в пгт южном всё спокойно

нежданный-нагаданный карантин, для некоторых полоумных товарищей оказавшийся настоящим концом света — как это так: никакой школы, никаких хихонек-хахонек на занятиях, никакого последнего звонка?! — витя перенёс на удивление спокойно, хоть из-за всяких внезапностей он обычно и разгрызал пальцы до крови, и дёргался, как белка-кофеман из жуткого мультфильма про красную шапку. в отличие от подавляющего числа одноклассников, витю действительно волновало — ещё бы — собственное будущее, поэтому времени он зря не терял: усердно готовился к экзаменам, пока остальные били баклуши и гоняли балду. хотелось уже наконец-то вырваться из тесных, строгих, консервативных оков сельской жизни, рвануть куда-нибудь подальше. желательно в столицу. желательно поступив в мед на бюджет. хотелось взять кирилла с собой, но передругу гремучая москва не сдалась — ему бы сидеть на лавочке да потягивать холодный пивас без передышки. никаких перспектив. тупиковая ветвь эволюции. угораздило же влюбиться… почему-то эфемерные мысли о том, что его ожидало, всегда сопровождались наличием этой наглой, пофигистической морды — по-другому не получалось. головой-то витя понимал, что ни к чему хорошему их балансирующий на канате союз не приведёт, но проклятое сердце продолжало надеяться на лучшее и подсовывать палки в колёса своей же колесницы, несмотря на то, что уже около месяца ему буквально приходилось бороться с желанием сжечь кирилла заживо — и причина для этого была достаточно весомой. — руки убрал, — не выдержал невротик поползновений в свою сторону. — мало тебе? под глазом кирилла, нагло запустившего горячие конечности под чужую футболку, пока пацаны отправились в ларёк за пополнением алкогольной провизии, набухал свеженький синяк. не стоило, наверное, перед тусовкой вручать вите колокольчик и перекидывать парня через плечо, как первоклассника на торжественной линейке в честь окончания учебного года. это произошло случайно, непреднамеренно, но, как говорится, кто старое помянет — тому глаз вон. — а то что? — промурчал кирилл, уткнувшись носом в бледную шею с подрагивающим кадыком. — а то оторву и засуну в задницу. хоть голос белобрысого и звучал максимально сурово, но совесть не позволила грубо оттолкнуть бойфренда в сторону — витя положил ладонь на вздымающуюся подтянутую грудь стоящего напротив и легонечко надавил, что на удивление возымело эффект. — мышонок, — отстранившись то ли из-за просьбы, то ли из-за шутливой (наверное) угрозы, кирилл с теплотой посмотрел на одноклассника, — чего такой хмурый? в черепушке прокручивались миллионы вопросов: стоит ли об этом говорить сейчас или лучше потом; стоит ли вообще затрагивать данную тему; чем это чревато? переживания практически не проявлялись физически — он был слишком пьян — но всё внутри содрогалось из-за навязчивой мысли о том, как бы похлеще ебарезнуться головой о стену. — помнишь, перед майскими, — витя всё-таки не смог сдержать словесный поток обжигающего, будто лава, гнева, — вы с толиком напалились какой-то дряни и ты завалился ко мне в полном неадеквате? лицо кирилла внезапно посерьёзнело: раз — и кремень; куда только подевалась былая нежность? — припоминаю. — а помнишь, — продолжал витя, игнорируя возвращающиеся нервные тики, — что ты мне тогда наговорил? кирилл честно ответил: — нет. — хорошо! — усмехнулся белобрысый. — я напомню. ты в красках распиздел, как ебался с костей, когда заподозрил, что ты голубой. физиономия кирилла по-прежнему не выражала ни единой эмоции, словно окаменела, но на самом же деле ему не меньше, чем вите, хотелось биться головой о что-то твёрдое. — а мне говорил, что я у тебя первый! — первый. первый, с кем по любви, — отрезал парень. между ребятами повисло неловкое молчание — никто не решался продолжить разговор до тех пор, пока из-за двери не послышались знакомые голоса опьяневшей оравы. — и что мы… с этим будем делать? — устало поинтересовался кирилл в последний момент интимной приватности. — не знаю, — горько признался витя.

