Учительница и королевский трутень

      Гиганда сама по себе развитой планетой не считалась, на ней феодальные войны закончились совсем недавно — и благодаря посредничеству Галактической Федерации. Принёсшей сюда строй, который тот же Кипарисов, не стесняясь, с презрительной ухмылкой называл «псевдодемократией». Другой вопрос, что местный император, спешно переименованный в президента (даже выборы проводили, на которых он победительно выиграл), оказался не промах, и, радостно приняв инопланетные прогрессивные технологии, прочий гарнир ухитрился, так сказать, отодвинуть на край тарелки. Не дав выкачивать ресурсы, как это обычно со свежевступившими в Федерацию планетами происходило. И по этому поводу Земля с Гигандой активно братались и строили совместные козни.       В гравицапу с Ларисой Ивановной загрузили, кроме водителя, ещё двух хлыщей, и один из них, представившийся «просто Андреем» любезно тарахтел всю дорогу, рассказывая о достопримечательностях:       — Туризм здесь развит, ну и картинка для туристов, следовательно, имеется. Вот мы сейчас по парадному проспекту движемся. Обратите внимание, в культуре Гиганды сакральным животным считается пандехтерис, и в архитектуре это отражено — массивные здания со шпилем, смещённым вправо либо влево. Шпиль символизирует рог животного и связь с небом одновременно.       Про пандехтерисов Лариса Ивановна знала хорошо — «Грани Вселенной» были её любимой передачей, а там, в свою очередь, любили сюжеты о чудовищах, и предельно агрессивный, не знающий страха колоссальный шерстистый носорог с Гиганды был звездой многих выпусков. На Гиганду и ездили-то с целью посещения заповедников и любования на жизнь роскошного эндемика в естественной среде обитания, на фоне сиреневых гор и голубых закатов.       — Мы вас, Лариса Ивановна, сейчас в гранд-отель «Херттониеми Плаза» отвезём. Господин Кастелуччи чуть позже туда заселится, — из обмолвки Лариса сделала вывод, что Альдо попал в цепкие руки земной дипломатии и выпустят его нескоро. Сопровождающий продолжал: — Вам будет удобно, это лучший столичный отель, к тому же специализирующийся на антропоидах.       Ларисе Ивановне подумалось, что отель, наверное, лучше дипмиссии, но ещё лучше всё-таки домой вернуться или хотя бы с мамой связаться. Межпланетной связи для простых людей не существовало — сложно и дорого. В основном, писали сообщения и отправляли на сервер специальный. Оттуда уже их пересылали пакетами, и это было небыстро. Несмело спросила:       — Сергей Викторович говорил, что связь с мамой организует? — на что просто Андрей заверил, что сразу же, как только будет возможно. И повернулся ко второму хлыщу, тихо сидевшему с чемоданчиком в руках:       — Так, Вано?       Вано улыбнулся во все тридцать два зуба:       — Канешна, дарагая Лариса Ивановна! Мамэнтом организуэм! — и на чемоданчик с нежностью посмотрел.       «Херттониеми» стоял аккурат напротив императорского (ныне президентского) Дворца Приёмов — с другой стороны площади.       «Неудивительно, что здесь дипломаты селятся», — Лариса Ивановна оглядывала угрюмую тушу дворца, ввинчивающегося в посеревшие небеса непривычным для глаза землянина левосторонним шпилем, строгий узор из розовой и серой каменной плитки, на которую падали первые капли дождя и светлое, обманчиво незамысловатое здание гранд-отеля.       Просто Андрей разливался:       — «Хирттониеми» основан выходцами из Финляндии, и сдержанность в оформлении отражает финские архитектурные традиции.       «Шпиль, тем не менее, присобачить не забыли», — из левого крыла здания торчал шпиль — пониже, однако, чем у дворца.       Не меньше, а может, и больше, чем все злоключения, вместе взятые, её поразило то, что случилось следом.       Холодноватость архитектуры и дизайна страшно диссонировала с круглой красной, безмерно счастливой рожей встречающего. Он стоял под раскрытым зонтом, а второй, тоже раскрытый, предупредительно держал наготове.       