Смена в Жизни

*** Всё не задалось с утра. Арсений ходил недовольный до ужаса, через раз кидая на Антона холодные взгляды, которые тот мастерски ловил и с видом побитой собаки собирал в отдельную папочку в голове. Причина такого поведения Шастуну была неясна. Всё же было так хорошо: их ребята забрали два приза из трех возможных, с досадой отдавая "Мистер лагеря" пацаненку с пятого, который сыграл на скрипке так, что пришлось в Бога поверить. Окси может и не стала бы Мисс, но наряд точно сделал своё дело, выделяясь среди однообразных костюмов, собранных из листов и палок – не всем суждено быть русалками, а оригинальность заблудилась по дороге в Жизнь, так что победу нельзя было назвать незаслуженной. Ну а в том, что они заберут титул "Пары лагеря" себе, не было даже сомнения, настолько крутым было всё. Антон, конечно, трижды чертыхнулся, ибо это "заберут себе" и статус пары уж больно били по влюбленным мозгам, что уж говорить клиника, но радости это не поубавило. Всем, кроме Арса. Перечень событий продолжала дискотека, что тоже была вполне себе нормальной, хотя Арсений уже тогда ходил мрачнее тучи, раздраженно отвечая детям, и игнорируя Антона. Неужели всё пошло по наклонной именно тогда? Причина? Пришлось вспоминать всё до деталей, и Антон едва не заорал на всю комнату – чем явно ещё больше взбесил бы Арсения – когда понял, после чего сосед помрачнел – аллея! Точно, он позвал Шаста переговорить, но так и не довёл мысль до конца, потому что объявили победителей, и вышеупомянутая шпала ускакала в направлении веселой музыки. Семь пядей во лбу не упрутся, и дебилу понятно, что для Арсения тот разговор что-то значил, а Антон просто дурак. Что ж, ситуация, конечно, сомнительная, но решаемая, а значит рано копать яму, хоть и лопату прятать нежелательно. Решив это, Антон улыбнулся самому себе и пошёл будить детей, гляди и Попов преобразиться, сбрасывая образ злой ворчуньи. Во всяком Шастун знал, как именно можно задобрить Попова, и признаться честно, не слишком был против тяжелой артиллерии. Лишь бы боком не вылезло, а то грустно будет. Но как говорится не попробуешь – не попробуешь, других идей у Андреевича в запасе не было, а злой Арсений был магнитом неприятностей. Ну-с ребятки, как говориться ни пуха, ни пера. С Богом и аривидерчи. *** У Попова была странная привычка – будучи злым пакостить Антону, вот и сейчас она снова проявляла себя во всей красе. Отправить это двухметровое чудо-юдо одного с детьми на зарядку идея хорошая, но свалить с корпуса прихватив Алину, тем самым лишая Антона верной соратницы – план куда лучше. Арсений, конечно, не настолько жесток, но и вчерашнее признание так просто не простит, не для того он два дня ходил как идиот мысли по крошкам собирая, и в предложения формируя, чтобы потом с треском провалиться. Симпатия штука страшная, но обида намного страшнее. Долго обижаться было бы глупо, но понаблюдать со стороны минут двадцать никто не отменял, все равно рядом с этим созданием сердце из груди вылетает, слова смысл теряют, а улыбка сама к лицу липнет, да и за ребят Арсений рад, но всё же. — Что у вас случилось? — О чем ты? — Арсений, не беси! — У тебя таро далеко? – стараясь перевести тему и не желая слушать нотации. Алина девушка до ужаса проницательная, и с полуоборота могла учуять, когда что-то с кем-то было не так. Врать ей хотелось меньше всего, так как смысла в этом ноль, но и говорить правду язык не поворачивался. К тому же велик шанс, что у них с Шастом все-таки что-то имеется, иначе с чего бы им проводить вместе столько времени, смеясь и дурачась как пятилетки. В таком случае нужно было быть не просто аккуратным, а ювелирно четким, иначе можно было подставить Антона, чего Арсений совершенно не хотел. В своей головушке он давно уяснил одну вещь – если любит сделает всё, чтобы осчастливить. Даже собственной жертвой. Навязывать свои из ниоткуда вспыхнувшие чувства он не планировал, желая просто поделиться эмоциями, во благо. В первую очередь Антона. Если тому нужно будет прекратить общение, то Арс заткнется