в пгт южном всё спокойно

всë внутри сжалось, перевернулось и норовило вырваться наружу неприятным кислым потоком — мальчикам было страшно, да так сильно, что думать о чëм-либо не представлялось возможным. «пиздец», — уже второй раз за вечер резюмировал кай, не найдя цензурных слов. рома лишь посильнее сжал черенок лопаты, смотря исподлобья на учителя. брофловски точно не хотел знать, какие мрачные и дикие мысли роятся в черепной коробочке его слетевшего с катушек одноклассника. лицо евпатия коловратовича, обычно украшенное снисходительной улыбочкой и хитроватым прищуром, почему-то выглядело серьёзным и собранным, будто мужчина готовился к выступлению на научной конференции или сидел на собрании в районо. хотя, казалось бы, в данной ситуации любому человеку свойственно как минимум удивиться — не каждый день застаёшь одних своих подопечных за кровавым убийством другой из них. — либо вы мне сейчас всё объясняете, либо я звоню в полицию, — только и вымолвил классрук ледяным тоном, поправив указательным пальцем сползшие по переносице очки. последние лучики солнца отразились в стёклах, делая взгляд нечитаемым. сердце бешено стучало, словно собиралось выпрыгнуть из груди, отдавая в виски пульсирующей болью. в горле встал ком, перекрыв дыхание. ещё немножко и ромка свалится вниз и начнёт биться головой о землю, пока не отключится — это было единственное более-менее адекватное развитие событий, в отличие от того, что действительно собирался предпринять карташёв ради защиты своей свободы, даже если ему этого делать сильно не хотелось… убить заражённую мать или одноклассницу не грех — считай, самооборона, а свидетеля… свидетели не выживают, таков закон жанра. новоявленный убийца, не выпуская лопаты из рук, сделал шаг вперёд. его вид оставлял желать лучшего: перепачканный кровью, взмокший, с исступленным взглядом, который, казалось, с каждой секундой разгорался от страха всё сильнее. он старался не выдать крупной дрожи — рома был не только распалён, но и наэлектризован, отчего мог взорваться, подобно забитому под завязку тротилом складу великолукского мясокомбината. — у нас не было выбора, — выпалил на одном дыхании рома, отчего лёгкие неприятно обожгло, — это самооборона, — повернувшись к каю, который будто и не собирался выходить из транса, с мольбой посмотрел на него, а затем срывающимся голосом обратился к однокласснику, дабы привести того в чувства, — подтверди! «я прервал вопиющий акт покушения на еврейскую невинность», — подумалось карташёву, однако озвучивать он это не стал. «она…» — губы кая шевельнулись, но связки, скованные спазмом, не дрогнули, голос не прозвучал. на мгновение парню показалось, что всё вокруг — очередной безумный сон, в котором руки, и ноги, и речевой аппарат не всегда его слушались. кай попытался пошевелиться, но ничего не произошло. он прирос к почве, как хрупкое тело девушки, изуродованное садовым инструментом, пронзённое острыми пиками насквозь и буквально вбитое, вколоченное в землю. хотелось сбежать, оставив ромку разбираться с последствиями истории, жертвой которой стал каждый. но он не мог. ни морально, ни, в первую очередь, физически. всё ещё надеясь, что совсем скоро прозвенит надоедливый будильник и мама ворвётся в комнату, дабы раскрыть занавески и впустить солнце внутрь, а после позовёт завтракать, кай напряг извилины, да так, что обёрнутая одеялом шока голова заболела. — она… — голос мальчика, похожего на сбитую дворняжку, дрожал; кай не мог называть её по имени, когда она лежала совсем рядом, мёртвая, обречённая, навеки угасшая, иначе бы точно не сдержал подступающие к горлу рвотные массы. — она пыталась сломать роме нос недавно, мой брат даже заснял это на видео… а теперь решила убить… нас обоих. — да, так всё и было, — быстро закивал рома, — она будто с катушек слетела, просто сумасшедшая! мальчики не знали, поверит ли им учитель, однако судьба, которая в последнее время любила подкинуть испытаний на долю несчастных старшеклассников, решила смилостивиться над ними, если это вообще можно назвать милостью. внимание привлекло завывание, не похожее ни на какое известное человечеству животное (а смотрел карташёв энималпленет каждодневно), ни на крики существа из преисподней (второго пришествия не наблюдалось, да и врата ада не разверзлись). — у-у-уроды, — прозвучало за их напряжёнными спинами, — что-о-об вы все сдо-охли. коловратович не выдал и толики удивления — учитель лишь глубоко вздохнул, выражая крайнюю степень разочарования. рома же, напротив, испытал первородный ужас, лишь услышав булькающие звуки, прерываемые попытками вымолвить хоть что-то членораздельное. он развернулся ровно на сто восемьдесят градусов и уставился в сторону недавно умершей бывшей. лопата выпала из рук. — как? я ведь убил её. ему было плевать, услышит классный руководитель его признание или нет. плевать, что буквально роет себе и каю могилу, выбивает поездку в один конец, в отель строгого режима. он готов поклясться матерью, что галя, чьё тело было проткнуто насквозь декоративным заборчиком, всего пару мгновений назад была мертвее мёртвого — и виной этому рома, сука, карташёв! несмотря на этот неоспоримый факт, одноклассница, разрушающая своим существованием все законы биологии, рычала, плевалась вязкой пеной и пыталась подняться на ноги, чего не давали ей сделать