В следующий раз я выберу тебя

      К утру четвёртого дня Тигнари уже знал в этом доме каждую половицу.       Под левой ногой возле двери в спальню — приглушённый стон. Под правой возле окна — короткий сухой щелчок. В коридоре между ванной и кухней целых три места, которые приходилось обходить, если не хотел перебудить Сайно лишним скрипом. Слух за четверо суток привык, тело тоже. Это был чужой дом, чужой посёлок, чужая страна — но он уже двигался в нём так, будто прожил здесь годы.       Оставаться здесь годы, разумеется, они не могли.       Об этом он старался думать поменьше.       Бай Чжу уехал в первое же утро, оставив всё необходимое — антибиотики, обезболивающее, шприцы, физраствор, толстую стопку бинтов и инструкции, которые Тигнари мог бы и сам прочитать в любой медицинской книге, но всё равно слушал внимательно, не пропуская ни одной паузы. Сайно тогда ещё не пришёл в себя. Гандхарва сидел рядом первые сутки, не спуская взгляда с грудной клетки, и иногда сам забывал дышать.       На вторые сутки Сайно открыл глаза и немного поговорил.       На третьи — попросил воды и стало хуже.       На четвёртые — снова уснул, потому что выпил столько обезболивающего, что глаза начинали закрываться от одной звуковой команды.       Сейчас он спал.       Тигнари не оборачивался.       Он стоял у кухонного стола, придерживая ладонью край столешницы, и смотрел, как кипяток медленно заполняет кружку. Запах трав был мягким, почти убаюкивающим — он выбрал этот чай неосознанно, по памяти тела, которому вдруг отчаянно захотелось чего-то нормального, бытового, такого, где нет крови, чужих рук на коже и необходимости постоянно проверять, дышит ли человек за стеной.       Дышит.       Он слышал это. Должен был верить.       И всё-таки внутри уже поднималось знакомое, липкое желание встать, пройти десять шагов до спальни и убедиться ещё раз — пусть глупо, пусть он сам себя за это презирает, пусть он наёмник, чёрт возьми, а не сиделка, — всё равно встать и убедиться.       Тигнари сжал пальцы на ручке кружки сильнее, чем собирался.       Полминуты тишины.       И всё закончилось.       Первый удар в дверь раздался так резко, что звук словно прошёлся по нервам, минуя сознание.       Это был не стук. Не попытка позвонить. Не вежливое предупреждение.       Это был удар. Тяжёлый, прямой, как если бы кто-то пытался выбить дверь.       Чашка дрогнула в пальцах.       Второй последовал почти сразу, ещё сильнее, ещё настойчивее, и вся эта аккуратно собранная тишина рассыпалась к чёрту.       Тигнари уже двигался.       Без лишних мыслей, на одном только импульсе — рука нашла пистолет, прижатый к нижней стороне столешницы скотчем (старая привычка, никогда не оставлять кухню безоружной), холод металла лёг в ладонь, привычно и правильно. Дыхание стало тише. Тело собралось до предела. В голове мелькнуло короткое, злое: если бы за ним — никто не стучал бы.       Если за Сайно…       Он не додумал.       К двери он подошёл почти бесшумно. Глазка не было — как назло, конечно же не было, — и это раздражало сильнее, чем должно было. Пальцы легли на ручку. На долю секунды он замер, поймав себя на совершенно лишней мысли: если сейчас за этой дверью стоит то, чего он боится больше всего, то у него будет ровно один выстрел до спальни.       Один.       Щёлчок.       Дверь распахнулась.       Сначала — запах. Пыль, дорога, холодный воздух с улицы, впитавшийся в чужую одежду. Потом — силуэт, слишком крупный, слишком резкий. И только следом — лицо: обветренное, напряжённое, с глазами, в которых не осталось ни капли терпения.       Тигнари узнал его сразу.       И в тот же момент внутри неприятно, резко сжалось — не страх, нет, что-то куда более личное.       — Блядь… — голос Ризли прозвучал хрипло, как будто его только что сорвали.       — Ты…       Договорить ему не дали.       Удар пришёл без предупреждения — тяжёлый, прямой, и Тигнари не успел ни отступить, ни поднять руку, только почувствовал, как его с силой вжимают в стену. Пистолет выскользнул из пальцев, ударился о пол и куда-то откатился, но внимание уже переключилось на другое — на чужие руки, сжимающие горло, на слишком близкое дыхание, на резкий, бешеный взгляд.       — Где он?! Что ты с ним сделал?!       В этом крике было слишком много.       Не только злость.       Тигнари не ответил.       Он ударил в ответ почти рефлекторно — чётко, без лишнего размаха, так, как когда-то учили, когда промедление означало проигрыш. Хватка на секунду ослабла. Этого оказалось достаточно, чтобы вывернуться, вдохнуть глубже, чем следовало, и окончательно сорваться в то состояние, где уже не думаешь, а просто действуешь.       