***

мог ли кай представить, что долгожданный день своего совершеннолетия он проведёт подобным образом? едва ли. даже в самых жутких и зубодробильных ночных кошмарах никогда не случалось ничего настолько выходящего за рамки, хотя он, казалось, уже давно привык к ужасам. первое разочарование для практически достигшего полной правовой дееспособности парня случилось ранним утром — лучший друг, переминаясь с ноги на ногу на улице, прямо перед окном в комнату кая на втором этаже, позвонил ему и сказал, что не сможет заскочить на праздничный ужин. мол, ветта почему-то дико паникует — после объявления карантина прошло уже несколько недель, но брофловски, хоть и чувствовал себя чуть-чуть лучше, всё еще не избавился от симптомов до конца и может её заразить. на резонное замечание о том, что виолетта вроде бы прививалась от ковида, кай получил в ответ не менее весомое: «ты тоже. ну как, помогло?». вся эта ситуация показалась имениннику донельзя странной: человеку с иммунитетом, если оне не врунишка, как некоторые, бояться нечего, — но в подробности вдаваться не хотелось. нет так нет. благо, саша пришёл не с пустыми руками, передал подарок — какой-то дорогущий канцелярский набор с записной книжкой, косящей под крокодиловую кожу, — через маму. и даже спел пресловутую «с днём рождения» ирины аллегровой, пока кай смущенно улыбался, наблюдая за подтанцовыванием друга через стекло. он долго размышлял, кого бы позвать на праздник, но выбора-то особо и не было: санёк слился, костя пропал с радаров (наверное, на очередной подработке), лёнька и сам болел (и слава богу), а рома, пусть так и не заразился… мог испортить всё торжество, думалось каю. точнее, на самом деле кай так не считал, но мама уж точно расстроилась бы — женщина кое-как терпела возобновившиеся визиты карташёва лишь потому, что её ненаглядный бубочка переставал делать вид умирающего лебедя и пару часов в день вёл себя хоть сколько-нибудь активно. да и то — большую часть посещений она не могла заметить, так как пропадала где-то на пару с отцом. но пускать этого сумасброда в дом в такой знаменательный (как будто это её праздник, ага) день лейла абрамовна точно не стала бы. родители подарили ему деньги, и это, пожалуй, было лучшим вариантом для будущего студента. если честно, кай боялся, что отец надумает отдать ему ключи от своей машины — полгода грозился таким «сюрпризом». иметь движимое имущество в пгт — всё равно что привязать к себе якорь и броситься на дно. в культурную столицу россии, куда планировал поступать этот заучка, авто не перегонишь — придётся ограничиваться краевыми вузами. большую часть дня кай благополучно проспал, а когда проснулся, семейство брофловски уже сидело за праздничным, шикарно накрытым столом. нарядно одетые, радостные, поющие песню про день рождения, но уже на американский манер, они походили на идеальную, счастливую семью. знал бы кай, чем обернётся торжество, — постарался бы навсегда сохранить это мгновение в груди, задувая свечи и загадывая самое тупое по меркам скорого будущего желание, но увы… закончив с церемониями, он сфоткал многоярусный торт и отправил фотографию роме. с переходом в средние классы ребята часто переписывались, но со временем не успевшая толком выработаться привычка сошла на нет, как и интенсивность общения. однако совсем недавно давно забытая, поеденная молью дружба хорошенько встряхнулась, выбив из себя накопившуюся пыль. кай пошутил, что занесёт ромке кусочек, — понятное дело, никуда в таком состоянии он не пойдёт. вселенная (или собственный иммунитет) тоже преподнесла неожиданный подарок — хоть и не в полной мере, но имениннику удалось почувствовать вкус торта, в меру сладкого и сливочно-нежного. это ли не блаженство? кай медленно отламывал кусочки вилкой и отправлял в рот, наслаждаясь даром свыше и прекрасно понимая, что спешить некуда — можно взять ещё, торт большой, гостей нет, никто не отберёт… если честно, ему хотелось запихнуть кондитерское изделие в рот целиком, но рамки приличия не позволяли вести себя, как новоприобретённый старый почти-друг. за время карантина ему так осточертела пресность — в прямом и переносном смысле — на фоне мучений, что наконец-то испытывать что-то, буквально ощущая вкус жизни, было бесконечно приятно, учитывая, что он сильно исхудал за время болезни. бодрый рассказ мамы, в последнее время превратившейся из угрюмой домохозяйки в улыбчивую хохотушку, прервал звук дверного звонка. ничто не могло оторвать кая от ставших наконец-то хоть сколько-нибудь доступных простых человеческих радостей, поэтому парень будто бы не заметил возни в прихожей, когда женщина пошла проверить, кто же изволил заявиться в столь поздний час. пока шум не усилился, словно кто-то потянул вверх ползунок громкости. пока по дому не начали разноситься пронзительные женские стоны. — ваша мама такая проказница, — неожиданно возбуждённо, как это делают восьмиклассники на уроках анатомии и темах о репродуктивной системе человека, затараторил давид соломонович. братья переглянулись. даже арон, тайком гоняющий в пабг на телефоне под столом и абсолютно не заинтересованный миром окружающим, оторвался от своей игрушки и ошарашенно смотрел то на отца, то на кая, разинув рот, — звуковые волны достигли ушных раковин младшего, преодолев барьер рухнувшей рассредоточенности. даже майские раскаты грома звучат не так устрашающе и шокирующе. дверь в прихожую снова отворилась, несмолкающая какофония переместилась в зал, а затем, буквально через мгновение, источник шума оказался на кухне. два пышущих жаром, сплетённых языками и руками, сносящих всё на своем пути тела рухнули прямо на праздничный стол, раздавив сказочный торт, ошметки которого разлетелись в разные стороны. стены, мебель, потолок, лица и одежда присутствующих — всё оказалось заляпанным липким кремом. ребята отскочили в сторону, однако их отец, пребывающий в небывалом расположении духа, даже не шелохнулся, наблюдая за разворачивающейся сценой с блестящими глазами. лейла абрамовна умудрилась рухнуть пятой точкой прямо на подложку кондитерского изделия, пока нависший над ней артур тигранович, друг семьи брофловски с незапамятных времен, жадно пожирал образцовую мать в поцелуях, разрывая симпатичное платьице прямо на женщине. в присутствии её детей. — пап! — звонко закричал арон, выйдя из оцепенения. — да сделай ты уже что-нибудь! но единственное, что давид соломонович мог сделать — так это присоединиться к неожиданному акту любви. даже не взглянув на отпрысков, отец семейства с животной ухмылкой на губах начал стаскивать с себя галстук, ошалело расстёгивая пуговицы на идеально выглаженной рубашке. — это какой-то пиздец, — схватился кай за голову, жмурясь, стараясь не смотреть на жителей содома или гомморы перед собой, но всё вокруг: звуки, запахи, голоса и проклятый крем на роже — даже на грамм не позволяло отключиться от реальности. в голове его было пусто — ничего, кроме вопросов, подобрать хоть сколько-нибудь логичный ответ к которым было невозможно. услышав плач младшего брата, кай схватил того за руку и стремглав выбежал из дома.