импровизированные «шампура». её плоть продолжало раздирать в фарш, однако шматки́ розового девичьего мяса срастались обратно практически молниеносно, будто ребёнок скатывает кусочки лизуна. не успевшая высохнуть лужа крови растекалась всё больше, смердила зловонием — откуда в ней столько, в этом хрупком тельце? но чего ни рома, ни уж тем более кай не могли ожидать, кроме воскрешения местного чудовища франкенштейна, — так это того, что евпатий коловратович, заставший ребят «на горяченьком», приблизится к булькающей кровью гале и нависнет над воскресшей. — бедное дитя, — вздохнул учитель, — даже умереть по-человечески не может, — а после, повернувшись к школьникам, попросил: — ромочка, подай лопату. карташёв, опешивший, не сразу разобрал посыл сказанного — он готовился к чему угодно: к агрессивным и неконтролируемым последствиям увиденного мужчиной, к вызову полиции, к поселковому самосуду, к расстрелу на месте, в конце концов, — но не к тому, что педиковатый, жеманный и напомаженный дядька отнесётся с пониманием к ситуации, о которой ребята и словом не обмолвились. будто евпатий знал всё то, что знает ромка, или ещё больше. будто в этом безумном и отвратительном мире блеснул лучик надежды. бог услышал его молитвы, не иначе. ромка всё-таки поднял оброненную лопату с земли, но отдавать учителю не спешил. так и не дождавшись ответной реакции, коловратович закатил глаза и, подойдя ближе, буквально выдернул садовый инструмент из рук зависшего подопечного — пальцы, стёртые о шершавый черенок, горели, и ощущалось это, как депиляция восковыми полосками — как-то раз, когда они еще были в отношениях, ромка проспорил гале, поэтому прекрасно запомнил букет неописуемых ощущений. он и не заметил, как сильно вжался в проклятую деревяшку, словно та была последним оплотом надежды, последним надувным кругом. последним шансом на спасение. утраченным. потерянным. находящимся теперь в чужих руках. учитель прицелился, замахнулся, и через мгновение раздался обыкновенный, вполне заурядный звук — так рубят кабачки или тыквы для скотины. так рубят миловидную, обладающую острым умом головку, отделяя её от плеч вместе с шеей. шмяк. шмяк. шмяк. коловратович тяжело дышал, превращая мозг гали в пюре. — запомните, дети: горе от ума, — говорил он, утирая пот со лба, но не отрываясь от начатого дела. — я не знаю, как и почему, но, пока голову не оторвёшь, делов не будет. регенерируют эти твари быстрее, чем товарищ коммунист конч… кстати о нём. вы ведь помните моего бывшего, этого проклятого вертихвостного ублюдка?! не так давно объявился, хотя ещё пару лет назад уехал «москву покорять», заявил, что решил меня вернуть, ну, я и не поверил, подумал, что он под солями или ещё какой столичной наркотой, ан нет! начал преследовать меня, «сталкерить», как выражается нынче молодёжь, попытался присун- то есть совершить свои грязные корыстные дела, но я тоже не пальцем деланный, никому ничего не дал. а когда попытался меня придушить, я ёб- ударил со всей силы, да так, что запахло статьёй о превышении самообороны, но ему хоть бы хны: поднялся как миленький и никакой дыры от ножа в пузе, если вы понимаете, о чём я. короче, я его и так, я его и эдак — не, ни в какую! проклятая гидра! и только когда голову отпилил, он наконец-то перестал брыкаться и издох. я тут посмотрел по сторонам и понял, что зараза эта по округе ходит нещадно, а что с этим делать — не знаю. даже карантин не помогает. коловратович не затыкался, продолжая нести похожую на околесицу правду, и это, наверное, было лучшим, что он вообще мог сделать в подобной ситуации. как в тот раз, когда кай, паршивый еврейский лгунишка, признался, что никакая блядская вакцина не отравляет его организм, булки ромы расслабились. это то самое приятное чувство осознания: ты реально не сошёл с ума, ты адекватен, а вот все вокруг, тупые бараны, не верят. ты на коне! классный руководитель выпрямился, чуть повёл плечами, вытер испарину со лба и бросил лопату рядом, после чего посмотрел на нерадивых учеников. — галечку нужно срочно сжечь, — кай, будто в оцепенении, не отводил взгляд от тела, полностью игнорируя предложение коловратовича, а вот рома уже был готов броситься в очередной «бой», — однако. дети, я погорячился. вонь будет стоять страшная, а мы ведь не хотим привлечь ромочкиных соседей? рядом с сараем, когда заходишь во двор, груда шифера — там и будет хорошее место. — нет! — выпалил карташёв, булки которого уже готовились принять привычную для них позицию, однако, понимая, что вызывает своей бурной реакцией ненужные подозрения, взял себя в руки и постарался придать голосу твёрдости. — лучше рядом с ним закопать и прикрыть сверху. не надо его таскать, мамка в бешенстве будет. коловратович, как подумалось роме, из-за выработавшейся за эти пару недель привычки подозревать каждого, не поверивший в его сказку, согласился. взял галю за руки, а мальчикам кивком указал в сторону её тоненьких ножек — беритесь, мол, дети, помогайте. осунувшийся брофловски, который, казалось, вот-вот и расплачется, продолжал стоять на месте, всё так же не отводя взгляда от расквашенной головы несостоявшейся любви. — кай, если и стоишь столбом, не пялься на органы любимой, с ума сойдёшь, сядь под яблоню, — саркастично пробубнил рома, попутно хватая ноги жертвы поудобнее, — ну же, не втыкай. ответа не последовало.

