, позвольте откланяться.       Лариса удивилась, что, вроде бы такой почтительный изначально, Альдо сухо невыразительно кивнул в ответ и тут же отвернулся. Впрочем, профессор не заметил и вышел, продолжая напевать:       — «Много крови, много песен       Для прелестных льется дам —       Я же той, кто всех прелестней…», — дальше неразборчиво было.       Лариса тихо тряслась от смеха, сдерживась, боясь, что игла из руки выпадет. Такого восхитительного шутника она ещё не видела и заподозрила, что пациенты у Аристарха Аристарховича должны выздоравливать с лёту, от одного веселья.       «Странно, что Альдо невесел, ну да, может, ему человеческие шутки не так и внятны. Или злится, что не поел вовремя, кто их, инсектов, знает, какой там обмен веществ», — подумала так, а вслух сказать постаралась потактичнее:       — Господин Кастелуччи, меня тут вроде как кормят, и это всё, доктор сказал, часа на четыре. Вам, полагаю, стоит пойти позавтракать, как собирались. Сожалею, что из-за меня пришлось…       Осеклась, удручённо покосившись на капельницу — медсестра как раз подошла и начала менять флакон на штативе.       Это для похудания Аристарх Аристархович Ларисе ничего не назначил, а для потолстения очень даже, и нужно было ждать, пока прокапает второй флакон глюкозы, а следом было что-то ещё полезное и большой непрозрачный пакет с жировым раствором.       Штатив позвякивал, запах медикаментов навевал лёгкую тревожность, но от него хотя бы не тошнило. И приятно было думать, что вот, в цивилизации находишься, лечат — а не пиявки, духота джунглей, всяческая грязь и перспектива съедения.       Медсестра закончила с капельницей, прикрыла пациентку пледом, заботливо подоткнув его, и вернулась к терминалу. Уткнувшись в него, с оттенком суровости что-то сказала. Лариса встрепенулась, думая, что к ней обращаются, а она не понимает, но услышала смиренный ответ Кастелуччи — он, оказывается, не ушёл, а тихо сидел в кресле. Медсестра ещё что-то сказала, настаивая, и получила ещё более смиренный, с увещевающими интонациями, ответ. Похоже, он её устроил — неопределённо согласно помычав, дама завершила беседу и перестала обращать на Альдо внимание.       Ларисе стало интересно, и, помолчав, она спросила:       — О чём вы говорили?       — Предполагалось, что я уйду и не буду тревожить вас. Я указал на тот факт, что, если понадобится перевод, мне лучше быть рядом.       — Да, но… — она таки хотела услать Альдо поесть, но он перебил:       — Не надо разговаривать. Отдыхайте.       Лариса, недовольно повозившись, не нашла, что возразить. Да и не хотелось — язык заплетался, веки отяжелели. Стало тепло и уютно, сталь перестала холодить руку, зуд от иглы стих и Лариса задремала.       Проснулась посвежевшая. Дёрнулась было — Альдо придержал:       — Осторожнее, Лариса Ивановна. Игла.       Лариса подняла глаза — пакет с жировым раствором был полон наполовину, медсестра тихонько сидела за терминалом. Повздыхала и ещё повозилась, думая, что снова заснёт. Полежала. Не спалось.       Посмотрела на Альдо — тот сидел очень спокойно, в статичной позе, глядя в пустоту.       «Вот теперь смотрю и вижу, а раньше не видела. Это спокойствие нечеловеческое. Богомол так на травинке сидит».       Поёжилась, неуютно стало, а инсект ещё, как мысли услышал, поинтересовался:       — О чём думаете, Лариса Ивановна? — и тут же слегка поменял позу, расслабился, голову повернул и заулыбался.       «Он ведь так поворачивается потому, что улыбка его в этом ракурсе лучше смотрится».       Стало ещё неуютнее. Надо было что-то ответить, и она бездумно спросила:       — Альдо, вы знаете все земные языки?       Он молчал, опустив глаза.       «Похоже, что да, а откуда? Нормальный человек больше двух-трёх знать не может. Если больше — значит, личность крайне нестандартная. Мягко говоря. А этот легко перескакивает с русского на какой-то там допотопный конголезский диалект, потом на тайваньский… по-английски и по-фински тоже при мне говорил. Это ведь только господь апостолам дал знание языков земных», — и уже в мысли этой было кощунство и ещё что-то, очень неприятное, с трудом осознаваемое.       — Кто вы, Альдо?       Господин Кастелуччи помолчал и тяжело ответил:       — Лариса Ивановна, вы наконец дозрели задать этот вопрос, но не готовы пока услышать ответ. Я расскажу позже, не сейчас. Вы нездоровы, вам нужен покой и положительные эмоции, и я хотел сначала познакомиться поближе, достичь тёплых взаимоотношений… это возможно, я считаю. Находите же вы общий язык с принципиально иными существами, — брови Ларисы поползли вверх, она начала судорожно перебирать в уме, кто ещё из окружающих может оказаться иным, но Альдо закончил, — с котом, например. Вы испытываете к нему тёплые чувства, тактильно взаимодействуете… я постарался сегодня утром воспроизвести это.       Лариса Ивановна смотрела потрясённо, и он пояснил:       — Вы рассказывали, что он будит вас, кладя лапу на нос. Я счёл, что это тактильное ощущение можно заменить цветком. Ваш культурный код предполагает на цветы почти такую же положительную реакцию, как на кошек.       Лариса истово возблагодарила господа, что логичный господин Кастелуччи не стал класть свою ногу и не стал кота искать, а пуще того — что не додумался лапу кошачью отдельно от кота притащить. В сущности, что мешало сознанию инсекта вывернуться именно так?       Улыбаясь с симпатией (не забыв повернуться при этом в выгодном ракурсе), Кастелуччи продолжал бархатным, располагающим голосом, очень рассудительным тоном:       — Потом мы вместе пошли на завтрак… я сожалею, что ваша болезнь не позволила нам продолжить акт налаживания взаимодействия, но Лариса Ивановна, поверьте, я весьма серьёзно отношусь к человеческим ритуалам.       Лариса старалась слушать вежливо, с улыбкой, и сдерживала матерные конструкции, самозародившиеся в мозгу и просящиеся наружу. Но неприятно удивлялась, что в принципе способна такое думать.       Господин Кастелуччи вальяжно положил ногу на ногу, улыбнулся ещё лучезарнее — и вдруг окаменел лицом. Лариса струхнула, но несколько секунд спустя поняла, что инсект не собрался внезапно её съесть, и неодобрительное выражение лица относится к происходящему в коридоре. Там ругались, и, судя по нарастанию звука, ругань приближалась.