***

рома не мог понять, какие демоны засели в его голове и душе, однако драли они сильно, не церемонясь, изнутри выскабливая всë, до чего им было легко дотянуться. мало того, что ночные кошмары не давали покоя, так ещë и прибавились странные чувства, захватившие, засевшие так плотно на подкорке, как никогда прежде — ведь с галей было совсем не так. да, конечно, ему нравилось еë внимание. нравилось, потому что чесало самолюбие. однако он понимал, исчезни вдруг галечка из его жизни — ничего не поменяется: кончить можно и в кулачок, поговорить за жизнь лучше с костяном (ведь мужское стальное братство нерушимо). поэтому, когда рома впервые ощутил этот зуд, распространяющийся по телу, списал на аллергию. к сожалению, «зудом» не обошлось: каждый грёбаный раз, когда он слышал тихую вибрацию телефона, надеялся, что это сообщение от кая; каждый блядский раз, когда они переписывались, он слегка улыбался, не замечая этого; каждый чёртов раз, когда даже самая незначительная мысль о патлатом евреешке посещала его, он гнал еë прочь, потому что остро чувствовал не только «зуд» — свербило где-то внизу, тянуло, не давало спокойно вздохнуть, как будто лёгкие наполнены чём-то плотным. мысли были не самым страшным, ведь их можно затолкать подальше, как он это обычно и делал, а затем — выплёскивал всë на бумагу, после чего сжигал почеркушки-каракули, в линиях которых продолжали мелькать едва различимые контуры острых черт. страшнее было находиться наедине в одной комнате. когда кай слегка касался плечом ромкиного, случайно задевал его кончиками пальцев, не обращая на это никакого внимания (что дико злило рому) или же когда смотрел на него не так, как обычно — изумрудные глаза-колючки, покрасневшие из-за болезни, казались такими глубокими, пронзительными, словно в них ромка мог разглядеть то, что так отчаянно желал увидеть. и зря. во-первых, он прекрасно понимал, что его состояние, отравляющее организм окситоцином и дофамином, нужно подавлять — кай брофловски, весь из себя правильный и до безобразия вылизанный, чопорный, в буквальном смысле «застёгнутый на все пуговицы» паренёк с множеством амбиций, никогда не… — апчхуй, — ромка чихнул так громко, что аж вздрогнул, затем шмыгнул, утирая нос от вылетевшей сопли, — какая сука вспоминает? он сидел на кухне, методично пролистывая домашнюю медицинскую энциклопедию — мамина библиотека благо могла похвастаться не только кучей книжек от инфоцыган, но и сколько-то полезными вещами. между успешным успехом и женской энергией для женского счастья была зажата толстая двухтомная бандурина, к «созданию» которой приложила руку якобы небезызвестная елена малышева (рому этот факт очень даже смешил). он искренне хотел разобраться хоть немножко, совсем капельку, было ли ранее что-то похожее на то, с чем россия-матушка должна была столкнуться совсем скоро, в ужасающих масштабах, как думал сам старшеклассник. карташëв был готов поступить ради этого в медицинский! хоть и запозднился он с принятием подобного решения. помимо терзаний духовных, виной которым были худой и бледный как смерть одноклассник, а также труп любимой мамы под шифером, рома чувствовал тревогу, сравнимую по своим масштабам с паническими атаками лëни (которые он в последнее время наблюдал уж слишком регулярно — малец буквально переехал к нему, дабы помогать разобраться и с суперковидом, и с кормёжкой кости; рьяное желание находиться рядом со слетевшим с катушек макеевым горе-вирусолог комментировал как «гейское помутнение леонида на фоне творящегося со всеми пиздеца»). а виной всему, в случае ромки, был резкий наплыв дачников в их тихую гавань под названием пгт южный — из-за чего течёт чердак лëньки он искренне не знал, да и разбираться в этом не хотел, главное, что платит за «проживание» дошираком. «неместные», как их презренно называли коренные жители посëлка, даже ударили по устоявшейся внутренней экономике. маленькие хачмагазы начали пустовать, так как люди активнее покупали продукты, а владельцы не успевали завозить новые. под конец их двухнедельного карантина начались перебои с поставками из города. и это добавляло чирик в ромкину копилку под названием «невроз». причиной являлось объявление всеобщего карантина, как в самом начале пандемии, разгоревшейся, по сути, не так уж и давно. ëбанное правительство лишь нагоняло суеты, пока общественность, взбудораженная странными всплесками агрессии у людей, навязчивыми мыслями о сексе и полном отказе от ритуалов гигиены, пыталась понять, что же происходит на самом деле. роман карташëв был в их числе: страдающий от недосыпа, с небольшими мешками под глазами, которые загадочным образом лишь дополняли его образ обезумевшего распутина, с растрёпанными отросшими волосами и неаккуратной одеждой не первой свежести. он походил на затворника, того странного военного учёного в отставке, живущего на окраине пгт и занимающегося частными практиками. одному дарвину известно, что этот старикашка вытворял на самом деле. быть может, снимал домашнее порно с малолетками? наплыв приезжих, объявление карантина, отодвинутое на месяц егэ, убитая мать, заражëнный костя и дыра в сердце, пришедшая совсем не к месту — всë давило на ромку, лежало грузом, буквально припечатав к земле. ему было сложно соображать, придумывать что-либо, так ещё и тянуть на себе мальчика-зайчика, волею судьбы ставшего неким балластом. в то же время карташëв понимал: не будь этого лучезарного мальчонки рядом, вряд ли он делал бы хоть что-то. двое сломленных, каждый по-своему, они кое-как наладили быт. практически оттëрли все багровые пятна, о происхождении которых лëнька не расспрашивал, хотя точно догадывался. из-за «бредовых навязчивых» идей ромы заколотили окна на первом этаже (самопровозглашëнный лидер их крайне маленькой общины хотел сделать это и на