и будет сливаться с окружающей средой; понадобится подтолкнуть этого болвана к Алине – самый удачный путь выберет; окажется, что чувства взаимны – подарит весь мир и место в первом ряду на спектакле. Арсению для счастья этой зеленоглазой недотроги ничего не жалко, только больно, когда такая жертвенность на слепом энтузиазме держится, грозясь сорваться в тартарары. Вот и строит из себя невесть что, когда признаться не вышло, а оно ведь только к лучшему. — В корпусе карты, зачем они тебе? — Хочу узнать, как день пройдет, – невинно и как-то по-детски, словно не погадать попросил – во успокоение личных бесов – а плюшевого зайца купить. — Как всегда, пожрать, поспать, пожрать и с мелкими потанцевать, что тут необычного произойти может? — Не что, а кто! Ну так как, погадаешь? — Пошли, гадалка Сеня. — Алин! — Молчу! Придурок самовлюбленный. Забавно, но это первый раз в жизни, когда Арсений убрал бы "само", бывает же. *** Трудности на зарядке Антона только позабавили, энтузиазм не угас, вот только к нему приплелось желание напакостить в ответ. Их взаимоотношения были настолько странными, что четко охарактеризовать их мог разве что всевышний, обращаться к которому в расцвете сил желания не было. Пока дети собирались после зарядки, формируя неровный строй, постепенно двигаясь в сторону корпуса, Антон продумывал пути отступления, вернее наступления к этому напыщенному графу. Алина где-то пропала, как и Арсений, и Шастун уже было стал переживать, как заметил спасение в лице другого человека – Вика. Вива-да-ви, Вива-Виктория. Вот уж кто их с Арсением на дух не переносит, так это она. Девушка и так была посыльной от админки, и припряженной во все активности, так ещё и этим двоим помогала сполна, желая таки поставить осточертевший флешмоб. Если бы этой феерией всё ограничивалось, да вот только второму отряду всё неймется, а вожатым в первую очередь. Её было жаль, но совсем не много, так что спровадив любимый отряд к корпусу, Антон перехватил красавицу у столовой, надеясь, что она его не пошлёт по давно известному. — Да ну чего тебе? Антон, вас с Арсом слишком много, а девушек вокруг вас подавно, не уж то одной Алины не хватает, что вы вечно ко мне липнете? – саркастичный – как и всегда – тон уже не пугал, и даже не огорчал, наоборот вселяя надежду. Без перемен, а значит шансы неизбежны, он бы всяко больше испугался, ответь ему Вика сейчас тепло и радостно. — Викусь, не серчай, родная, – лесть Антону удавалась с трудом, особенно когда дело касалось Вики, тут он как никогда ранее чувствовал себя бессильным лохом, – помоги мне чуток, и я до вечера отстану! — Смеешься? Понятное дело, что отстанешь, я в город вечером еду, и до завтра меня не будет. Ладно, в виду исключения выслушаю тебя и твою проблему, решить её, однако, я не обещаю! — Заметано, тогда слушай... *** Как ему удалось уговорить Вику было известно одному Богу, но Антон по обычаю не хотел встречаться с тем за чаем, так что решил просто радоваться. Возможно, он поступил тупо и не логично, но признавать это парень не собирался, тем более пока что всё шло прекрасно. Сразу после столовой отряд дружненько пошёл за тетей Викой, на совместную с четвертым отрядом репетицию. На самом деле осознать весь масштаб благодарности, которую заслуживала Вика, было трудно. Девушка почти всё время уделяла их отряду, для других растрачиваясь на короткие и сухие репетиции. Антон тешил себя тем, что это они с Арсом такие пиздатые, и Вика не может устоять, прекрасно понимая, что просто зацепил её концепцией. Большинство вожатых были сплошь и рядом надутыми и самоуверенными гусями, которые готовы из кожи вон лезть, показывая, что могут сами, без помощи физруков, хореографов и вокалистов. Последних это часто задевало, так как сидеть двадцать пять на восемь в админке, выходя в свет только во время вечерних мероприятий, и неизменно показывая заученные детские танцы со сцены было едва ли пределом мечты, за такие-то гроши. Добавляло красок и то, что почти все и вожатые, и худ-руководители были студентами – натурами