Они рухнули на пол вместе. Сцепились так, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Шум разнёсся по квартире — глухой, резкий, с треском задетой мебели, со звоном чего-то упавшего, — но Тигнари этого почти не слышал.       Перед глазами остался только он.       Убрать.       И в следующую секунду они снова перевернулись, меняясь местами.       — Если бы я хотел его убить, — прошипел Тигнари сквозь сжатые зубы, наваливаясь сверху, — ты бы уже собирал его по частям, тупая псина.       Слова вырвались слишком легко.       Глаза напротив вспыхнули — ярко, опасно, — но в этой ярости на долю секунды проступило что-то ещё, от чего внутри неприятно кольнуло.       Он боится за Сайно.       Осознание пришло неожиданно — и, к собственному раздражению, не принесло ни удовлетворения, ни спокойствия. Только злость. Потому что Ризли, мать его, разве имел на это право?       — Сукин сын!       Кулак уже пошёл в сторону лица.       — Хватит!       Голос был тихим, но в нём не осталось ничего, с чем можно было спорить.       Тигнари замер. Тело просто среагировало раньше, чем мысль успела догнать. Он поднял голову, и всё остальное отступило на второй план. Сайно стоял в дверном проёме.       Он не должен был быть на ногах. Не должен был встать. Не должен был услышать. Не должен был оказаться здесь — сейчас, при свете, на виду, в его кофте, которая висела на нём так, будто он в ней тонул. Слишком бледный. Бинты под тканью проступали неровными линиями. Волосы спутались. И вся эта картина резала глаз сильнее, чем любой удар. Он крепко держался за косяк.       Зачем ты встал…       Где-то сбоку замер и второй. Тигнари не нужно было поворачивать голову, чтобы почувствовать, как изменилось пространство. Как в этой резкой, сжатой фигуре напротив на секунду что-то сломалось — впервые за всю эту вспышку, — уступив место чистому, почти болезненному облегчению.       Жив.       Нашёл.       — Сайно!       Тигнари сжал пальцы сильнее, чем собирался.       Мысль, вспыхнувшая следом, была куда тише.       Мой.       — Отцепитесь друг от друга.       Несколько секунд никто не двигался — не потому что успокоились, а потому что любое лишнее движение могло снова сорвать всё к чёрту.       Гандхарва медленно разжал пальцы и отстранился ровно настолько, чтобы не выглядеть тем, кто сдаёт позиции. Колени всё ещё упирались в пол, корпус оставался напряжённым, взгляд не отпускал Ризли ни на секунду — на случай, если тот решит, что «хватит» было не приказом, а предложением.       Церберус поднялся первым. Резко, почти рывком, как будто если не встанет прямо сейчас, то не выдержит ещё секунды. Его качнуло — не от слабости, а от переизбытка всего сразу, — и уже в следующий момент он сделал шаг вперёд.       — Сайно…       — Стой.       Рука, поднятая в воздух, остановила его быстрее, чем любой выстрел.       Тигнари это отметил.       Ему это, ожидаемо, не понравилось.       Не то чтобы он рассчитывал, что Ризли проигнорирует Сайно — было бы странно, если бы проигнорировал. Но видеть это вживую — как тот действительно останавливается, потому что его попросили, или приказали, или просто посмотрели — оказалось неприятно. Слишком наглядная близость.       Он тоже поднялся — медленнее, давая телу время успокоиться — и почти сразу шагнул вперёд — скорее по инерции, чем осознанно.       Остановился он уже после, когда Сайно посмотрел на него тем же взглядом. Этого оказалось достаточно, чтобы Тигнари поймал себя на том, что уже стоит на месте и больше не двигается.       Прекрасно. Управляемый лис. Отлично дрессируется, реагирует на взгляд.       Мысль была бы смешной, если бы не раздражала.       — Я связался с тобой, чтобы сказать, что жив, — голос Сайно звучал ровно, почти слишком спокойно, — а не для того, чтобы ты прилетел и убил его.       Ризли замер так резко, будто его ударили.       На долю секунды в его лице промелькнуло что-то слишком открытое, почти растерянное. То, что обычно бывает у человека, который впервые слышит от близкого что-то такое, с чем заранее не успел договориться. Как будто тот его предал.       Исчезло это так же быстро, как появилось.       Острый взгляд метнулся к Тигнари. Теперь уже без слепой ярости — с чем-то холодным, расчётливым, на ту сторону, где, возможно, всё ещё помещалось убийство, но уже как один из нескольких возможных вариантов.       Гандхарва ответил тем же. Даже не пытаясь это скрыть.       — Подожди-ка… какого, блять, хрена? — медленно произнёс Церберус, указывая прямо на него.       