втором, однако им не хватило досок, а разъëбывать мебель крайне не хотелось, пока в этом не будет необходимости). кормили костю, отлавливая соседских кошечек и собачек, наслаждающихся на свою беду самовыгулом. что могло прервать их воцарившуюся идиллию? стук в дверь. неуверенный, еле различимый за скулежом макеева и успокаивающими возгласами лëнечки. — вылазь, — крикнул рома, заглянув в открытую адскую дыру, — у нас гости. — закрой, я посижу с ним. — ебанулся в край уже? — рома, ранее не удивлявшийся чудаковатому поведению цыплëнка, сейчас почувствовал раздражение. — закрою — темно станет, он накинется на тебя и выдолбит все кишки, а потом заместо котика станешь сытным обедом. вообще, почему я должен тебе это разжëвывать? — он прописал себе фейспалм, показывая своë негодование и скрывая нервозность, которая уже начинала бить по мозгам. — выходи, блять, пожалуйста, и не беси меня… — л-ладно, — сожитель не стал нагнетать конфликт, дабы не разозлить собеседника сильнее прежнего. — уëбок, — всë-таки не удержавшись, выплюнул и без того распалённый, аки августовские таёжные пожары, карташëв. а сахарный мальчик проглотил, не поперхнувшись, лишь бы только угодить другу, не задевать его оголённые нервы. не зря мама с детства учила, смачно опиздюлив, что «в розетку пальцы не суют!». убедившись, что крышка за лëнькой закрылась, а сам он отправился на второй этаж, дабы не вызвать никаких подозрений, глава дома последовал к двери. заглянув в глазок, убедившись, что по их души не пришла секта тиграныча, искренне удивился: тот, о котором он активно старался не думать, из-за чего получалось наоборот, и очень встревоженный по виду пиздюшонок. не медля более, рома убрал импровизированную растяжку из приличного мотка лески для незваных гостей, снял с верхней полки жестяное ведро с незамысловатым механизмом из бечëвки (конструкция служила оглушающим стратегическим сооружением), засунул всë это поглубже в шкаф, завесив маминой и своей верхней одеждой, после чего медленно, якобы абсолютно расслаблен, открыл дверь. — как неожиданно, — в своей язвительно-театральной манере продекламировал он, — что привело братьев-акробатьев в мою скромную обитель? обильно заляпанные чем-то белым и густым мальчики, стоящие на пороге дома карташёва, выглядели до смешного нелепо, пошло и абсурдно. в голову лезли мысли одна нецензурней другой, но ситуация почему-то осталась так и не прокомментированной. — принеси полотенце, — попросил кай вместо приветствия. хрипловатый из-за болезни голосок звучал спокойно и ровно, но почему-то безжизненно — это же читалось и в зрачках брофловски. еле сдерживая злорадное желание пошутить, рома проследовал в ванную комнату в поисках полотенец. на языке горечью таяли слова, однако он знал — скажи что-нибудь сейчас, их отношения полетят в тартарары. снова. это слишком хрупкая конструкция, возведëнная буквально на костях их прошлого, а потому стоит промолчать, оставить при себе. пока ромка перерывал нутро шкафчика в поисках хоть каких-то свежих банных принадлежностей, к каю тихонечко, как мышка, подкрался лëнька. не смог гадëныш усидеть на месте. в ожидании карташева (или его полотенец) кай, казалось, отключился от реальности на пару минут. его мысли блуждали по заросшим, нехоженым тропинкам сознания, стараясь избегать проблем насущных, будто зарослей крапивы. его мать. его отец. заведующий столовой его школы. даже сон, в котором ромка растворляся в его нутре, занимаясь различного рода непотребствами, на фоне произошедшего пиздеца выглядел куда более вероятным, допустимым для реальности. хотя, видит бог, человечество ещё не научилось (и вряд ли когда-нибудь научится) расщеплять себя на атомы, чтобы сливаться с материей других людей. хотя, видит бог, и рома, и кай признаков пидарастии никогда проявляли (и ни за что не станут); опять-таки таки достаточно вспомнить их общую бывшую, чтобы убедиться в гетеросексуальности намерений обоих. братья по-прежнему стояли на крыльце, не торопясь проходить в дом, чтобы ненароком ничего не испачкать. оба молчали — никто не смог выдавить из себя и слова, предпочитая бесцельные размышления ни о чём суровой, фантасмагоричной правде. когда в дверном проёме внезапно показалась белобрысая макушка одноклассника, которого кай ну никак не ожидал застать в столь неподходящий момент, парень не выдержал и от души выругался, схватившись за сердце. арон вопросительно поднял брови: мол, нравоучал-нравоучал по поводу брани, а сам-то… — ты чего здесь делаешь? — вопросил брофловски-старший (из присутствующих), наконец-то переведя дыхание после мини-приступа испуга. лëня уже приоткрыл было рот, чтобы ответить, как тут же раздался гром среди ясного неба — рома подлетел к нему, всем своим видом показывая, что говорить не стоит. вообще ничего. — держите, — он протянул незваным гостям средних размеров полотенца, а также влажные салфетки, — душ предлагать не буду, счета за воду нынче слишком дорого обходятся. — слушай, я- но рома вновь прервал лëню, шикнув на него, и прошипел, смотря в глаза: «не сейчас», — тяжëлая ладонь легла на плечо мальчишки, сильно сжав в тисках. двое странноведущих себя одноклассника должны были насторожить кая, однако тот, казалось, не выказывал даже толики интереса. он занялся чисткой одежды брата, пока арон, пытаясь не зареветь, скуксился, превращая своë личико в подобие обезьяньей красной задницы. — ром, — неунимающийся лëня перешëл на заговорщический шëпот, — всë равно ведь узнают. он громк-. карташëв тряхнул горе-товарища, прерывая поток сумбурных слов, которые были ой как не к месту. — кто громкий? — без особого интереса спросил кай, стоя спиной к ребятам и продолжая свои экзекуторские действия по наведению марафета. помогало не то чтобы сильно. — господи, да не дёргайся ты! последнее, что в такой ситуации