***

солнце почти зашло за горизонт в тот момент, когда на свежезакопанную могилу с характерным стуком лёг последний кусочек шифера. «скоро здесь будет одна большая братская могила», — подумал рома, стараясь не смотреть в сторону более крупной кучки стройматериала. впервые с момента смерти матери в его доме было так «оживлённо». лёня, сидя с каем на порожках, всё крутился вокруг него, в попытках привести парня в чувства. арона поблизости не было — мальчик боялся и шаг сделать за пределы комнаты, в которой он с белокурой нянькой наблюдал за происходящей экзекуцией. радовало, что, в отличие от кая, арон отреагировал иначе — даже если и боялся, то говорить не перестал. — что ж, на сегодня моя работа закончена. спокойной ночи, дети. он двинулся в сторону калитки, а ромка последовал за ним. хотел поговорить с глазу на глаз, расспросить о этих… тварях? может быть, учитель узнал больше и готов делиться информацией? в почти полной тишине, перебиваемой быстрым шёпотом лёньки, который обхаживал кая, едва можно было уловить лёгкий звук постукивания — так вбивают гвоздь в крышку гроба, так звучит шифер, который стараются аккуратно положить деталька к детальке. оборачиваться было страшно, чертовски страшно, однако кто это сделает первым? рома устал быть первым, встречаясь с опасностью лицом к лицу. классный руководитель продолжал шагать вперёд как ни в чём не бывало — то ли годы брали своё и он действительно ничего не слышал, то ли звуковое сопровождение из классической хоррор-игры, просочившееся в реальность, не показалось евпатию коловратовичу подозрительным. однако рома следовал за учителем не в силах остановиться — ему померещилось, да быть этого не может, он же не совсем законченный параноик, в конце-то концов?! ромка сглотнул так сильно и громко, что сам же слегка испугался звуков собственной гортани. пока лёня висел над одноклассником, потерявшим «возлюбленную», словно парикмахер, отхвативший лишнего машинкой для стрижки и не имевший понятия, как сообщить клиенту об образовавшейся проплешине, кай нарушил обед посттравматического молчания, поднявшись со скрипучих ступенек. — пойду проверю. — ты точно в порядке? — поинтересовался мальчик-зайчик. губы сжаты в тонкую ниточку, брови насуплены, руки перебирают пальцы. — я так не думаю, — признался брофловски. ноги несли его к месту захоронения (и дай бог упокоения), хоть разум и не отдавал никаких приказов. кай чувствовал себя крохотной рыбкой внутри огромной стаи анчоусов, плывущей по бескрайнему океану. только рядом, к сожалению, не было никого, кто мог бы возглавить движение. наверняка послышавшемуся можно найти рациональное объяснение, думалось каю: может, листы шифера легли неровно, и теперь, спустя время и руководствуясь законами физики, начали ползти под тяжестью собственного веса? он надеялся, что так оно и есть, но не мог оставить этот вопрос висящим в воздухе. «будь готов взять ответственность за брата», — ромкины слова, сказанные совсем недавно, скрипели в голове, словно заезженная пластинка. в носу покалывало из-за умело сдерживаемых слёз. внезапно вспомнилось: кай ведь чисто из принципа запускал часовое видео, которым карташёв поделился в ватсапе, ещё до того, как валялся на траве у пруда с расквашенной мордой и как проявился коронавирус, до того, как все вокруг начали сходить с ума. он хотел убедиться, что ромка окончательно и бесповоротно (в который раз?) ебанулся, чтобы разнести все аргументы одноклассника в пух и прах, но не смог выдержать и пяти минут этого бреда, а потому преждевременно выключил. может, зря? может, в кои-то веки ромка был прав? брофловски по привычке пытался отгонять от себя подобные мысли: признаться в правоте карташёва — значит умереть, — и продолжал прикидывать другие варианты. какие-нибудь новые спайсы, разлетевшиеся по округе? американские агенты распыляют ядовитые вещества над родиной, наматывая круги по ночам на кукурузниках? «золотой миллиард»? правительственный заговор? чем он сейчас лучше этого поехавшего?! действуя на автопилоте, брофловски погрузился в транс своих мыслей так глубоко, что не сразу заметил, как приблизился к назначенному месту. внезапный порыв ветра заставил поежиться, растереть ладонями предплечья, по которым побежали мурашки. всё ещё липкий от засохшего сливочного крема и капель запёкшейся крови, внутри он чувствовал себя таким же, как и снаружи. грязным. испорченным. и если кожу отмыть с трудом, но получится, от грехов уже не избавиться никогда. подушечки пальцев опустились на свежевыложенную гору шифера, меньшую из двух представленных. так касаются руки пациента, скончавшегося на больничной койке, так касаются холодного мрамора надгробных плит, так касаются бесславной, обесчещенной могилы звёздочки, что когда-то ярко горела, но оказалась всего лишь втоптанным в землю сигаретным огоньком. но почему-то у него не получалось ни проститься, ни даже выдавить из себя избитое «прости», и с целью прекратить эти бессмысленные потуги кай внимательно осмотрелся по сторонам, хоть и не заметил ничего примечательного. однако изучить периметр на всякий случай стоило. пусть изначально тревога и ушла на второй план, уступив место размышлениям о теориях заговора и простой человеческой скорби, но даже у вытеснения как защитного механизма имелись свои пределы. когда кай начал движение в сторону груд стройматериалов, странный шум растворился в воздухе, словно и не было. что, конечно, могло подтвердить предположение о физической природе его происхождения, но вопреки всему кай нутром чувствовал неладное. в ходе тщательного осмотра территории на предмет наличия обезумевших почти-бывших брофловски наткнулся на торчавшие под деревьями вилы и не раздумывая потянул черенок садового инструмента на себя, освобождая острые металлические зубцы от оков грунта и искренне надеясь, что применять не по назначению их не придётся. всё вокруг буквально вопило о напускном спокойствии: даже местные собаки, обычно хором перетявкивающиеся по вечерам, молчали; не доносилось пение соловьев или дроздов; слышался лишь протяжный крик сыча, который, если верить приметам, предзнаменовал серьёзные неприятности или даже скорую гибель. так ничего (и никого, к счастью) не обнаружив, кай вернулся к грудам шифера — единственное место, оставшееся непроверенным, скрывалось за тыльной стороной кучи наваленных плит. парень успел лишь ступить на скрывавшийся за загромождениями участок, когда на его лодыжке сомкнулись самые настоящие кандалы. на мгновение кай подумал, что умудрился наступить на капкан, но откуда здесь взяться капкану?! нет, что-то схватило его, и стоило лишь опустить взгляд, чтобы встретиться с хищником напрямую. елена карташёва, грязная, как чёрт, усыпанная зёмлей и из этой же земли торчащая наполовину — корни-ноги скрывались где-то под грунтом, и только неприкаянный стебель-торс выползал на поверхность, — схватила его за ногу мёртвой хваткой и явно не собиралась отпускать, издавая истошные, поистине пугающие, будто из самого ада, звуки. и мёртвой, судя по всему, была не только хватка. в нос ударил зловонный запах. кай пытался закричать, привлечь внимание, позвать на помощь, но грудную клетку словно сдавило спазмом — воздух застрял в лёгких, не собираясь ни выходить наружу, ни впускать внутрь свежую порцию кислорода. в который раз за сутки он не мог поверить собственным глазам, в который раз впал в ступор, в который раз надеялся, что всё вокруг не больше чем сон, в который раз видел труп. и если в бездыханном, расквашенном, изуродованном теле гали совсем недавно колотился моторчик, то сердце елены уже давно не билось — по коже расползались трупные пятна, из носа и рта стекала чёрная жижа, карие глаза, на которые когда-то давно были похожи ромкины, выглядели мутными, точно у дохлого карпа на прилавке в мясном павильоне. что-то внутри шептало: «это конец». но доносился и беззвучный ответ: «борись. борись. борись, чтоб тебя». он чудом не свалился, потеряв равновесие, когда елена потянула пойманную конечность на себя, но кай, так же внезапно вышедший из ступора, как когда отправился на поиски источника подозрительного шума, резко, неосознанно и по наитию со всей силы вонзил вилы в почерневшую руку. чудовище завопило, будто было способно испытывать боль, и каю таки удалось вырваться из надвигающихся объятий костлявой. он не был ни рыбёшкой в крупном косяке, ни ничтожным винтиком в настроенной, запрограммированной машине, хотя ранее кто-то — не стоит тыкать пальцем, в очередной раз указывая имя и признавая слабость в поражении, — всегда приходил на помощь, спасая еврейскую шкурку от неминуемого. он сам должен и может о себе позаботиться. ведь, как говорится, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. руководствуясь инстинктом самосохранения, кай выдернул вилы из проткнутой женской руки и, не особо разбирая, впав в состояние аффекта, начал наносить один за другим колющие удары по сопротивляющейся, верещащей голове. *** когда на горизонте замаячили тёмные фигуры с включёнными фонариками, с делом было покончено. действие ударной дозы адреналина заканчивалось, и кай физически ощущал, как к нему возвращалось тошнотворное состояние осознания произошедшего, как было после расправы над галей, но уже увеличенное стократно. — мама на самоизоляции, говоришь?! — закричал брофловски, не выдержав. — ублюдок… тварь… п-паскуда!.. т-ты… — он осёкся. вспышка термоядерного гнева внезапно обратилась приступом. даже при ковидной температуре под сорок каю не было так хреново, муторно, невыносимо. его шатало из стороны в сторону, его трясло, словно лист на ветру. дышать было больно — мешал ком в горле. он хотел накинуться с кулаками на ромку, который шёл навстречу с лопатой наперевес, но в который раз не мог сдвинуться с места. и в какой-то момент беспомощность покатилась горючими слезами по лицу. садовый