Палец? Серьёзно?       Тигнари чуть склонил голову, рассматривая его так, будто перед ним был не человек, а забавный, но не слишком умный экземпляр.       — Cuidado, — негромко бросил он. — Указательного пальца так иногда лишаются.       Ризли усмехнулся без веселья.       — Попробуй.       Они снова двинулись — почти синхронно, как это обычно бывает у людей, которые слишком быстро считывают друг друга.       И так же синхронно остановились.       — Хватит, — на этот раз в голосе Сайно прозвучало уже не предупреждение, а раздражение.       Тигнари сжал зубы.       Он видел, как тот держится за косяк, как напряжены пальцы, как чуть смещается вес — и понимал, что ещё немного, и это закончится плохо. Очень плохо. И при этом, вместо того чтобы просто сказать «сядь», он стоял и слушал этот цирк — потому что сказать «сядь» при Ризли означало признать вслух, что у него, Тигнари, есть на Сайно особые права. А они у него были. Только Ризли этого пока не знал. Может стоило сказать? — Он спас мне жизнь.       Фраза прозвучала спокойно.       Тигнари не сразу понял, почему это его задело.       Смысл был очевиден — он знал, что спас. Но он же и пустил пулю в Радкани там, в Голливуде. Он помнил, как именно, в каких условиях, и чем это могло закончиться. И вот теперь Сайно произносил «он спас мне жизнь» так, будто всё остальное уже стёрлось.       Не стёрлось.       Ничего не стёрлось.       Поэтому он и не мог сказать «сядь».       Ризли тихо выдохнул, и в этом выдохе было больше, чем в любой реплике. Он смотрел на Сайно так, как, наверное, смотрят на близкого, когда впервые понимают, что тот говорит не из бреда, не из спасённой благодарности, а на полном своём ясном уме. И именно поэтому это становится проблематично. Спасать утопающего — фатальная ошибка.       — И что? — голос Ризли стал ниже, жёстче. — Он в чёрном списке, Сайно. На нём крест. Наш крест.       Вот теперь да.       Вот теперь разговор начал двигаться туда, где уже нельзя будет остановиться просто словами «хватит».       Тигнари почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Раздражение, смешанное с чем-то более глухим и упрямым. Он всегда знал, что так и есть. Просто не любил, когда ему об этом напоминают. Весь кошмар детства осталось клеймом на нём, от него не избавиться.       — Всё иначе, — Сайно устало выдохнул, проводя пальцами по виску. — Давайте для начала поговорим.       Тигнари почти усмехнулся.       Конечно.       Три человека, у каждого из которых достаточно причин убить другого, и один из них едва держится на ногах. Самое время для конструктивного диалога.       — Зачем ты сказал ему, где мы? — Тигнари всё-таки не удержался, и голос вышел чуть жёстче, чем планировалось.       Сайно на секунду прикрыл глаза.       — Я не говорил, где мы. Я написал, что жив. По нашему обычному каналу.       — …       — Незарегистрированная симка, — добавил он тише. — Короткая фраза. Знак того, что я ещё дышу. Мы так делаем уже несколько лет.       — Несколько лет, — повторил Тигнари, на секунду задерживаясь на этом слове. — Тогда почему он, блять, оказался здесь?       — Потому что после Голливуда он мог не дождаться сигнала и поехать сам. — Сайно посмотрел на него спокойно. — Я задержал ответ почти на сутки. У него были основания думать худшее.       Ризли тихо хмыкнул, не скрываясь.       — Мы с ним знакомы куда дольше тебя, — спокойно добавил он, чуть склонив голову. — И, в отличие от некоторых, доверяем друг другу.       Вот теперь — да.       Церберус словами позарился на опасную помеченную лисом территорию.       Тигнари медленно подошёл к столу, опёрся ладонями о край и чуть наклонился вперёд, не отводя взгляда.       — Продолжай мериться близостью, — тихо сказал он. — Я покажу, где заканчивается твоя граница.       — Мальчик, — голос Ризли стал мягче, но от этого только опаснее, — ты едва мне по подбородок.       И это уже не было шуткой.       — Стоп.       Сайно на этот раз не повышал голос. Ему определённо было тяжело — но никому из них он не мог дать подойти к нему, потому что знал: они скорее убьют друг друга, чем дадут другому коснуться его.        — Я сейчас не в состоянии стоять между вами, — он тяжело выдохнул. — Так что сделайте одолжение и не заставляйте проверять, кто из вас быстрее меня доведёт.       Тигнари первым отвёл взгляд, ничего не сказав. Вместо этого только выпрямился, медленно расслабляя плечи, насколько это вообще было возможно.       — Хорошо, — тихо выдохнул он, когда Ризли тоже отступил. — Пройдём на кухню.