должно было волновать кая, — так это то, что он не сказал жиртресту «спасибо» в ответ на оказанные жесты неслыханной доброты. его в принципе никогда не волновало подобное, да и ромку тоже — обоюдное невежество значило слишком много, пусть со стороны и могло показаться, что оно не значит вообще ничего. не значит, что они дорожат друг другом хоть сколько-нибудь. не значит, что им друг на друга не всё равно. но почему-то именно сейчас пресловутые слова благодарности так и норовили вырваться из груди, однако кай не нашёл способа, как выпустить их наружу, чтобы сказанное оказалось уместным и не запустило новую цепь бредовых событий. — телевизор, — выпалил ромка, надеясь, что тема закрыта. от волнения у него даже сердечко быстрее забилось, хотя казалось бы — сидящий в подвале костя, ночной скулëж которого не слышать мог только глухой, являлся настоящим доказательством! неоспоримым и тем самым, что вмиг бы переубедило гностика кая. и почему-то именно сейчас, в этот самый момент, ромкина хватка не давала мальчику-зайчику вымолвить и словечка. не хотелось нарушать семейную «идиллию»? не хотелось поиграть на нервах заклятого друга? впервые ему казалось, что попытки доказать свою правоту будут сравнимы с самолëтом, разъебавшим башни-близнецы 11 сентября. тупо и эгоистично — но ведь именно это и было в его стиле, чëрт! и всë равно не мог, держался, даже не из последних сил, как это было при столкновении с подавленной виолеттой около раздевалок. — так это, — наконец-то рука опустилась, высвобождая плечо лëни из крепкого захвата, — заходить будете? белокурый малец пулей унëсся куда-то вглубь дома, подальше от ромкиных глаз. и даже в подвале стихло, словно чудище, которого когда-то друзья звали костяном, прислушивалось к новым гостям — перестроился на охоту? карташëв надеялся, что братцы откажутся от его предложения. ведь тогда… придëтся объяснять, подбирать слова (чего ему очень не хотелось), дабы не травмировать тонкую душевную организацию брофловски младшего. с другой стороны, в глубине души… очень-очень глубоко что-то сильно скребло — предчувствие. бабские всë это штучки. интуиция. — очень кстати, — кивнул кай, так и не сумев выдавить из себя проявлений признательности, и нервно прошел внутрь, по пути обращаясь к лёне: — присмотри за ароном, пожалуйста. — да, — кашлянул карташёв в кулак, — проследи, чтобы мелкий не полез в мои вещи. одноклассник быстро сообразил, что дело тут не только в беспокойстве о младшем брате — мотив указаний ромки был абсолютно понятен человеку «в теме», а вот кай, наверное, желал уединиться, чтобы без ушей посторонних поведать охуительную предысторию столь фееричного появления. когда светлая макушка скрылась за дверью, попутно закрыв её за собой — когда только научился передвигаться так беззвучно? — кай рухнул на пол, всё еще беспокоясь о сохранности чистоты чужого имущества. — мда, — парень тяжело вздохнул, опустив пальцы на виски, и начал массировать кожу, будто пытался избавиться от мигрени, — не так я представлял день своего совершеннолетия… рома не знал, куда себя деть. ему сесть рядом или нет? продолжать стоять, как истукан? и вообще, блять, какого хрена он так парится? это всего лишь его заучка одноклассник. плевать! незачем беспокоиться о том, что подумает патлатый, а потому рома облокотился о стену пафосно, как в боевиках тарантино, однако действие было выполнено всë равно как-то неуверенно — они будто вернулись в момент его первого за долгое время появления в еврейской обители. не успел парень задать наводящий вопрос, как поток каевого сознания вылился прямиком на неподготовленного слушателя. казалось, что брофловски действительно устал. настолько, что не мог держать столь пренеприятную историю в себе. расскажи он подобное шуре, так тот бы счëл слова лучшего друга бреднями, написанными донцовой, если бы та взялась за эротические бульварные романы. ромка-то знал, что родители, слетевшие с катушек, а тем более навестивший их тиграныч — это звенья одной большой цепочки. несмотря на то, что кай не вдавался в конкретные подробности трагедии в трëх актах, карташëв, наученный опытом, понял, что пиздец пришëл сначала в его дом, а теперь потихоньку распространялся и на других. это точно вирус. и страшны не его последствия, хотя они пугали до усрачки, а сам процесс, изменяющий дорогих тебе людей до неузнаваемости, превращая их в безобразное подобие, лишь в отголоски тех, кого ты любил. — будь готов взять ответственность за брата, — подытожил рома, однако понимал, что кай вряд ли поймëт значение его слов. — да и вообще, пошли пробздимся, тебе надо подышать чуток во дворе, — лихо схватив кая под мышку, он одним рывком поднял неподатливого друга (всë ещë не до конца друга!) на ноги, приглашая на выход, в процессе подмечая интересненькую деталь. — ты из-за своего уродства в зеркало не смотришься? играючи, совсем по-детски, карташëв одним касанием стëр большим пальцем остатки крема, которые пропустил кай во время «чистки пëрышек». перед глазами вспыхнул образ только заболевшего брофловски, когда он так же коснулся его лишь подушечками пальцев, да ещë и более мимолётно, почти интимно… рома сглотнул подступивший ком, а затем, не выдавая своей сентиментальности, слизнул сладкую массу, мерзко чмокнув. — лаcumство, — улыбнулся он в свои 32 небелых зуба. — как всегда — в своём репертуаре, — кай скривился лишь от одной мыли о том, что ромка додумался попровать на вкус осквернённые пятой точкой матери внутренности торта. но каламбур ему, если честно, понравился. под обеспокоенный (или показалось?) взгляд карташёва парень выполз на крыльцо, старое, со скрипящими половицами, не знавшее ремонта больше десяти лет так точно, но выкрашенное совсем недавно, явно этой весной — слой благородного бордового покрытия на деревяшках постепенно