как известно творческими и ранимыми. Работа с детьми выматывала, а общение с такими же студентами, наоборот, помогало снимать стресс. Вот и получалось, что больше всего плюшек имели те вожатые, которые к этим самым творческим натурам со всей душей, прислушиваясь и советуясь. Отсюда и уважение, отсюда и поблажки. Антон с Арсением просекли эту фишку сразу. Оба незаинтересованные в детях – в силу отсутствия педагогических души и образования – они с радостью пользовались помощью всех подряд. Что не выходило у них, обязательно получалось у Вики, Алины или ребят с бассейна. Так и жили – мало того, что лишний раз не запариваясь, так ещё и плюшки –вроде таких вот внеплановых репетиций – получали. Как говорится существовали в шоколаде. С орехами. Единственное, что не складывалось так это общий быт с другими вожатыми, но Лена, Миша и Вика с Алиной вполне покрывали эту потребность. Людей, с которыми в лагере было комфортно просто сидеть и беседовать Антон мог по пальцам пересчитать: это всё те же вожатая восьмого; любитель малой сельской промышленности из четвертого; неугомонная хореограф; художница по третьему аркану десятой матрицы; и Даяна. Последняя тусовалась с ребятами редко, но метко, всегда подкидывая новых шуток, и забавно краснея каждый раз, когда взглядом с Мишей встречается. Эта сладкая парочка строила глазки друг другу ещё в автобусе, но стоило им переступить порог забора, как актерские таланты проснулись не в одном Арсении. Желания свести этих двоих особо не возникало, но сейчас Антон понял, что попробует, гляди хоть у Мишки в жизни всё наладиться. Мысленно кивнув себе, а физически Вике в окно, парень засеменил в сторону корпуса, стараясь перехватить пафосно ушедшего со столовой Арсения. У Алины сейчас было занятие с мелкими, так что Попов наверняка просиживал штаны в комнате, строя из себя великого недотрогу. Что он собирался делать, Антон не совсем понимал, поэтому, не отдавая отчета зашёл в комнату, уволакивая за собой попытавшегося скрыться в ванной Арса. — Стоять, иначе привяжу. Арсений, право слово, что случилось? Поведай мне, прошу, я уже задолбался ходить вокруг и не понимать, что происходит! — А ты глаза открой, и оглянись, особенно когда, не завершив диалог уходишь, – Арсений хоть и давно всё решил для себя, сдаваться рядом с этим придурком не собирался. Столько раз уступал, так пускай и этот попробует, а то всё ходит глазки строит, и ничего, – че уставился? Я тебя вчера вообще-то поговорить звал, а ты.., да ну тебя. Арсений попытался вырваться и выйти, но Шастун схватил его, и дернув на себя обнял. Не отдавая отчета, он прижал брюнета к себе, укладывая голову ему на макушку, всем видом давая понять – не отпустит. — Я буду так стоять, причиняя тебе дискомфорт, пока ты не перестанешь дуться! Малышня пока у Вики, Алина рисует, так что тебе не поможет никто, да и поводов сбежать не будет, – заметив отсутствие сопротивления Антон чуть ослабил хватку на чужих плечах, всё ещё не желая отпускать парня, растворяясь в тепле исходящем от чужого тела, – на репетицию пойду с тобой, чтобы ты понял, что я не отстану, а вечером пойдем на аллею, расскажешь что хотел. Сердце рядом с Арсением то замирало, то наоборот из груди выскакивало, но даже так Антон не собирался сдаваться. Раз уж решил сыграть с гроссмейстером в партию, так доиграет её до конца, принимая чужие, и выдвигая собственные правила. — Не пойдем, или не расскажу, – перестать бурчать было лень, так что Арсений снова насупился, уже, однако, заметно подобрев, – я так подумал, ерунда это всё, лишь психанул без повода. Извиняться за это, все-равно не буду. — Я и не прошу, понимаю, что балбес, хотя и ты мог шевелиться быстрее, Окси с Серым вчера как нервничали, а тут ты со своими диалогами, – Антон наконец-то отошёл выпуская Попова, тот всё ещё был серее тучи, но уже без отлива в черноту, что не могло не радовать, – короче говоря, мы с тобой два олуха, – от сердца отлегло, значит ничего серьезного, и Антон может рассчитывать на взаимное времяпровождение без колких взглядов и