***

      Стол на кухне был немного шаткий — кто бы его ни покупал для съёмной квартиры, явно не заморачивался ровностью ножек. Тигнари мысленно отметил, что при первой возможности подложит под четвёртую ножку сложенный картон. Эта мысль была абсолютно неуместной для текущей секунды и именно поэтому казалась спасительной.       Сайно сел сразу — медленно, осторожно, выдохнув только тогда, когда вес наконец сошёл с ног. Тигнари видел, как у него дрогнули пальцы, когда он опустил ладони на столешницу.       — Холодно?       — Терпимо.       Это значило «да».       Гандхарва молча развернулся, открыл одну из ободранных полок над холодильником, вытащил оттуда плед — серый, шершавый, из тех, что бросают в дешёвых отелях на изножье — и накрыл им плечи Радкани.       — Сейчас сделаю заново чай. Старый остыл.       Сайно тихо кивнул. Под пледом он чуть осел вниз, и это сделало его меньше — на секунду Тигнари неприятно резануло чужой беззащитностью.       Ризли стоял у стены, скрестив руки на груди. Лицо каменное. Взгляд за всем этим прошёлся ровно один раз — и больше не возвращался к самому жесту. Возвращался только к тому, кто его сделал.       Хорошо. Считай дальше, цербер.       Фенек босиком прошёл к плите. Холод плитки тянул сквозь подошвы. Халат на нём держался кое-как — он не успел нормально его запахнуть, выходя из спальни, и сейчас не собирался поправлять перед Ризли только потому, что Ризли тут стоит.       Несколько секунд кухня жила одним только звуком воды, наполняющей чайник, и далёким гулом ветра в щелях оконной рамы. Январь в этой части Калифорнии не был зимой в нормальном понимании — но утренний холод всё равно лез в дом, и Тигнари кожей чувствовал, что нужно бы и второй плед, и обогреватель, и тёплые носки, и…       …и в каждом из этих беспокойств жила одна и та же интонация. Одно и то же имя.       Он остановил себя. Не сейчас. Сначала — это.       — Так значит, ты — не просто наёмник.       Голос Ризли прозвучал почти ровно. Почти.       — Тигнари Гандхарва из Картахены. Это многое объясняет.       Парень не обернулся. Просто включил чайник.       — Это не делает меня «лесным», если ты об этом.       — Но ты связан с ними.       Удар прошёл без подготовки.       — С теми, кто похищал детей. Торговал ими. Держал бордели с несовершеннолетними. Резал сбежавших.       В этот раз Тигнари обернулся полностью. В глазах — оголённый нерв. Диоптазы горели, как камни в жерле потухшего вулкана, который ещё помнит, как ему было. Естественно, Сайно не говорил ему о нём. Не показал файлы и видео. Наверняка посчитал это неприемлемым.       — Я был одним из тех, кого держали.       Но Тигнари всё равно на то, что о нём будет думать этот пёс. Поэтому он сказал. Сухой, чёткий факт, прошедший наружу как нож сквозь мешковину.       Ризли замолчал. Он ожидал чего угодно — яростного отрицания, защиты, лицемерия. Не этого. Не того, чтобы лис посмотрел прямо в глаза и выложил свои кишки на стол.       Сайно сидел, не двигаясь. Его пальцы медленно сжались на чашке. Взгляд — не отведён в сторону, а весь, без остатка устремлён на Тигнари. Осторожный. Внимательный. Глубокий до боли. В уголках губ — сдержанное напряжение, будто он силой держал себя в рамках: не перебивать, не вставать, не прикасаться. Но Гандхарва знал, что он сейчас хочет встать. И знал, что не позволит.       — Меня выкупили, — продолжил он, поворачиваясь обратно к плите. Так было проще. — Повезло, что не на органы. Те, кто меня выкупил, подбирали смекалистых брошенок. Тех, кого никто не будет искать. Растили из нас солдат. Инструменты.       Он усмехнулся коротко, без веселья.       — У нас даже была школьная форма. Можешь представить.       — …       — Я не доказываю свою чистоту, Церберус. Тем более — тебе.       Тигнари вытащил из шкафа три кружки и медленно расставил их на столе, в ряд, как фигуры на доске.       — Я просто отвечаю на твой вопрос.       Ризли посмотрел на Сайно. Тот медленно, ровно, без отвода взгляда кивнул один раз, подтверждая. И именно от этого кивка у Церберуса что-то в лице наконец дрогнуло. Не разрушилось, нет, но сместилось — как смещается тяжёлая мебель, которую двигают по сантиметру.       Он тяжело выдохнул через нос.       Тигнари услышал — не увидел — как тот медленно расцепил руки и сунул одну из них во внутренний карман кожанки. Хрустнула тонкая упаковка. Щёлкнула зажигалка.       Запах табака долетел до Тигнари чуть раньше, чем дым.       Он не повернулся. Только дёрнул правым ухом — и это, кажется, было всё, что он позволил себе показать.       — Окно открой. Ему итак дышать тяжело.       Ризли коротко хмыкнул, но всё-таки шагнул к окну и распахнул створку. Холодный воздух хлынул внутрь — резкий, влажный, пахнущий мокрой землёй и далёким океаном. Сайно под пледом вздрогнул.       Тигнари заметил.       — Сядь подальше от сквозняка.       — Я и так сижу. Дальше — это в коридор.       — Тогда придвинь стул ближе к плите.       Сайно молча, медленно, без возражений придвинул стул на десять сантиметров вправо.       В этом простом подчинении было что-то, от чего внутри у Тигнари тихо вздохнуло.       