чернел в объятиях наползающих сумерек. в нос ударил приторный запах — взгляд упал на обильно цветущий, но заросший палисадник. помнится, мама приятеля когда-то давно сходила с ума по теме садоводства и «силы земли», а теперь вот перестала уделять всё свободное время былому увлечению. ничто не вечно под луной. из кармана потёртых джинсов, и без ремня плотно сидящих на округлой талии, появилась красная картонная коробочка с белыми буквами — рома открыл крышку и протянул однокласснику практически пустую пачку сигарет. — бери, — только и сказал одноклассник. — полегчает. на мгновение кай опешил — никогда раньше не курил, даже не пробовал, когда костя угощал всех вокруг, предоставляя зашоренным товарищам возможность попробовать на вкус «радости взрослой жизни». костя, кстати, обычно таскал с собой сигареты этой же марки… всё-таки собравшись с духом, брофловски вытянул одну и, повертев в руках, зажал между губами — бумага на фильтре тут же прилипла к искусанной от тревоги — чего кай не замечал — плоти, напитавшись выступившими капельками крови. чиркнула зажигалка. пламя прометея, оберегаемое ладонями ромки от порывов ветра, приблизилось к лицу. следуя указаниям почти-что-друга, кай сделал первую затяжку и лишь слегка кашлянул, хоть гортань и лёгкие обдало неприятным жаром. кровь молниеносно понесла никотин по телу — в руках почувствовалась лёгкость, ноги стали ватными, голова будто опустилась под воду. непривычные ощущения. не совсем приятные, если честно. он смотрел на ромку пространным взглядом, подмечая детали окружения: двор карташёвых до свинарника пока не дотягивал, но, судя по всему, стремился к данной категории. почему-то вспомнились и аспекты быта, увиденные ранее, но которым он не придал значения из-за более насущных проблем: по углам комнат валялись пакеты с мусором, а мебель была покрыта толстым слоем пыли. чтобы елена и так запустила хозяйство? да ни в жизнь. — слушай, ром, — осторожно начал кай, — а с твоей мамой всё в порядке? выкуренная уже наполовину сигарета выпала из разжатых пальцев карташёва. руки предательски затряслись, выдавая взвинченность, какую не испытывал ромка ещë никогда в своей жизни. он, как самый мерзкий из преступников, начал прокручивать в голове оправдания: так получилось, она спровоцировала, это ведь самооборона, — но каждый аргумент в свою пользу казался шатким, хрупким, легко разбиваемым о скалы здравого смысла: «какой адекватный человек убьёт свою мать?». группой лиц, быть может, и по предварительному сговору — отягчающие обстоятельства, которые закапывают и его, и макеева (было ли ему уже дело до этого факта?) в смердящую кучу тёпленього дерьма по самые уши. — она, — носок запачканной кроссовки опустился на тлеющую сигарету, желавшую стать виновницей пожара, и потушил еë, несколько раз пошаркав по земле, поднимая облачко пыли, — на самоизоляции. эпидемия, понимаешь ли. глупо, неправдоподобно, даже и не скажешь, что карташëв, считающий себя гением, мог так проебаться на импровизированном допросе, который допросом-то и не являлся — так, интерес одноклассника. может быть, беспокойство? сам факт: рома еблан, как и говорил его лучший друг. «признаваться нельзя, — думал он, пока прятал руки в карманы растянутых домашних штанов, дабы тремор рук не привлëк внимание его собеседника, — иначе совсем пиздец». солнце медленно опускалось к линии горизонта, провожая день и лаская мягкими закатными лучами кроны деревьев, крыши домов, а также ослепляя двух почти-что-друзей, связь которых вновь висела на волоске. — ты не запер, когда вы вошли? — закрывая больную для себя тему, рома указал пальцем в сторону чуть приоткрытой калитки. — у тебя отец вроде адвокат, а не лифтëр… он спрыгнул с крыльца, вызвав, возможно, сдвиг тектонических плит на другом конце земного шара, и, споткнувшись о булыжник, являющийся частичкой ансамбля «мамина необычная клумба», засеменил в сторону забора. сейчас грузное тело, налитое свинцом по всей поверхности мышц, выглядело ещë более скованно, чем обычно. когда карташëв выставил руку, чтобы ухватиться за железную ручку, калитка необъяснимым образом вылетела совсем в другую сторону, в какую не могли ей позволить скрипящие петли — она ударила ему в лицо, задев нос, не до конца заживший после стычки двухнедельной давности. из уст ромки раздался сдавленный вопль боли, а в глазах его на пару мгновений потемнело, потому он не заметил, как в неправильным образом образовавшуюся щель между ним и забором промышгнула с молниеносной скоростью тень, черт которой разобрать он не смог, поэтому крикнул очередному незваному гостю: «что за хуйня?!». в попытках понять, сломан ли орган обоняния окончательно, взгляд зацепился за очередную страшную картину, которая будет являться вторым актом уже общей для него и брофловски хоррор-драмы — галя, подобно десептикону, тараном неслась по поросшей тропинке, прямо на растерявшегося от такого агрессивного появления парня. пребывая в крайне глубокой степени удивления, кай не заметил, как сигарета дотлела до самого фильтра и обожгла пальцы. он наблюдал за разворачивающейся вакханалией с разинутым ртом: какого черта одноклассница здесь забыла и почему она снова ведёт себя, как сбежавшая из аркхема пациентка?! в пгт южном с ума, что ли, все посходили?! поголовно?! не ожидая от себя подобного, кай выкрикнул так громко, что опалённое горячим дымом горло снова засаднило: — ГАЛЯ! и это сработало: услышав знакомые вибрации, девушка-халк затормозила прямо перед лицом карташёва, обернулась на голос и, лишь завидев обожаемые черты лица возлюбленного, такие острые, что врезались в сетчатку — никто не знает, что одноклассница часами пялилась в экран телефона с его фотографией на заставке в тщетных попытках самоудовлетворения, — бросилась в его сторону. в голове так не вовремя