Андрей ловко выскочил из гравицапы и открыл пассажирскую дверь. Лариса к такому не привыкла и слегка опешила, но вышла, стесняясь своей больничной робы. И того, что кто-то вынужден стоять под дождём и приветствовать приезжающих.       «Тут, наверное, так принято. Гримасы феодальной псевдодемократии», — подумала с неприязнью, но лицо сделала приветливое.       Круглорожий белобрысый здоровяк заулыбался ещё радушнее:       — Антти Ихолайнен, хозяин эттого сафеттения, — глазами, так как руки были заняты, показал на здание отеля и с выражением произнёс: — Счастлиф приффеттствовать вас, тороккая Лариса Ифановна!       И, приветственно, к просто Андрею и просто Вано:       — Тоффарищ Иванофф, тоффарищ Гиголашфили! — видно, хорошо знаком с ними был.       Призвав к порядку подогнувшиеся было колени, Лариса Ивановна заулыбалась гораздо сердечнее, но почувствовала, что, если так можно выразиться, несколько теряет связь с реальностью. Старательно выразила ответную радость, про себя поражаясь тому, что господин Ихолайнен смотрит на неё так, будто она вид самый приличный имеет, а не пачкает босыми грязными ногами чистейшую плитку у входа в отель.       Когда она дёрнулась было к стойке ресепшена, Антти, оставивший зонтики на входе, удержал её за локоток и сладко сообщил, что оформление уже завершено, и он сейчас проводит дорогую гостью в её апартаменты. По дороге (Лариса омертвело ловила взглядом своё отражение в витринах бутиков, располагавшихся на первом этаже) мимоходом упомянул, что для неё в этих бутиках будет действовать персональная скидка двадцать процентов («рэккоментую, у нас оттличная одештта и косметтика!») — и это было единственным намёком на то, как выглядит гостья.       На входе в комнату выдал кругляшок электронного ключа и, как само собой разумеющееся, сообщил:       — Имею честь отрекоментофатть фам наш концерттный сал «Сибелиус», луччший в этом калкктичческом руккафе! Феччером, в семь, фысттупление «Фирттуозофф Москкффы», для фас зарезерфирован билет в парттере! — и с тем отбыл, оставив Ларису Ивановну переживать очередной культурный шок.

***

      Бело-серая гамма скандинавского минимализма ничем не раздражала глаз. Большой номер был разделён на зоны исключительно мебелью и светом — никаких стен, сплошной воздух и вазы со свежими белыми тюльпанами.       Вано с чемоданчиком тут же ринулся к голотерминалу, стоявшему в гостиной, Лариса же, с алчностью покосившись на застеленную белоснежным бельём кровать и на дверь, ведущую в ванную («Потом, всё потом!») решила подождать и осталась стоять столбом, не желая испачкать пол и мебель грязной и липкой собой.       Просто Андрей отошёл в уголок и забубнил что-то. Похоже, докладывался.       Вано разложил чемоданчик, достал из него нечто непонятное (Лариса про себя назвала это «штукой») и положил на пол. Полез снова в недра чемоданчика, похоже, нажал там что-то. Штука встрепенулась, начала раскладываться (Лариса с неприятностью вспомнила крабоидов). Вырастив из-под себя суставчатые ноги, штука заковыляла сначала по белому ковру в гостиной, потом по паркету. С лёгкостью всползла по стене и, поколебавшись, устроилась на подоконнике, растопырившись во все стороны шевелящимися, невесомыми на вид белёсыми усиками, пушистыми, как у ночной бабочки.       Вано понажимал ещё что-то, треща кнопками, и над голотерминалом появилось вирт-окно со схематичным портретом Гагарина; портрет через секунду сменился рамкой, в которой мерцала надпись «пройдите авторизацию». Вано ещё потрещал кнопками. Из чемодана, покачиваясь змеёй, поднялась гибкая трубка с утолщением на конце, по склонённому лицу Вано прошёлся вверх-вниз лазерный луч и надпись исчезла.       С голоэкрана смотрел подтянутый суровый службист. Увидел Вано и потеплел лицом, если можно так сказать про смену выражения с «ядерной зимы» на просто «минус сорок».       Вано, хоть и сидел, скрючившись, но тоже подтянулся неуловимо и отрапортовал:       — Майор Гиголашвили, правительственная связь со статусом номер два-зет, готовность альфа, приём! — Лариса с удивлением поняла, что у него даже акцент почти исчез.       — Майор Гиголашвили, абонент к связи готов, начинайте!       Службист исчез с экрана, и Лариса увидела маму. Забыв про грязные ноги, подбежала поближе, с беспокойством вгляделась, ища следы нездоровья и печали (майор Гиголашвили шепнул: «Десять минут, Лариса Ивановна»).       Матушка была свежа, розова и позитивна, и только лёгкая обеспокоенность отражалась на её лице. Понимая, что эпопея с пиратами и людоедами до неё не дошла, Лариса с облегчением выдохнула. Экскурсия на Новую Аттику примерно месяц и занимала, а сообщения по межпланетке могли добираться дольше, чем сам отправитель, что неизменно вызывало у пользующихся приступы негодования. Но не менялось ничего. Хоть эмблемой службы связи Земли и был быстрокрылый орёл, в народе ходили шутливые девизы: «Межпланетная связь — и пусть весь мир подождёт!», «Межпланетная связь — сообщение должно быть долгожданным!», «Межпланетная связь — ещё не всё потеряно!» и тому подобные.       И Лариса в этот момент возблагодарила господа за то, что всё так, а не иначе. По скованности и принаряженности мамы поняла, что она тоже не одна («Ну да, связь же кто-то налаживал»). А пуще всего заметно это было по Красавцу Васеньке, сидящему в позе копилочки и крайне нелюбезно глядящему на кого-то, в кадр не попавшего.       Стараясь улыбаться пободрее, Лариса проворковала:       — Здравствуй, мама! Здравствуй, Васенька! Васенька задвигал ушами, распахнул пасть и тихо, без голоса сказал «Мяу». Лариса умилилась: кот, детство проведший на помойке и быстро там уяснивший, что тишина — залог безопасности, со «своими» разговаривал зачастую шёпотом, только обозначая приветствие. В нынешней своей жизни он как сыр в масле катался и ничто ему не угрожало, но привычки остались.       Мама только руками всплеснула, с надрывом простонав:       — Ларочка! Что с тобой, деточка?       Кот, уловив трагичность в интонациях, подмяукнул уже со звуком, в тон. Обеспокоенно потрогал Надежду Сергеевну мягкой лапой и в глаза заглянул.       Лариса, проклиная себя за то, что не догадалась всё-таки в порядок себя привести, уж очень торопилась, судорожно заперебирала всевозможные ответы. Хорошего не находилось. Выигрывая время, льстиво сказала:       — Всё хорошо, мама, не переживай. Вон, и Васенька запереживал, а совершенно не из-за чего. Всё хорошо. Уже.       Не помогло совсем, потому что мама завсхлипывала (чья-то рука из-за границы кадра тут же подала ей салфеточку и, похоже, заранее приготовленный стакан с водой). На руку Васенька посмотрел, как Ленин на мировую буржуазию, а к стакану принюхался очень заинтересованно — похоже, в воду накапали валерьянки. Поразительно вежливый голос за кадром сказал приглушённо:       — Попейте, Надежда Сергеевна. У дочери вашей правда всё хорошо, она в безопасности, не надо расстраиваться, — и, более деловым тоном: — У вас восемь минут.       Пока мама пила, Лариса зачастила:       — Тут такое дело: на нас пираты напали, — и, глядя, как стакан задрожал в маминой руке, — но нас сразу же спасли. Буквально сразу же. Мимо заоласский крейсер пролетал. Я никак не пострадала. И случайно познакомилась с заоласским послом. Поговорила с ним о культуре. Посол проникся и хочет ещё побеседовать. И меня, в целях налаживания взаимоотношений, попросили немного побыть на Гиганде. А потом я сразу вернусь. Ты не переживай. У меня отпуска ещё две недели. Как раз, наверное, успею.       И, предвосхищая вопрос:       — А разнесло меня от стресса. Врач говорит, раз стресс прошёл, так, значит, обратно похудею. Я как раз с процедур.       Тут же подумалось: «Хорошо, что матушка с клятой сплетницей не знакома. Надеюсь, не всплывёт ничего, — и тут же пригорюнилась: — Ой, всплывёт… но хоть не сразу, и то хлеб. Может, попросить, чтобы с Ксении Никифоровны подписку взяли о неразглашении? Да нет, с ней не сработает никакая подписка; всем, кому сможет, разнесёт. Только смерть остановит».       Много врать не пришлось. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло: в оставшиеся пять минут Лариса, не давая матушке копать, старательно расспрашивала, что той привезти с Гиганды. Уверяла, что посол совершенно безобидный трутень, жвал не имеет и вообще образованное и цивилизованное существо. Беречь себя упрашивала и сама обещала. Попрощалась, недоверчиво отследила, что связь точно прервалась (чтобы, не дай господь, лишнего не квакнуть), и выдохнула, как будто стометровку пробежала. Захотелось присесть, а лучше прилечь. С надеждой посмотрела на просто Андрея и просто Вано. Те, казалось, всё поняли и засобирались, но Андрей спросил:       — Лариса Ивановна, часа вам хватит?       На выпученные в ответ глаза (Лариса-то рассчитывала, что от неё до утра отстанут) твёрдо сказал:       — Не больше двух. Нам ещё надо одежду выбрать. Лариса полузадушенно пискнула:       — Какую одежду? У меня денег нет.       И услышала чеканную тираду, что-де она сейчас представляет свою советскую Родину, и выглядеть надо в соответствии с моментом. И Родина поможет, оплата всех покупок будет осуществлена с посольского счёта. Лимит не ограничен, приобрести нужно всё необходимое.       На это Лариса Ивановна возражений не нашла.

***

      В ванную зашла с надеждой, что есть там набор, который она обычно находила в отелях всесоюзных здравниц Дахаба и Мармариса, и что разживётся она наконец расчёской, которая всегда в оный набор входила. Маленькая, пластиковая — но лучше, чем ничего. Набора не было. Зато Лариса приятно удивилась, что вместо крохотных пакетиков универсального моющего геля на полках стоят очень дорогие, судя по виду, шампуни. Пакетиками её волосы было не отмыть.       Трясясь от нетерпения, наполнила ванну, и, заползая в неё, чуть не прослезилась, а уж стонала так, что дала бы фору любой порноактрисе (жанр не одобрялся, но и не запрещался на Земле, и в интернете соответствующие фильмы были в изобилии. Лариса Ивановна смотрела, и не без интереса).       Воду менять пришлось два раза. Лариса Ивановна отмылась дочиста, но с досадой поняла, что полностью расслабиться не может: кто его знает, когда там эти два часа пройдут, надо быть готовой. Не очень довольной выползла из ванной, завернувшись в безразмерный белый халат махровый и надев тапочки, белизной своей навевавшие мысли о вечности.       Из ванной она вышла, как выяснилось, вовремя: просто Андрей в компании уже не Вано, а Игнасио ожидал её под дверью.       И в том же самом халате и тапочках повёл покупать одежду — впрочем, встретив пару постояльцев в таких же халатах, Лариса тушеваться перестала.       Только на первом этаже, оказавшись в галерее бутиков, заколебалась. Судя по всему, Андрей и Игнасио выданы ей были для сопровождения, а не для советов, потому что тактично молчали. Но, увидев вывеску «Galliano», Лариса не постеснялась указать и спросить:       — Гальяни?       Андрей кивнул, и Лариса Ивановна с достоинством вплыла внутрь. Эту фирму она знала и знала, чего ожидать.       Девы внутри обрадовались ей, как родной. Лариса ни слова не понимала, но в этот раз не переживала и переводить не требовала. Просто кивала головой и на всё соглашалась, глядя, как прекрасная голографическая дива с её объёмами и с распущенными, слегка вьющимися от влажности рыжими волосами ходит по виртуальному подиуму — в вечерних платьях, классических костюмах, брючных ансамблях и легкомысленных уютных пижамках.       Расплачивался на терминале Андрей. На сумму Лариса и смотреть не стала. Догадывалась, что ей продали всю коллекцию, и не хотела ужасаться больше необходимого. Сопровождающие, похоже, вздохнули с облегчением, что дело сделано, и сдали её в СПА-салон.       На вялое сопротивление было сказано всё то же самое, про достойное представительство да про концерт уже через четыре часа. Лариса призадумалась — сходить на «Виртуозов Москвы» было заманчиво. Дома она их только по головидео смотрела и слушала, билеты были дороги. Да и гастролировал оркестр почти всё время, на Земле не так уж часто и бывал.       