инструмент, использующийся в последнее время явно не по назначению, вошёл в землю с характерным хлюпающим звуком — это блядство напомнило, как чавкающе размозжилась маменькина голова, как невыносимо больно насаживалась на заборчик одноклассница — никто, кроме уставшего от работы лёни, не обратил на это внимания. мальчик-зайчик поёжился, поднял глаза на товарищей по несчастью и принял выжидающую позицию. грядёт скандал. — слушай, — рома продолжал опираться о шершавую рукоятку, будто она являлась последним оплотом его стойкости; он не мог сдержать эмоций, как бы ни пытался, а потому смотрел себе под ноги, не замечая еврейских слёз, — вытряхни песок из вагины. я уже сказал тебе: с каждым разом будет только дерьмовее, а ты, кусок человека, только продолжаешь усугублять ситуацию! лёнька, в попытках одёрнуть карташёва, замахал руками, отчего в глаза ударил тусклый свет уже разряжающегося фонарика, — он был похож на взвинченного человека, который из последних сил пытается остановить надвигающийся поезд — рома лишь шикнул на него, прервав всякие попытки влезть в заварушку. маленький, щупленький и не способный на сопротивление белобрысик — именно таким видели его одноклассники, не воспринимали всерьёз, не замечая, как лёнька усердно взращивает в себе что-то новое, доселе неизвестное, нетипичное для его внутреннего состояния. — только тебя здесь не хватало. леонид было хотел раскрыть рот, обнажая рядочек маленьких белых зубов, как он обычно делал в стрессовых ситуациях, не в силах вымолвить и словечка, однако на амбразуру, прервав потуги цыплёнка, неожиданно кинулся кай, который бы ни в жизнь не стал защищать «страждущего» в виде бесящего однокашника. — ах, да, — громче, чем надо было, выдохнул он, а затем процедил, сжимая кулаки, — «здесь не хватало», однозначно, тёти лены на самоизоляции! только сейчас, услышав имя горячо любимой (единственно любимой!) женщины, рома, перебарывая себя, поднял свои полные печали глаза — его встретил обезумевший, застывший в предкатарсисном состоянии и полный ярости нефритовый пожар. они впились друг в друга в попытках добраться до нутра, перевернуть всё вверх дном, раскурочить, оставить после себя разруху и выжженное одинокое поле. оба понимали, что теряют дорогих людей, и не могли с этим смириться. «а если и ты?..» — чуть было не подумалось роме, однако сентиментальный бред быстро сменился насущным, — «сука, обвинять меня думает, когда я жертва обстоятельств!». — какого хуя ты молчишь? для кая неестественно материться. мат и семья брофловски — антонимы, мать его, сраная антитеза! насколько же он разгневан? — не тявкай, — вырвалось неосознанно, — не у тебя мать лежит, зарытая около дома родного! да, молодец, добил женщину, — рома сорвался на крик, изо рта брызнула слюна, — ты-ы! блять, не тебе пришлось идти до конца, не твои руки по локоть в крови! теперь я жертва ёбаного холокоста и чёртовых крестоносцев — теперь у меня нет земли родной, а ты, жидяра, можешь пиздовать туда, откуда припёрся! и… он мог сказать ещё много дерьма, о котором бы жалел (карташёв умеет жалеть?) всю оставшуюся жизнь, однако, на ромкину радость, влажная пятерня брофловски, сегодня лёгкая и хлёсткая, заехала по и так больному носу — рома заверещал, согнувшись пополам. следующего удара долго ждать не пришлось. кая было, казалось, не остановить. он пнул наглого одноклассника в тучную бочину, отчего тот в момент повалился на некошеный газон, пачкая травой вещи. сел сверху, как ранее сидел на нём тяжеловес, и принялся возвращать должок — рома не мог сопротивляться, пока адским пламенем горела переносица, а потому позволял каевым ударам шквалом обрушиться на незащищённый мягкий олимп. — хватит! — лёнька пролез между сцепившимися сурикатом и бородавочником, рискуя получить тумаков, — нам надо сплотиться, а вы как-. гвоздика! — белобрысая головушка получила своё, будет шишка, — кай, прекращай, — всё-таки цепкие пальчики вцепились в плечи, однако удары от этого не прекратились, лёня просто покачивался в такт движений брофловски, а рома тихо задыхался под давкой двух хоть и худых тел. — слезайте, уроды, — из последних сил прошептал карташёв, крик души которого был еле слышен из-за закрывающих лицо рук, — устроили тут групповуху пидорскую. кая как холодной водой окатило — вспомнил сон, терзающий и так нестабильное сознание; грязный, неправильный, вгоняющий в краску, — он продолжил упираться руками в грудь ромы, сильно стискивая меж пальцев ткань грязной домашней футболки, в то время как лёня, продолжающий раздражать своим существованием, придерживал за плечи осунувшегося товарища, дабы тот не свалился на справедливо избитую тушу. — не строй из себя жертву, — обращение было адресовано не роме, а словно в пустоту, так как горящие ранее глаза помутнели, наполнились печалью, — не ты один страдаешь, жиртрест, поэтому заткнись, слушать тошно. этот диалог не был окончен, они всего лишь взяли паузу.