подколов. — Вот вроде и хочу обидеться, а понимаю, что с нихера, ладно олух, прощен ты, но впредь.. — Буду дослушивать до конца, запомнил, Арсюша-а, – растягивая а, и лыбясь как придурок, ну а что, он влюбился, ему можно. — Иди ты, улыбака-придурок, и как только угораздило. — Как-то, теперь уж только смириться! Трудно жить, когда ты молод, влюблен и потерян, но всяко легче, когда вас таких двое. Ещё бы говорить научиться, и вообще песня, но до этого им ещё дорасти нужно, пока только так. *** Сидеть на репетиции – высшая честь, поэтому Антон ценил. Его сюда не особо приглашали, но кто он, чтобы не напроситься. Вечером было, пожалуй, самое странное из всех существующих мероприятие – Концерт без правил. На нем мало того, что были правила, так и их наличие не делало его менее абсурдным, просто комбо. Суть проста как снег за окном в январе – все желающие приходят и на ходу показывают свой номер. Поют там, танцуют, стих рассказывают, как обычное шоу талантов, только вожатые в репетициях не участвуют. Единственное, во избежание казусов – таких как матерный стих на прошлой, и стриптиз на позапрошлой сменах – номера показать придется жюри, которое будет ждать всех желающих сразу после полдника. Так, во-первых, разгрузится несчастный диджей, который чисто физически не потянет весь поток информации сразу, а во-вторых, уменьшится риск неподобства со стороны детей. Хоть мероприятие и было абсурдным, но оно не предполагало участия вожатых, что хорошо так облегчало жизнь. Все из отряда, кто не участвовал в постановках великого маэстро, сейчас танцевали с Викой, так что Антон за ненадобностью своим детям пришёл сюда, на чужих глазеть. С последнего его визита уровень подготовки актеров не просто вырос, а сделал колоссальный шаг вперед, все-таки Арсений крут. Безумно крут. Привлеченные с творческого кружка дети, красили декорации, пока актеры умело отыгрывали роли. Что за спектакль до сих пор, заразы, не признавались, при Антоне отыгрывая лишь не связанные между собой куски, собрать воедино которые, было труднее чем склеить разорванный документ. Арсений тоже раскрывать карты не спешил, гордо взирая на подопечных. Рядом с ними он буквально светился, сразу было видно, что это дело ему действительно нравится – оно его вдохновляет. Знал бы Антон, что, когда его рядом нет, Попова иногда несет, и он срывается на бедных актерах, не так сказавших текст или не четко отыгравших сценарий; потом долго-долго извиняясь, и принося на репетиции целые коробки вкусностей. Нервишки шалили, но давать слабину рядом с Антоном граф не собирался, мастерски держа лицо. Он действительно был безумно горд своими ребятами, они молодцы, выкладывались на двести процентов, не обижались на – иногда едкие – комментарии, и с каждым разом становились всё больше похожими на настоящих актеров. В них Арсений не сомневался, в них Арсений верил, ими он гордился. Поэтому и хвалил их, показывая Антону какие они умнички. Талант, это хорошо, но умение совершенствоваться намного ценнее, и оно у его умничек было. Многие пришли совсем серые, кто-то держался на энтузиазме, кого-то припахали вожатые, а кому-то не чужда мечта великого актера. Было трудно, многие абсолютно не понимали, что от них хотят, и как устроен мир за кулисами. Были и слезы, и истерики, и крики; много детей отсеялось или сразу или в процессе, понимая, что не для них. Поэтому сейчас, смотря на уже сплоченную команду, которая знала, что от них требуется, выполняла все указания Арсения и помогала друг другу, Попов был счастлив, словно он их отец, словно они его родные дети. Многое было позади, но многое ждало их впереди, в том числе и концерт на закрытие, спектакль на котором, должен был стать изюминкой смены. Страх и переживания были, но юные актеры с каждым днем всё смелее смотрели в будущее, а Арсений более открыто смотрел на них. Антон, наблюдая за этим со стороны, чувствовал себя лишним, настолько уютной и семейной была атмосфера. Казалось, будто ты подглядываешь за счастливой семьей, стараясь урвать себе лакомый кусочек тепла, что