В салоне оказался русскоговорящий администратор, и, выпросив у неё расчёску, Лариса была этим так довольна, что все издевательства над собой вытерпела беспрекословно — и через три часа с недоверием смотрела в голографическом трёхмерном зеркале на монументальную красавицу в длинном белом платье. Пышные голые плечи смотрелись пикантно и вызывающе, синющие глаза в мохнатых чёрных ресницах смотрели холодно и недобро, но ни капли пошлости не было в этом образе. И только Лариса знала, что сложная причёска «Девять хвостов Небесной Лисы» тянет волосы до боли, а ресницы ощущаются двумя вымазанными тушью тяжеленными полками. Удивительно, но при высочайшем удобстве относительно обуви и одежды, макияж и причёски для богатых удобством и лёгкостью в носке не отличались.       Ей казалось, что всё не так плохо (с учётом того, что она себя собой не ощущает), но администратор озабоченно сказала:       — Шея.       Лариса непонимающе воззрилась, а вот Андрей как раз с пониманием кивнул:       — Да, шея. Я заказал, из посольства уже везут.       И Лариса Ивановна с облегчением вздохнула, что Родине хотя бы не придётся платить за какие-то глупые драгоценности, самой Ларисе вовсе не нужные.       Как выяснилось, одеть надо было не только шею. Аквамариновая парюра включала в себя ожерелье, два браслета, серьги, брошь и диадему-гребень, и была точной копией драгоценностей герцогини Алайской Нагон-Гиг Восьмой. Оригинал же пребывал в музее и считался историческим наследием Гиганды.       Лариса было задёргалась, представляя, как теряет камушек, за который всю жизнь потом не расплатится, но её утешили, что копия на то и копия, что сделана не из настоящих аквамаринов.

***

      На концерт она шла с тяжёлым чувством, да и там слегка расстроилась, что никого знакомых не видит, кроме своих сопровождающих. Надеялась, что уж там-то будет Альдо или хотя бы Сергей Викторович, но нет.       «Ну и ладно, значит, билет просто так подарили. Для моего удовольствия» — решила так и тут же забыла все печали, увлёкшись изучением программы концерта, вывешенной на голографическом экране, прикрывавшем оркестр до начала выступления.       Музыка захватила, и первое отделение пролетело, как волшебный сон. В антракте думала отсидеться, но Андрей и Игнасио вытащили её в фойе и вручили пенящийся бокал. Лариса попробовала и без удивления опознала экспортный Дом Периньон. Допила, сама выбрала второй, уже с розовым местным, которое очень советовал Игнасио, и, наконец-то расслабившись, поддержала беседу. Сама не поняла, в какой момент в неё вклинился тощий невзрачный гигандиец с очень пронзительным взглядом — но симпатичный и понимающий, с точки зрения Ларисы. Во всяком случае, про Достоевского слушал охотно, а ещё охотнее рассказывал про Гиганду и развитие гигандийской культуры. По-русски говорил хорошо, хоть и с акцентом, и пояснил, что хочет попрактиковаться с носителем. Лариса восхищённо развесила уши и с удовольствием приняла приглашение гигандийца («для вас просто Макс, дорогая Лариса Ивановна») в его ложу («Я там один, вы никого не стесните, и там чудесная акустика»).       Акустика и правда оказалась хоть куда. «Просто Макса» вызвал из ложи какой-то озабоченный тип, и Лариса сидела одна, но так было ещё и лучше. А, кроме того, в соседней ложе беседовали двое то ли музыкантов, то ли критиков музыкальных, и Лариса Ивановна с интересом слушала профессиональный трёп:       — Устал, устал… — и Лариса действительно заметила, что дирижёр весь взмок и дышит тяжело, а критик продолжал обличительно и одновременно с некоторым сочувствием: — А нечего играть эклектику. Сначала барокко, потом рококо, а потом ещё и нью-классику! Тут кто хочешь устанет!       Слушая, поняла, что и сама устала дальше некуда, и что не может больше. Тихонько вышла из ложи, добралась до номера, кое-как разобрала причёску, сняла макияж и упала в прекрасную, как ничто иное, белейшую и свежайшую постель. В окна ломилась непогода, Лариса Ивановна впервые за месяц лежала в человеческой кровати — и страшно не хотела засыпать, желая продлить сказочное удовольствие, но не смогла и провалилась в сон, как в глухую яму.