прозвучал голос навигатора-алисы: «маршрут перестроен». если бы кай находился в другом месте и в другое время, то наверняка хотя бы улыбнулся шутке. но смерть стремительно приблажалась к нему, и бежать от неё было некуда. спрятаться в доме и оставить ромку разбираться с воплотившимся в реальность ночным кошмаром один на один? как бы сильно его ни раздражал карташёв, кай не был предателем (даже из-за поцелуя с ромкиной бывшей сгорал со стыда, хоть виду и не подавал). открыть входную дверь в последний момент и впустить обезумевшую внутрь — и того хуже: арон с лёней, да и тётя лена, находившаяся на самоизоляции, скрывались по ту сторону. когда дистанция между ними сократилась до нескольких метров, парень сиганул через перила крыльца от безысходности и что есть мочи рванул в сторону огорода. «как же задолбало, как же тошнит, — вертелось в мыслях у ромы, держащегося за распухшее и раскраневшееся лицо, пока два силуэта помчались в противоположном от него направлении. — не хочу, блять, снова!». пусть кай сам разбирается со своими фанатками, с него довольно, он этой хуйнëй — а именно так отныне называется сраный суперковид — заниматься не хочет. даже если евреешка и заставляет его чувствовать что-то странное, всë равно нет. никакой помощи, каждый сам за себя. однако острая боль, продолжая напоминать о себе стреляющими вспышками в переносице, вывела его из твëрдой уверенности, что к чëрту он всë слал: если так сильно болит его нос, то что испытает кай, когда галечка доберëтся до артерии? что почувствует, когда ромка проломит ему голову несколькими неточными ударами, превратит мозг в кашу и напоследок нассыт сверху, потому что брофловски сдох как лох последний? его ощущения будут в стократ сильнее, болезненнее и невыносимее, в отличие от всего лишь сломанного (он точно знал, что теперь орган обоняния будет не только плоским, но и кривым — вот что теперь объединит одноклассников) носа, который можно заглушить парой мощных колëс под названием «пенталгин». вздохнув, концентрируясь на ощущениях в попытках заглушить боль дедовским методом «засунь дискомфорт в жопу и терпи», резво, как только мог, подбежал — его действия больше не были похожи на движения медвежонка, очнувшегося от затяжной спячки, — к тайничку в половицах порожек. однако нужной как никогда прежде фомки не оказалось. закон жанра, чтоб его! не вернул, когда вытаскивал в последний раз. адреналин накинул очко к сообразительности, а потому карташëв, позабыв похвалить себя за гениальность, пулей очутился у сарая, где мама хранила садовые инструменты. не разбирая, что будет получше, схватил первую попавшуюся вещицу — лопату, черенок которой до сих пор был орошëн едва заметными пятнышками костиной крови, — и рванул в сторону огорода, громко матерясь на судьбу, галю и жида, притащившего на хвосте бешеную сучку. — я вас тут всех опиздюлю, поняли?! ни кай, ни галя не обратили внимания на ромкино восклицание, потому что были полностью поглощены друг другом: мутантша, зажав в тиски возлюбленного, тянулась к нему, дабы заключить их союз плоти в омерзительном скользком поцелуе, а хлипенький еврей, в попытках не быть съеденным заживо (чего он явно не осознавал), отпихивал от себя умалишённую, пока сильные руки загоняли его в ловушку смертельных объятий всë сильнее и сильнее. кай понимал, что изменить курс разогнавшегося поезда в крохотном тельце девчонки практически невозможно — он уже потратил всю удачу, спасая ромкину шкуру и перетягивая внимание гали на себя. нужно было срочно что-то придумать. но что? сердце бешено колотилось в груди, словно птичка, запертая в клетке; и плевать, что она разобьёт голову о железные прутья и поранит крылья — лишь бы спастись, лишь бы выбраться на волю и умереть свободной. кай пятился назад, отбиваясь от посягательств на собственную шкуру, но один лишь вид одноклассницы вызывал дрожь в поджилках: впалые глаза, сообщающие о длительном отсутствии сна, сплошь покрыты лопнувшими капиллярами, зрачки расширены, будто у бывалой наркоши, на лице — порождающая первородный ужас ухмылка. внезапно икры парня упёрлись во что-то твёрдое и острое, не давая возможности сделать шаг — пути назад не было. пути вперёд — и подавно. — галя, галя, давай всё обсудим, — затараторил брофловски, задыхаясь. в носу свербило, и сильнее всего на свете сейчас хотелось плакать — упасть на землю, свернувшись калачиком, сбежать от иррациональной, похожей на низкобюджетный хоррор реальности и разрыдаться, как ребёнок. — о чём мне с тобой говорить, когда ты такой? — прорычала галя. — я видела, что стало с твоими родителями. что стало с артуром тиграновичем. разве это не прекрасно? разве они не совершенны? — а после тон её голоса резко сменился на тёплый и светлый, каким был когда-то давно: — скоро ты станешь таким же и мы обязательно всё обсудим! нежданное осознание ударило обухом по голове: галя следила за ним. неизвестно, как давно, неизвестно, как долго, но девушка точно видела, что произошло с его семьей. как в один миг разрушилось всё, что годами оберегалось и накапливалось, как земля под ногами стала зыбкой, как мнимое счастье разлетелось в разные стороны семенами одуванчика. но самое страшное: галя знала причину случившегося, в отличие от кая. он не смог вымолвить и слова из-за бушующего урагана внутри, а потому потерял последнюю надежду на преимущество — девушка впилась в его плечи пальцами, и разжать эту хватку не представлялось возможным. разве что… руководствуясь обострёнными инстинктами, главным из которых теперь стало выживание, кай прижался своими губами к чужим, находящимся слишком близко. галя опешила — неужели сам додумался воплотить её мечтания в реальность? — но уже через секунду жадно заталкивала язык в каев рот, постанывая и мыча, как настоящий зверь. и этот поцелуй был худшим в