исходило от них, и это такое щемящее чувство, что его разве на слезу не прорвало. Улыбнувшись Арсению, он понял почему влюбился в него, почему именно в него. Не влюбиться было трудно, и Антон сдался под натиском голубых глаз, утопая в них бесследно. Возможно, когда-то он пожалеет, но сегодня наконец-то признается, как минимум себе. *** После тихого часа в лагере творилось черт знает что. Дети суматошно бегали от корпусов к столовой и обратно; завхоз с неизменной свитой таскал на костровую сухие ветви, для неожиданно организованного админкой костра; диджей уже разве что не вешался, раз за разом выслушивая заковыристые названия песен; а жюри уже в открытую рыкало. С их отряда на концерт отпросились несколько человек, остальные же вполне мирно сидели в столовой, поглощая яблочный сок с ватрушками. Арсений снова был серее тучи, на этот раз из-за волнения. Админка молодых вожатых не жалела, навешивая стопку с хвостиком заданий, выполнить которые нужно было обязательно. И всё бы ничего, к мелким поручительствам за прошедшие дни можно было привыкнуть, да вот только в этот раз руководство понесло. Они взвесили на плечи Арсения – и Антона по совместительству – целое событие – игру. Эти четыре страшные буквы заставили глаз Попова нервно дергаться. Казалось бы, ну игра и игра, да вот только это не твистер с препятствиями, и даже не «кто я?» на выживание – это масштабный, проработанный квест по всей территории, в конце которого будет ярмарка. Заправлять всем этим должен был Арсений, начиная подготовкой, на которую будет отведен весь завтрашний день, и заканчивая подсчетом результатов в конце. — Я умру! — Арсений, отставить грусть, переживем! Я помогу тебе, то же мне великая трудность, давай лучше накидаем приблизительный план действий. — Уверен? — Абсолютно, тащи бумагу! Так и вышло, что пока весь лагерь готовился к шоу без правил, эти двое готовили своё шоу, со своими правилами, пускай и весьма специфичными. Количество локаций было не указано, но приблизительно равнялось десяти. Требования к ним были расплывчатыми, то есть отсутствовали, а это означало, что творческий полет души Арсения был в приоритете. Пораскинув мозгами, парни остались в столовой, пока отряд с Алиной пошёл на площадь, умащивать свои задницы. Тут было тихо, спокойно и хорошо думалось. — А что, если тут сделать полосу препятствий, и закончить её аж на следующей локации? — Не Арс, херня, слишком большой разброс будет, задолбемся, давай если и лепить дорогу жизни, то где-нибудь здесь, – тыкнул пальцем в намеченный на глаз кружок с подписью. — А если тут? Тоже херь? Давай тогда поменяем их местами, и отсюда проложим дорожку... *** Выступления подходили к концу, удивительно, но до сих пор не было процитировано ни одного матерного стиха, и не исполнено ни одного чересчур пафосного танца. Жюри отбирало справедливо, а дети выкладывались по полной. Со второго отряда выступило уже двое, и Антон должен признать, что сделали они это достойно. Две девчонки самостоятельно поставили безумно красивый танец, под не менее красивую музыку, поражая этим в первую очередь своих вожатых, а потом уже весь оставшийся лагерь. — Молодчинки, долго над танцем корпели? — Спасибо, Антон Андреевич, не долго, мы его почти за сутки поставили, – невысокого роста девчушка улыбалась во все тридцать два, слушая похвалу от вожатого. — Если нужно можете с Алиной сходить в корпус переодеться, и сразу вернуться сюда, – Арсений был весь в процессе, воткнув в уши наушники и старательно вырисовывая очертания лагеря, так что роль мамочки перешла Антону в наследство. — Да нет, спасибо, не хочу утруждать её, да и посидеть до ужина можно. А что это, кстати Арсений Сергеевич рисует? — Проспорил Алине, вот и трудится, – желая а) постебаться; б) сохранить сюрприз в тайне, Антону пришлось лгать, ну что уж, не первый раз так-то. — Понятно, ну удачи ему, я тогда сяду, ещё раз спасибо! – девчушка умостилась на два ряда дальше Антона, и он перевел взгляд на Арсения: сосредоточенный, он выводил символы на бумаге, едва касаясь