Церберус стоял у окна, выпуская дым наружу, и какое-то время не говорил ничего. Просто смотрел в утренний серый двор — пустую детскую площадку, мокрые качели, поломанный фонарь у соседнего подъезда. Сигарета медленно догорала в его пальцах. Когда он заговорил снова, голос был уже другим — собраннее.       — Что произошло на вечеринке?       Гандхарва наконец повернулся к ним обоим. Прислонился поясницей к плите, скрестил руки. Этот вопрос он ждал.       — Я пришёл за организатором. Заказ, деньги, ничего лишнего. Я отработал его и собирался уходить, — короткая пауза. — Лесные оказались там не из-за меня. Я не знаю, что они там делали. Заметил их, только когда они начали стрелять.       Ризли прищурился сквозь дым.       — Так. И ты, значит, удивился, увидев моего напарника?       Тигнари коротко глянул на Сайно. Тот выдержал его взгляд молча.       — Да. Я не знал, что он будет в Голливуде.       — А он знал, что ты там будешь.       Это был не вопрос, но Сайно всё равно кивнул. Ризли медленно перевёл на него взгляд и понял, что тот не собирался ничего больше говорить. И, к чести своей, Церберус не давил. Откуда и как он достал информацию и что собирался делать — не его дело.       — Ладно, — сказал он. — Тогда я не понимаю одной вещи. Если ты не пришёл за ним, и он не свалился туда случайно — то почему я сейчас не вынимаю из тебя позвоночник?       — Потому что я свой заказ не принял — точнее, формально взял, чтобы никто другой не взял, и не отработал. Он понял это тоже, и поэтому мы тут, пока залечиваем раны в тишине после шумихи с лесными, а дальше уже разберёмся.       Сигарета в пальцах Ризли замерла.       — Подожди.       — …       — Что ты сейчас сказал?       — То, что слышал. Мы — ставка.       Тишина в кухне на этой фразе стала такая, что слышно стало, как закипает вода в чайнике.       Тигнари молча снял его с конфорки. Залил кипяток в три кружки. Поставил одну перед Сайно — ближе, чем нужно бы, чтобы тот не тянул руку, — и одну на дальний край стола, для Ризли. Третья осталась у плиты.       — Какая ставка? — голос Ризли стал ровным.       — Кто-то из верхушки поспорил, кто из нас выживет. Те заказчики, которым стало скучно играть в имущество. Раньше ставили поместья. Слуг. Сейчас вошло в моду ставить чужие жизни. Не первый раз — и точно не последний. Но не думал, что возьмутся устраивать целое шоу на выживание с наёмниками.       — Откуда ты это узнал?       — Мне это сказал один из тех, кто работал с ними. Он был очень рад поделиться — ему «понравилось забавное зрелище».       — И этот один…       — Жив, к сожалению. — Тигнари коротко улыбнулся. — Пока.       Ризли затушил сигарету о подоконник. Не отводя взгляда. Какое-то время в его лице ничего не двигалось. Потом он сказал — очень тихо:       — Сайно.       — Что?       — Ты знал?       — Четыре дня назад только.       Радкани сидел всё так же — под пледом, обхватив кружку обеими ладонями, с той самой складкой на лбу, которая появлялась у него тогда, когда он сдерживал что-то очень сильное.       — Я разберусь, — тихо добавил Сайно. — Когда смогу встать без косяка.       Церберус усмехнулся коротко, без веселья.       — Когда сможешь встать, мы оба разберёмся.       — Все трое, — поправил Тигнари.       Ризли поднял на него взгляд — не дружелюбный, но уже без той остроты, с которой он входил в дверь.       — Посмотрим.       — …       — Что вы планируете до тех пор?       Тигнари переглянулся с Сайно через стол.       — Он остаётся здесь, — сказал Тигнари. — Пока швы не закроются и пока не начнёт уверенно ходить. Дом моего знакомого, в этом районе нас никто не ищет.       — А ты не светишься?       — Я мёртв с двадцать девятого декабря, по официальной версии моего бывшего работодателя. Меня уже списали.       Ризли хмыкнул, мысленно отметив, что у Гандхарвы действительно хорошие связи.       — Удобно.       — Очень. Постараюсь не воскресать раньше времени.       Церберус молча посмотрел в окно. На пустые качели. На медленно ползущие низкие облака. Кажется, считал что-то в голове.       — Я останусь до завтра, — сказал он наконец. — Помогу со сменой повязок, посмотрю, как тебе со швами по ночам. Потом уеду.       — Не надо.       — Я не у тебя спрашивал, лис.       — У меня.       Они смотрели друг на друга секунд пять.       Тигнари перевёл взгляд на Сайно. Не вопросительно — скорее проверяя, готов ли тот сам сказать, или придётся самому.       Сайно понял.       — Перевязывать меня будет Тигнари.       Ризли медленно закатил глаза. Так, что было слышно.       Тигнари не пытался сдержать удовлетворение на лице. Стоял у плиты с кружкой в руке и смотрел на него с тем самым выражением, с каким смотрят на тех, кто наконец-то заметил очевидное.       — Ладно. — Ризли провёл ладонью по лицу. — Ладно.       Он встал.       Чай он так и не тронул. Кружка осталась стоять на столе, всё ещё дымящаяся, ровно там, куда её поставил Тигнари.       — Мне надо позвонить.       Это уже было сказано не им — а в сторону, куда-то поверх плеча Сайно.       — Воздуха тоже надо. Выйду.       Он сделал два шага в сторону двери, дошёл до порога — и остановился.       — Гандхарва, — на его зов лис повернул голову. — Можешь быть хоть святой Дели Вангурьер...       