***

шум воды, сквозь который пробивались еле слышимые голоса новоприбывших соседей, успокаивал. выходить не хотелось, однако выбора не было, — рома закрутил краники и отодвинул шторку, впуская в прогретый кусочек ванной комнаты лёгкий морозец, заставляющий кожу покрыться мурашками. после «пидорского тройничка» никто не обмолвился и словечком, лишь дружной троицей ввалились в дом, принявшись заниматься кто чем: леонид, самый чистенький (если не вылизанный) из всех, хлопотал на кухне, следя за «чёртом в табакерке», которого могли переполошить новые запахи; кай, наспех умывшись в кухонной раковине, сидел с братом за столом, размышляя о своём крайне важном; а рома, пропахший потом, кровью и испачканный землёй, ретировался в душ (ему и не хотелось сейчас быть вместе с остальными, ведь тогда придётся объясняться, чего он искренне не желал). выйдя из ванной комнаты и минуя злосчастный коридор с плохо отмытыми стенами, ромка оказался меж пространством, разделяющим кухню и место бойни. ему открылась поистине умиротворяющая для сегодняшнего дня картина: братья брофловски, прижавшись друг к другу, вместе с лёней трапезничали скромным ужином — дошираками, которые припёр с собой мальчик-зайчик, и соленьями, закрученными мамой, из места, куда неподготовленному человеку лучше не спускаться. у карташёва, на удивление, не было аппетита (либо же он просто не хотел контактировать с ребятами), а потому он лишь буркнул: — кому где стелить? взгляды присутствующих одновременно поднялись, переместились со стола на сверкающую чистотой фигуру ромки — показалось, что они видят его насквозь и каждый про себя думает: «тебе уже никогда не отмыться», — но парень лишь тряхнул влажной головой, отгоняя самобичевательские мысли. первым тишину, слово торт на день рождения, что было весьма иронично, разрезал заляпанный кремом кай: — с братом, — только и сказал он, не переставая пронзительно смотреть на карташёва. неожиданно для самого себя, но ещё более — для остальных, лёня вклинился в разговор с дерзким, кричащим предложением: — мне кажется, вам есть что обсудить, — лапка цыплёнка легла на плечо брофловски, и тот дёрнулся, но взгляда от ромки не отвёл. — я присмотрю за ароном. — оба будете у параши спать? ромке не нравилась затея разделять кровать с почти-другом: конструктивного диалога не получится, да и, учитывая его странные внутренние бурления, он боялся не только очередной драки, — что может произойти за закрытыми дверями? не успел кай и рта возмущённо раскрыть, как реплику снова перехватил осмелевший лёнька: — вам действительно нужно поговорить. — вам дейсвительна нужна пагавалить, — передразнил в привычной манере рома, сложив руки на груди, — если бы нужно было, еврейская задница бы сама об этом пукнула, но нет, молчком сидит. он сощурился, перевёл взгляд поросячьих глазёнок на брофловски и промурлыкал: «ну так что, ка-ай?». брофловски-старший медленно и плавно поднялся с нагретого места, ножки стула, скользнувшие по полу, угрожающе скрипнули. он приблизился к ромке вплотную, холодный, собранный, горделивый, будто совсем недавно не трясся в истерике над фаршем с душком, который некогда был мамой злейшего врага, соучастника, почти друга — теперь уже и не разберёшь. рома знал, что всё это — напускное, лишь защитная реакция, но наблюдать над орлом, нависшим над тобой, было до постыдного приятно. он спикирует и набросится на тебя в полёте, а ты, схваченный цепкими лапами, ужалишь его. кто скончается первым? — присмотри, — согласился кай, обращаясь к сидящему за спиной лёне, даже не поворачиваясь в сторону одноклассника. снова бесячие гляделки. арон не выдержал: — господи, да уединитесь вы уже! — да х-, чёрт с вами, — хотел было сматериться ромка, однако присутствие пиздюшонка заставило сменить вектор мысли, — постельное в маминой комнате, спать можете лечь там же. он развернулся на сто восемьдесят градусов и направился к себе, надеясь, что кай не последует за ним. нефритовые осколки прожигали — слишком тяжело держать контакт, когда злость не подогревает изнутри, а наружу рвётся лишь дикое желание сжать до хруста, сломать, раздробить на части. это была «милая агрессия» в чистом виде. — что ж, с днём рождения, жидяра, — карташёв опустился на край кровати и попытался собраться, сделать вид, что он всё такой же саркастичный мудак, каким выглядит в большой компании, но каким всё труднее быть наедине с брофловски, — как