её остро заточенным карандашом. Брови сведены, губы поджаты, а стопа едва-едва двигается под бит из наушников. Прелестный, Антон смотрел бы на него вечность, да только палевно слишком, пришлось поднять взгляд к выступающим. Номеров осталось не так уж и много, и парень в который раз удивился тому, как же быстро проходит время в лагере, вот вроде проснулись недавно, а уже ужин. И так каждый день. Совсем скоро был конец смены, и у Антона лишний раз по спине мурашки шли – как он переживет расстояние после того, как сильно привязался? Конечно, они могут остаться друзьями, и переписываться, дай жизнь, иногда созваниваться, но этого мало. Мало сообщений, мало фотографий, мало звонков. Дружбы мало. Хотелось ближе, хотелось не бояться, хотелось плюнуть на всё и поцеловать. Себе врать сил не осталось, Антон понял всё давно, наконец-то отыскав силы признать это, трудно было другое – признаться ему. Встать, и посмотрев в прекрасные синие глаза сказать то, что так долго боялся сказать самому себе. Иногда, казалось, будто он один раз взглянув в голубые омуты сошёл с ума; уехал далеко в эту холодную голубизну и замерз в сугробах без шанса на спасение. Как бы там ни было жить без Арсения он уже не сможет чисто физически, поэтому ломает кусочек хлеба и запихивает его в рот всё ещё сосредоточенно рисующему Арсению. Сегодня он точно признается. *** Он так близко, его колено упирается в колено Антона, свет от костра причудливыми узорами играет на лице, а руки выводят безумные символы. Наклонившись ближе, Антон замечает очертания лагеря, простой набросок со стрелками. Значит таки сюжет для игры, кто бы сомневался. Заметив заинтересованность, Арсений двигается ещё ближе и кладет блокнот одновременно на своё и чужое колено. Что-то рассказывает, пальцем по листу двигает, а Антон дышать перестает. Кивает время от времени, и сглатывает ком в горле. Сегодня решиться его судьба, и решит её этот человек. С костровой доносятся веселые крики, а в их сторону летят короткие щепки и искорки; встрепенувшись Арсений резко поднимает голову и возникает взглядом. Он наклоняется, пытаясь быть громче чем ветер, и Антон бы рад послушать его и возможно даже согласится, что Фролову надо капитаном сделать, да вот только на губы пялится не в силах взгляд отвести. Предрассудки сгорают, убеждения теряют вес, а губы манят до звездочек перед глазами. Он не слышит обеспокоенный вопрос Арсения, глаза лихорадочно метаются по его лицу, и не в силах сдерживать себя он было вскакивает, надеясь уйти подальше от этого наваждения. Он понимает, что так нельзя, что обоюдность никто не отменял, а тут ею и не пахнет. Подумаешь они все время вместе, ну так у них вроде и отряд общий. Да и вообще эти чувства бредовые как минимум – потому что, а как максимум он не в силе выделить, потому что голова вот-вот лопнет, если не от эмоциональной переполненности, то от аналитической. Рядом с этим человеком мыслить здраво уже не получается, а так как у Антона с выдержкой в последнее время туго, он решает таки покинуть своего соседа, убравшись отсюда подальше. — У тебя в волосах щепка тлеет, – руку перехватывают и тянут на себя. Арсений мягко улыбается, достает щепку, приглаживает волосы и смотрит так, что все внутренности сводит. Антон понимает – не сделает, не он. Буквально не сможет. Хоть выдержка и хромает, но банальный страх потерять то, что есть не позволит. Но хочется все равно до бликов. А Арсений все смотрит, вглядывается куда-то, ищет там что-то и парня пробивает от этого взгляда, передергивает. Он тянется вперед, пытаясь сфокусировать взгляд, оглаживает чужую руку и уже чувствует чужое прерывистое дыхание на собственных губах, как отстраняется. Он жалеть об этом вечно будет. Он трус, слабак и вообще ничтожество. Такой шанс был, а он его просрал. Пускай бы его оттолкнули, послали, та хоть в морду дали разок второй, но он бы своё эгоистичное желание исполнил и эго порадовал, так нет, все равно не смог. Теперь ещё хуже, мало того, что перед Арсением проебался, так даже ничего из этого не