Пауза.       — Но если я увижу хоть один намёк на то, что ты причиняешь ему боль — считай, это будет последнее, что ты сделал.       Дверь хлопнула.       Тигнари посмотрел в сторону уже закрывшейся двери. Уши чуть дёрнулись. Хвост медленно вильнул раз — и замер.       — Тупая псина.       Сайно тихо усмехнулся в кружку.       Фенек наконец отлепился от плиты. Прошёл к столу. Сел рядом с Сайно — не напротив, как раньше, а вплотную, так, чтобы можно было положить локоть на спинку его стула и не задавать вопроса, можно ли. Тот не отстранился, даже наоборот, чуть наклонился в его сторону, ровно настолько, чтобы плечо коснулось чужого. Под пледом было тепло.       — Прости за это, — тихо сказал Тигнари, глядя на свою кружку.       — За что именно?       — Я тебе не оставил выбора. Между мной и им.       — Между вами никакого выбора и не было, — хмыкнул Радкани. — Я выбрал давно.       Тигнари не ответил, только повернул голову и прижался виском к чужому ненадолго — на секунду, по-фенечьи — почти не касанием, а близостью.       Звуки фильтровались сквозь окно: шаги Ризли по сырому асфальту, далёкий гул трассы, чей-то детский смех в соседнем доме. Внутри — потрескивание остывающего чайника, дыхание Сайно, поскрипывание пола под ножками стула.       Гандхарва сидел плечом к плечу, чувствуя, как тепло чужого виска постепенно сравнивается с его собственным. Шумно выдохнул, наконец отлепляясь — потому что напряжение разговора с Ризли никуда сразу не уходит, оно осело в плечах, в челюсти, в основании хвоста, и нужно было физически его выпустить.       Сайно молча следил за ним из-под ресниц.       — Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что выдержал. Знаю, было тяжело сдержаться и уступить.       Тигнари коротко усмехнулся.       — Если бы у меня был выбор не выдержать — может, и не выдержал бы.       — Выбор был. И не один.       — Например?       — Например — не прийти за мной в ту ночь.       Тигнари промолчал.       Это было правдой. Он мог не идти за Сайно по коридорам Голливуда после завершения миссии. Мог не тратить последнюю пулю на Леона, чтобы спасти его. Мог не нести его умирающего на спине через улочки в машину и везти в этот съёмный дом. Мог не объяснять сейчас Ризли вещи, которые до этого носил под кожей десятки лет. Но не сделал ни одного из этих «мог».       — Странно, — сказал он наконец.       — Что?       — Говорить кому-то про Картахену. — Тигнари смотрел в окно. — Я не говорил это даже тому, кто меня выкупил. Он сам знал. Сейчас был второй раз, когда я… услышал, как это звучит, когда я сам это произношу.       — …       — И, наверное, поэтому эта псина всё-таки не размазала меня по стене.       Сайно тихо хмыкнул.       — Я подозреваю, что не только поэтому. Ты тоже его не размазал, хотя мог, когда он пришёл с порога.       Тигнари коротко глянул на него.       — Это другое.       — Это то же самое.       Тигнари не стал спорить.       Он медленно повернулся всем корпусом к Сайно, оперся локтем о край стола, второй рукой убрал прядь у того от виска. Просто провёл пальцами — без причины, без цели. Сайно не отстранился. Только прикрыл глаза — и Тигнари почувствовал, как у того под пальцами медленно пошла волна выдоха.       Это было плохо.       Не плохо, что Сайно расслабился — наоборот, это было то самое, чего Тигнари за последние четверо суток хотел больше всего.       Плохо, что внутри у него самого что-то резко напряглось от этой расслабленности.       Хотелось укусить.       Не сильно, не до крови, не страшно. Хотелось зацепить зубами кожу — там, где у Сайно слегка проступал тёмный след от уже сходящего синяка, ниже подбородка — и оставить там новый след, такой, что был бы только его. Хотелось пометить.       Запечатлённый фенек, отрезанный от собственной пары на четыре месяца и в один день получивший её обратно — раненым, бледным, истекающим кровью, — был не самым стабильным существом в обозримой вселенной. Тигнари знал это про себя так же ясно, как знал, что у него отрастают когти, если он не подстригает их две недели.       Раньше с этим он справлялся через постель. Сейчас Сайно не мог позволить себе ни постель в нужном смысле, ни даже глубокий вдох без того, чтобы под рёбрами тянуло свежий шов.       Тигнари наклонился вперёд. Просто коснулся губами скулы. Совсем легко. Потом — кожи возле уха. Потом — линии челюсти. Потом — там, где синяк. И на последней точке зубы всё-таки чуть-чуть сомкнулись. Едва-едва.       Сайно тихо выдохнул — не удивлённо, скорее понимающе, как человек, который много раз уже видел эту повадку и научился её узнавать.       — Ты тоже соскучился, я смотрю.       — Заткнись.       — Не злись. — Сайно даже не открыл глаза.       Тигнари ещё раз — на этот раз в подбородок — прикусил мягко, и отстранился ровно настолько, чтобы можно было говорить.       — Я не могу нормально тебя метить, — сказал он тихо, почти в кожу. — Ты сейчас не выдержишь. А не метить я тоже не могу.       — Знаю.       — Откуда знаешь?       — Потому что ты делал это пять минут назад. И вчера. И позавчера, когда я в первый раз открыл глаза.       Тигнари мрачновато усмехнулся.       — Я думал, ты не помнишь.       — Я не помню половины тех дней. Но укусы помню.       — …       — Это даже трогательно. По-фенечьи.       — Не пытайся быть очаровательным с дыркой в плече, — и в этот момент Тигнари сделал то, что собирался сделать в течение последних четырёх дней — взял его лицо в обе ладони.       Сайно замер.       — Я не дам тебе умереть, — тихо сказал Тигнари. — Ни от их пуль, ни от их денег, ни от их сраного спора. Ни от тех, кто стоит за этим спором. Ни от кого, кто к тебе вообще подойдёт с плохой или хорошей целью. Понял?       Радкани молчал секунду.       Потом медленно поднял здоровую руку и положил её поверх ладони Тигнари — там, где она лежала у него на щеке.       — Понял.       — Хорошо.       — Только знаешь что? Я тоже не дам тебе умереть. Чтоб ты понимал, у меня в этом вопросе позиция симметричная.       Гандхарва коротко рассмеялся — впервые за всё утро. Это был тихий, короткий, чуть хриплый смех — но настоящий. Не тот, которым он отбивал атаки Ризли, не тот, которым он прикрывал внутреннее. Настоящий.       — Ладно, — сказал он. — Симметрично так симметрично.       И всё-таки поцеловал его.       Поцелуй был совсем коротким, почти невесомым — Тигнари не дал ему стать большим, потому что чувствовал, как у Сайно сорвалось дыхание даже от этого. Прижался лбом к чужому и закрыл глаза. Какое-то время просто слушал, как у парня бьётся сердце.       — Что нам делать? — сказал Радкани наконец.       — Сначала ты будешь спать, — отрезал Тигнари. — Сегодня и завтра. И послезавтра, если выйдет. А я буду до этого думать.       — Нари.       — Я тебе скажу, — пообещал фенек. — Когда у тебя в шраме будут не дырки, а тонкие линии. Согласен?       Сайно усмехнулся.       — Шантажируешь.       — Договариваюсь.       — Это шантаж.       — Это договор. С условием. Согласен или нет?       Парень вздохнул.       — Согласен.       Тигнари наклонился и снова прикусил его — на этот раз в самую мочку уха, очень мягко, почти без зубов, скорее обозначая.       — Тебе пора лечь. И у тебя пальцы холодные.       Он аккуратно расцепил ладонь Сайно от кружки. Чай давно остыл — она грела его не больше, чем стол. Тигнари подержал их в своих какое-то время — сжал на секунду, не отпустил. Затем встал, обошёл стул, осторожно подвёл одну руку под чужие колени, вторую — под плечи, поверх пледа, и поднял.       Сайно был тяжелее, чем выглядел — не плотностью, а мышцей, той самой, что вырабатывается годами в чужих переулках, на крышах, в спортзалах для людей с очень специфическими целями. Тигнари держал его так, будто этот вес ему должен был лежать на руках. Будто всё остальное было ошибкой формата.       Радкани молча поднял руку и обвил его за шею — там, где халат расходился у самого ворота, и пальцы легли прямо на кожу.       — Совсем как принцессу из какой-нибудь доминиканской сказки, — пробормотал он в кожу под ухом Тигнари.       — Не порть момент.       — …       — Хотя ладно. Порть.       Сайно тихо, коротко рассмеялся — почти беззвучно, выдохом, потому что на полноценный смех у него сейчас не хватало дыхания. Но Тигнари его услышал. Он этот смех услышал бы и через пять стен.       За окном по третьему кругу обходил пустой двор чей-то силуэт, прижимая телефон к уху. Силуэт что-то говорил — низким голосом, слов было не разобрать, только интонация — и в какой-то момент он обернулся к окну.       Тигнари не оглянулся. Он шёл с Сайно на руках по тёплому коридору, в сторону спальни, и единственное, что сейчас имело значение — чтобы шаг был ровным, чтобы плечо не задело косяк, чтобы ему хватило этих десяти шагов, прежде чем мир снова потребует от него чего-то.       Десяти шагов хватило.

***

      Дверь хлопнула чуть громче, чем нужно было.       Ризли стоял на крыльце съёмного дома и какое-то время не двигался. Просто дышал. Морозного пара изо рта не шло — слишком тёплый для нормального января воздух, по-калифорнийски обманчивый: выглядел сухим, оказывался сырым, выглядел тёплым, лез под куртку. Подло, в общем.       Двор перед ним был пустым. Поломанный фонарь у пустого цветочного горшка, мокрые от ночного дождя перила, кто-то в дальнем окне дома по другую сторону улицы уже включил кухонный свет — кофе, утро, спокойная жизнь, в которую Ризли последний раз вписывался лет пятнадцать назад. Или больше.       Он спустился по ступеням, сошёл с тротуара на асфальт, неторопливо обошёл угол дома, чтобы оказаться там, откуда было видно кухонное окно — но самому не светиться. Старая привычка. Окно было открыто, занавеска шевелилась от того же ветра, что лез ему за шиворот.       Он достал пачку сигарет. Вторая затяжка за утро и не от удовольствия.       Закурил, прикрывая огонёк ладонью.       И начал считать.       Вариант первый: ничего не делать.       Заказ висит. На Сайно с одной стороны. На лисе — с другой. Гандхарва формально мёртв, его уже списали — отлично, но это работает ровно до тех пор, пока кто-нибудь не зацепит его взглядом в супермаркете или камере. Лисьи уши не маскируются под кепку. Сайно ранен и не сможет работать ещё минимум полтора месяца — а значит, не сможет ни нормально перемещаться, ни нормально защищаться. Если они оба ничего не сделают, заказ перейдёт к другим. Не одному. Нескольким. Три миллиона евро — это очередь.       