тебе первое «убийство»? — второе, — процедил сквозь зубы кай, который таки пошёл следом. дёрнув за верёвочку-выключатель старой настольной лампы, он опустился в компьютерное кресло, издавшее похожий на глухой вздох звук даже под сравнительно небольшим весом — под ромкиной жопой оно, наверное, протяжно стонало. — я тебя слушаю, — решительно промолвил брофловски, в скромных лучах светильника похожий на члена какого-то тайного культа, что было недалеко от правды — ему предстояло принять на веру всё, что скажет карташёв, и, хоть каю этого и не хотелось (все его естество противилось), других вариантов попросту не оставалось. — с чего бы начать… — короткая ножка беззаботно покачивалась, раздражающе ударяясь о деревянный каркас кровати, — вирус? теории заговора? он хотел повторить слово «убийства», но осёкся, понимая, что не готов обсуждать это серьёзно, без подтрунивай и шуток. — начни с того, кто… или что схватило меня за ногу рядом со свежей галиной могилой. слова — острее ножа. если бы мог, кай перерезал бы ими же собственное горло. но только так он мог уберечь себя от очередной истерики — пусть ромка объяснится по-человечески, чёрт его дери. — мама соскочила с самоизоляции, — пожал он плечами, — слишком рада была тебя видеть. несколько секунд молчания, а затем, вздохнув, рома начал свой рассказ, долгий и нудный, не приправленный и толикой иронии: про первые подозрения в школе, о возможных заражённых и ситуации в столовой, о гале, которую нужно было обходить стороной, о вынужденном сожительстве с лёнькой, а также поделился своими переживаниями, — «всё к хуям взлетит на воздух, не останется ничего, надо уходить жить в лес и уединяться с природой, податься в натурализм». — я и предположить не мог, что они, блять, воскресают! как в сраных фильмах джорджа ромеро. это не поддаётся объяснению, — рома понимал, что кай не хочет ему верить, однако увиденное своими глазами, а также краткий ликбез от учителя вынуждали из гностика переквалифицироваться в адепта, — мы не выживем. только если не объединимся, понимаешь? лишь те, кто могут принести пользу. да, роман карташёв был честен. враньём же не считается «недоговаривать»? он не мог рассказать о косте, ведь это означало бы, что компания в его доме сидит аки на пороховой бочке — крайне небезопасно, тем более для пиздюшонка, — это грозило уходом семейства брофловски обратно, прямиком в лапы свихнувшихся родителей. «вот бы он тихонько помер, без вмешательств», — вертелась отвратительная мысль в уставшей голове. брофловски теребил в руках краешек изгаженной рубашки, елозил на месте, будто под ним кто-то щедро насыпал острых кнопок, и многозначительно молчал, пока ромка выдавал базу на одном дыхании — судя по всему, происходящее уже давно тревожило покой одноклассника, и, наверное, всё это время не одному каю было тяжело засыпать в ожидании бесплотных кошмаров, только в случае карташёва ужасы уже давно происходили наяву. когда ромка закончил, над рыжей макушкой будто бы загорелась лампочка — слушай, а ведь… — но кай тут же замолчал, закусив губу. — хотя ладно, забей. можешь дать какие-нибудь вещи? я уже чисто физически не могу терпеть, от одного запаха воротит, — смущённо попросил он, а затем добавил: — пожалуйста. — что «а ведь»? сейчас нельзя ничего скрывать. кхм, сам понимаешь, опасно. не дожидаясь ответа, с трудом поднявшись, рома подошёл к невысокому комоду и потянул за ручку верхнего ящичка. единственного, где могла храниться более-менее свежая, но мятая, словно из задницы, домашняя одежда. пара шмоток отправилась прямиком в сторону еврея, не долетев до пункта назначения. «оверсайз» должен был смотреться на тощем брофловски мешком картошки. — спасибо, — кивнул кай, ловко подцепив вещи с пола. почему-то теперь, после совместно пережитого пиздеца, после дважды разбитого (в этот раз по его вине) носа ромки парню легко давались слова благодарности. бесоёбский, привычный для брофловски, тщательно скрываемый перед остальными, но часто обнажаемый перед карташёвым запал был на нуле, а в режиме энергосбережения работали лишь функции смиренных, не совсем искренних спокойствия и вежливости. прикидывая что-то в голове, кай помялся, но всё-таки решил поделиться наблюдениями. — знаешь, виолетта же прививалась… но даже сегодня она не отпустила сашку ко мне — странно, не находишь? я уже почти здоров, к тому же чего бояться человеку с иммунитетом? или «иммунитетом», — указательный и средний пальцы показательно согнулись, демонстрируя принятую веру в конспирологическую реальность происходящего. — в общем, ты понял. ах да, а ещё… в свете последних событий было бы славно получить хоть весточку от кости. он тебе так и не звонил? — тоскливо поинтересовался кай, неосознанно сжав в руках ромкины шмотки. — нет… не звонил, — ни один мускул на лице не дрогнул, — за него я не переживаю, он точно не привитый. «его выебала моя мать. а ещё он загибается прямо под половицами и нещадно дрочит, но я не переживаю. совсем». пока брофловски переодевался, не задумываясь о том, что почти-друг будет пялиться на него, рома… пытался убедить себя в том, что он просто проверяет наличие царапин на теле — а вдруг через крохотную ранку передастся? кровищи было немерено. — видел, как виола странно себя вела на уроке физры. да, она психованная сука по жизни, но я бы не стал списываться её со счетов. и шурочку теперь тоже, — когда голова кая протиснулась в горлышко футболки с геометрическим принтом, рома выпалил. — раз пошли такие откровения, колись: спал с галей? ты можешь быть опасен, в первую очередь, для брата. ржавые брови сдвинулись к переносице, кай не заметил, как возмущенние вырвалось наружу: — господи, да не было у нас ничего, я ведь уже говорил! — он сложил руки на груди. — галя начала приставать, но нас прервали, и я слинял, — признал брофловски. сгорел сарай — гори и хата. раз уж ромка так разоткровенничался, меньшее, что кай мог сделать, — ответить честностью на честность. — мы поцеловались, но ничего больше. — что вы сделали?! рома не поверил своим ушам. он не мог утверждать точно, передаётся ли зараза через слюну, но вдруг? нужно ли было пустить кая на корм макееву, если оба и так обречены? а друг протянет какое-то время, жалко ведь… не ожидая от себя бурной реакции и не успевая взять эмоции под контроль, усмирить пыл, карташёв схватил одноклассника за плечи, сильно сдавив, отчего с губ брофловски сорвалось тихое «тц». затем последовала небольшая встряска. — ты понимаешь, что проебался? — она сама меня поцеловала! — выкрикнул кай. но после, осознав, что бурный разговор на эмоциях может потревожить сон арона и лёни, добавил уже тише, хоть кожа под ромкиными руками и горела: — что я должен был сделать? разбить ей череп и вымыть рот с мылом? уж извини, в моей картине мира всей этой хуй-… всего этого безобразия не было. и правда ведь, чего рома так волнуется? его должна беспокоить безопасность только собственной задницы, а остальные — как получится, главное, чтоб приносили пользу. только вот отпустить было тяжело. этот спонтанный порыв, который явно не приведёт ни к чему хорошему, не заканчивался. хотелось большего, такого, чтоб на месте провалиться, исчезнуть с лица земли, зато счастливым (в какой-то степени). пальцы медленно разжались, прошлись по плечам, неприлично задерживаясь на полпути. хотелось приблизиться, обхватить его полностью, прижаться, а нельзя. — мы все чисто гипотетически можем быть заражёнными, — скептически продолжил кай, не дождавшись вербального ответа и не заметив (или сделав вид, что не заметил) ответа физического. — мы ведь все в одной столовой ели до карантина, и неизвестно, как давно артур тигранович, — он сделал глубокий вдох, видимо, отгоняя яркие образы домогательств до собственной матери, которая особо и не сопротивлялась, была только «за», — как давно он подмешивал кровь в еду. может, он вообще плевал туда до этого? — или дрочил. рома сделал шаг назад, разрывая двусмысленный жест. — если окажется, что я всё-таки инфицирован, можешь убить меня. разрешаю, — как-то меланхолично улыбнулся кай, прозвучав убедительно и до безумия серьёзно. липкий холодок пробежал по ромкиной спине: знает ведь гад, куда давить. или не знает. или это получилось неосознанно. брофловски наверняка даже не мог представить хотя бы десятую часть собственной ценности в чужих глазах — даже рома до конца не понимал её масштабов, — а потому сказанное им как факт, как данность, в которых отсутствовало двойное дно, било сильнее. но точку в разговоре поставил внезапный крик — детский возглас, высокий, пронзительный, испуганный, разнёсся по первому этажу, добираясь до комнаты карташёва отголосками. — блядь, блядь, блядь! — молниеносно отозвался ромка. ребята пулей ринулись вниз, и только один из них знал наверняка, что же на самом деле могло перепугать арона.