извлек. Дурак! Извиняется, вскакивает, весь взинченый, потерянный, и быстрым шагом к корпусу идет. Ему забыться нужно, поспать, голову проветрить, в озеро прыгнуть или на сосну залезть. Что угодно, но не видеть эти глаза, не слышать этот голос и не чувствовать дыхание. Бежать нужно было раньше, на вокзале, сейчас остается лишь собирать остатки самоконтроля и держаться подальше. Подходит к костровой, кивает Алине, ребятам с отряда и пообещав забрать их за десять минут до отбоя идет к корпусу. Надо побыть одному. Одному, самому. Один на один с собой. Без людей и без Арсения, а ещё неплохо бы не спать с ним на соседних кроватях и не жить в одной комнате, вообще, никогда. Он кивает своим мыслям, усмехается и останавливается перед лестницей. Может таки в озеро, или на сосну? Руку простреливает электричеством от неожиданного прикосновения, на лицо падает не-то паучок, не-то пылинка и он, чихнув, пытается посмотреть кого ж это нелегкая принесла. Но не успевает – его подпихивают к стене, в темный угол. — Кто это? Что надо? Что за дурацкие шутки, дайте вожатому отдо-х, – он запинается на полуслове, когда его шеи касается теплое дыхание. — Мне казалось ты на аллее что-то не сделал. Планировал, но схалтурил и отступил. Послезавтра у нас игра, а ты так легко принимаешь поражение. Это может плохо сказаться на ребятах, я не могу этого допустить. — Арсений, это ты, – облегчение в голосе фонит удивлением, и он, сглотнув продолжает, – Чего тебе не сидится на месте? Ты ж там, а теперь тут, – Антон пытается звучать спокойно, но плавиться от чужого дыхания, разве по земле не растекаясь. У него даже самокопательные мысли затихают, отступая. — Ты тоже был там, теперь тут. Мы вместе были там, теперь тут, потом будем ещё где-то, вместе... Черт, что я несу, – Арсений поворачивает его лицом к себе и у Антона дыхание перехватывает: лохматый, взвинченный, с красными пятнами на шее и щеках, Арс смотрит будто сквозь, и теребит край его футболки. Разочарованный ли? Нет. Скорее, как и он – потерянный. Антон было возникает, пытаясь разрядить обстановку, как на его плечи надавливают, заставляя инстинктивно прижаться к стене. — Я потом пожалею об этом. Очень сильно пожалею, но я все равно докажу тебе, что я решительнее. И не смей! Повторяю, даже не смей опять убегать! И целует. Ветер не стихает, и стена все так же твердая, под ногами земля, а Антон все равно в реальность не верит. Момент медлит, потом отстраняется, смотрит испугано, губы кусает, и Арса совсем точно не узнает. Он таким не бывает, обычно уверенный, сейчас от его растерянного взгляда внутри что-то сжимается. — Ты что черт возьми делаешь? — А ты? Я возмутиться должен, а не ты так-то. Я не понимаю, но ты же можешь просто не морозиться. В очередной раз, – сквозит обидой, будто ребенку конфету не дали, он губы дует, смотрит совсем-совсем открыто, и Антон капитулирует. — Арс, ты просто ебанутый, да простит меня заповедь вожатого. И целует. Теперь уже никто не отстраняется. Теперь рука в руку, губы к губам и дыханиями сплетаясь. Тело прошибает каждый раз, когда он кожи касается. У него пальцы ледяные, а шея напротив горит. Мурашит как от лихорадки, а чужое тело мягкое-мягкое, теплое-теплое и такое податливое, что визжать хочется. У Антона глаза слезятся, а ему нипочем. Прикасается, оглаживает, сжимает и так правильно, так нежно. — Я когда-то перестану бегать за тобой, и ты задохнешься от возмущений. — А я сделаю всё, чтобы ты не перестал за мной бегать. И Антон решает отпустить, себя и ситуацию, завтра он разберется со всем, возможно окажется, что они просто запутались, решили эксперимент замутить, или ещё что. Главное не сейчас, сейчас поддаться хочется и плыть по течению, ночью же люди по обыкновению глупости делают. Отряд они, конечно, забирают, дожидаются пока все улягутся и идут на аллею; вокруг тишина, фонари светят через один, в траве сверчки шуршат, а они при свете фонарика сюжет игры дорабатывают. И целуются время от времени. Целуются, конечно, больше, чем схемы рисуют, но хуже от этого никому не становится. ***