***

      Проснулась от щекотки. Что-то холодное и мокроватое тыкалось в нос. Низкий красивый голос тихо говорил:       — Э-э-эй, э-э-эй, — и нос снова защекотало. Лариса закрыла лицо руками, и тыльной стороной ладоней почувствовала мягкость, нежность и свежесть. Открыла глаза, пытаясь их сфокусировать — на неё смотрела пышная цветочная шапка, зеленовато-белая, с едва уловимым неприятным запахом. Гортензия.       — Я специально нашёл именно земные цветы, на местные у землянок бывает аллергия.       Лариса окончательно проснулась и вытаращилась на господина Кастелуччи, свежевыбритого, со свежей укладкой, в пижамных шатанах и шлафроке, завязанном поясом с кисточками. Причём под шлафрок была надета отглаженная белоснежная рубашка. Лариса проследила взглядом — да, запонки тоже были застёгнуты. Такое раритетное одеяние она видела только в кино.       Не проснувшись толком, бестактно спросила, ничего ровно не понимая:       — Нас что, в одном номере поселили?       Кто его знает, какие тут обычаи, инопланетяне всё-таки!       — Нет, Лариса Ивановна, я в соседнем номере живу, просто хотел пригласить вас на завтрак.       Повздыхав и повозившись, объяснения с заолассцем насчёт личного пространства она решила оставить на потом. Есть хотелось, и Лариса Ивановна оглянулась в поисках одежды. Альдо услужливо сообщил:       — Я уже инициировал подгонку пижамы, вот она заканчивается, — и протянул затухающе шуршащий пакет.       Из пакета выпала пижама из уютной фланельки. По ткани скакали крохотные мультяшные олени. Лариса было удивилась странному выбору, но Альдо тут же сообщил, что на завтраки здесь принято являться в ночной одежде.       Лариса Ивановна, более ничего не спрашивая, попросила подождать её за дверью. Нацепила пижаму, кое-как умылась, почистила зубы, расчесалась («Какие хорошие всё-таки старинные финские обычаи! Оно и понятно, если они тут вечером пьют и веселятся, то по утрам бодрости большой не испытывают, да…»), и, шаркая белыми тапочками, вышла из номера. Тело и правда испытывало животную благодарность, что не заставляют его с утра влезать в приличную одежду.       Они с Альдо проехались на лифте (Альдо перекинулся парой фраз о погоде с таким же заспанным, как Лариса, мужичком в пижаме), прошлись ещё по коридорам, и ещё проехались на лифте, из дверей которого Лариса услышала звон вилок, стаканов и тот весёлый шум, который сопровождает завтраки со шведским столом в курортных отелях.       Они вошли в распахнутые двери. Лариса с удовольствием вдохнула прекрасный тонкий запах свежих очищенных огурцов, яиц всмятку, поджаренного хлеба и кофе с молоком, присущий любому отельному завтраку. И страшно удивилась, когда спазм сотряс всё её тело. Схватившись за стенку, она согнулась, и её мучительно стошнило.