жизни кая поцелуй. не то чтобы брофловски обладал обширным опытом, так как впервые поцеловался совсем недавно (и с ней же), но представить что-то более противное, мерзкое и отвратительное в любовном плане казалось фактически нереальным. галя буквально трахала его в рот, вдалбливаясь внутрь, словно самый настоящий насильник. но, хоть напор девушки казался титаническим и неиссякаемым, от соприкосновения с объектом обожания тело одноклассницы внезапно разнежилось и зацвело на манер весенних ландышей. объект — субъектом даже с натяжкой не назовёшь — любви пытался игнорировать ощущения в собственной голове, концентрируясь на ином, внимательно отслеживая силу давления. почти… чуть-чуть… ещё немного… когда тонкие пальцы на плечах перестали белеть от нажатия и начали нежно поглаживать шею и затылок, кай на последнем издыхании толкнул девушку в грудь. и это сработало — капкан раскрылся со звуком причмокивания губ. кай добился того, чего хотело бы в данной ситуации любое существо, как здравомыслящее, так и не обладающее развитым мозгом. но какой ценой? не удержав равновесия, галя упала прямиком на утыканную острыми пиками оградку рядом с крохотным яблонным садом, которая недавно впивалась ему в ноги и не давала пройти. секунды превратились в минуты, минуты в часы, а часы, в свою очередь, стали вечностью — смотреть на то, как по тоненькому заборчику струится кровь твоей общей с почти-другом бывшей та ещë пытка. кай, явно не ожидавший такого поворота, отпрянул от тела, но в тот же миг, будто он врач неотложки, склонился над трясущейся в конвульсиях девушкой, норовясь помочь. — стой где стоишь, сука! рявкнувший на него ромка, который, казалось бы, буквально испарился, подобно утренней росе, вывел из некого транса — страх с примесью сострадания, приправленный специей под названием «адреналин», перекрыл доступ к здравому смыслу и заблокировал в воспоминании тот факт, что каю неприятна галя — настолько, что (нет, нет, нет, это не специально, не нарочно! ни в коем случае) косвенно причинил ей боль, которая могла брофловски только сниться в метафизических снах. — съебал, — вновь выкрикнул рома, оказавшись за спиной кая, и одним тяжëлым движением оттолкнул его подальше, да так, что тот аж свалился на яркую зелëную траву, пачкая одежду невыводимыми следами, — сопля жидовская, чтоб тебя. кай не осознавал, что происходит. до него доносились лишь странные звуки и вопли гали, продолжающей даже в таком страшном для любого живого существа состоянии кричать о «их состоянии», «принятии» и «понимании», о какой-то сумасшедшей, больной «любви». вот бы на секундочку стать полностью глухим. карташëв, которого кай прежде будто и не знал, был похож на палача — его лицо, не выражающее ничего, кроме чистой ярости, исказила отвратительная гримаса. его огромные руки, предназначенные для запихивания в рот жирной пищи, крепко-крепко держали в руках лопату, ставшую орудием нечеловеческого по своей жестокости (особенно для пубертатных подростков) убийства. удары, наносимые плоской частью железного совка, сопровождались хлëсткими звуками, которые заглушались взвизгиваниями их милой одноклассницы, не заслуживающей (по мнению кая) такой участи. борясь с чувством долга и нежеланием попасть под горячую руку, он всë-таки попытался ухватиться за потную от «тяжëлой работы» футболку карташëва, однако тот лишь снова рявкнул — этого было достаточно, чтобы кай мгновенно отпрыгнул от него, как от огня. одноклассника, с которым он был знаком чуть ли не с общего горшка, было не узнать. может, мама была права? рома конченный психопат без чувств и эмоций? пока рыжую головушку занимали вопросы моральные, нравственные и этические, рома отчаянно пытался понять, сколько ударов выдержит сука-мутантша. ему уже было тяжело, одышка брала своë — а девушка будто регенерировала на глазах, разрушая на корню все законы биологии — однако не было так страшно. лишь немой вопрос: «когда ты прекратишь дëргаться, падаль?». тупые удары превратились в рваные, когда рома, ухватившись за черенок посильнее, вывернул лопату таким образом, чтобы наносить удары, которые будут разрезать плоть надвое, дробить кости черепа, превращая всë содержимое прекрасной головки «любимой» в отборный, дурнопахнущий фарш. каю захотелось хотя бы на одно мгновение стать слепым. из-за того, что лопата, глубоко воткнутая меж двух половинок сальных волос, застряла без шансов на дальнейшее высвобождение, рома упëрся ногой в спину гали, отчего та скользнула вниз, сильнее насаживаясь на злосчастные точëные пики. крови было всë больше, а смерть не приближалась, даже с такими страшными травмами. нелюдь, монстр, ошибка природы — такой адской хуйни существовать в этом мире точно не должно, но оно есть, прямо сейчас корчится, из последних сил пытаясь, по видимому, дотянуться до объекта ненормальной влюблённости, достучатся до него, чтобы бросился на помощь. но вот незадача — что брофловски противопоставит карташёву, который явно был не в своëм уме? без колебаний, без страха, да без чего-либо он бил, бил и бил, пока голова их одноклассницы не превратилась в кровавую кашу, хлюпающую от нескончаемого шквала тяжёлых ударов. кажется, она уже перестала двигаться, а рома продолжал, будто заведëнная юла, совсем не думая останавливаться. в его воспалëнном сознании метались демоны, давно терзавшие душу: всë-таки одного убийства хватило, чтобы без колебаний пойти на это вновь? но чего ребята точно не могли ожидать — так это того, что за актом отправления гали на тот свет, к которому они совместно приложили руку, наблюдает кто-то ещё. и это даже не лёня и не арон, которые наверняка лицезрели происходящее через окошко на втором этаже. — какого дьявола?! — прозвучавший за спинами мальчишек голос евпатия коловратовича повергнул соучастников преступления в ужас.