На входе очереди — лесные. У лесных наверняка зуб на Тигнари за то, что он жив и работает не на них. Они с удовольствием возьмут заказ официально, чтобы и денег получить, и старый счёт закрыть.       А к Сайно у разных людей по миру и без того накопилось — он не из тех, кто работает чисто и без подписи. Достаточно одной утечки про то, что он лёг с дыркой в плече в калифорнийском пригороде — и в очередь на «доделать работу» встанут шесть бесплатных желающих.       «Ничего не делать» — это медленное самоубийство.       Вариант второй: спрятаться.       Лечь на дно, поменять документы, страну, может быть, континент. Сайно надо лечиться — а лечение оставляет следы. Раненый мужчина с огнестрелом не приходит в обычную клинику; идёт к подпольному врачу. У лиса такой явно есть — иначе Сайно сейчас лежал бы не на чужой съёмной кровати, а в реанимации какого-нибудь окружного госпиталя под двумя камерами наружного наблюдения. Подпольный врач — это всегда одно конкретное лицо в одном конкретном месте. И этого места хватит ровно на один раз.       Сайно с лисом на хвосте — это не маленькая иголка в стогу. Это очень яркая иголка, и в большом количестве сена она не теряется.       Они продержатся. Полгода. Может, год.       Год — это не «жить».       Вариант третий: убрать заказчиков.       Ризли затянулся. Дым ушёл в холодный воздух, размазался в сером свете и исчез.       Вариант третий был единственным разумным.       Не потому что он любил «решения через зачистку» — он, на самом деле, считал, что большинство людей в его сфере слишком быстро тянутся к стволу там, где можно было обойтись разговором. Но в данном случае «разговор» уже закончился, потому что эти конкретные люди уже решили развлечься чужими жизнями. Договариваться с теми, кто играет в гладиаторов на чужих парах, бесполезно. Они не уважают ничего, кроме урока.       А ещё — это не просто «спасти Сайно с лисом».       Это прецедент.       Если они с Сайно сейчас спрячут хвосты и убегут, через полгода кому-то ещё в той же верхушке станет скучно — и он поспорит на следующих двух наёмников. Потом ещё на двух. Это работало, пока такие игры обходились без последствий. Это переставало работать, когда хотя бы один спор заканчивался тем, что спорщиков находили в собственном бассейне.       «Найти и наказать» — это была не месть. Это была профилактика.       И именно поэтому делать это нужно было правильно.       А «правильно» — он сам не вытянет.       Церберус посмотрел в сторону крыльца. Потом — на пустой двор. Потом — на телефон в своей ладони, который он, оказывается, уже какое-то время держал.       В контактах было ровно одно имя, которое могло закрыть этот вопрос. Лично для Ризли он бы закрыл все вопросы мира, но Церберус не такой мудак, чтобы пользоваться своим положением и чужими чувствами.       Палец завис над экраном.       Не звони ему. Не втягивай. Не делай этого с ним.       Это были не новые мысли. Они всплывали каждый раз, когда между ним и Нёвиллетом возникало что-то, что нельзя было решить ни юмором, ни постелью, ни «я разберусь сам». Юдекс Нёвиллет Сцилла был отдельной Вселенной. Чистой, тщательно выстроенной, плотно стоящей на принципах. И каждый раз, когда Ризли таскал к нему свои дела, он чувствовал, что несёт в эту Вселенную грязь.       Один раз — ровно один — Нёви уже помог ему. Без просьбы. Сам решил, сам сделал, сам не позволил даже узнать всех деталей. Это не была «услуга», а «я не позволю этому стоять между нами».       Сейчас Ризли впервые собирался попросить.       Он сжал телефон в ладони. Посмотрел на время.       Восемь тридцать семь утра.       Перевёл в Париж — половина шестого вечера. Нёвиллет, скорее всего, выходит из суда, или уже в машине, или зашёл за кофе по пути домой и читает что-то на трёх языках одновременно.       В любом случае — не очень время для звонка из-под холодного утра в Калифорнии с фразой «мне нужна твоя помощь».       Поэтому Ризли написал.       Текст вышел короче, чем планировал, потому что больше у него сейчас не сложилось:

Р: Tu es libre? Мне нужно позвонить.

      Французский он включил инстинктивно — для смягчения. Потому что когда он писал по-английски «I need to call you», это звучало как срочное и тяжёлое. А «tu es libre» звучало как привычное и домашнее — «ты как?», «всё в порядке?».       Нёвиллет ответил в течение тридцати секунд.

Н: Bien sûr.

Только что вышел из суда.

Звони, mon cher.

      Ризли на секунду закрыл глаза.       Mon cher.       Никто, кроме Нёвиллета, не называл его так. От любого другого он бы такого не выдержал. От Сциллы же он не просто выдерживал — у него от этих двух слов внутри становилось ровнее, как от хорошо подогнанной кобуры под мышкой.       Он набрал номер.       — Allô.       Голос Нёви был такой же, как всегда — низкий, тёплый, ровный. Звуки кафе на фоне — посуда, шипение кофемашины, чьи-то смутные голоса.       — Привет.       — Здравствуй.       — Я тебя не от ужина оторвал?       — Нет, ужин ещё через два часа. Я зашёл за кофе.       — Кофе в шесть вечера?       — Я вчера не спал почти. Срочное дело.       Как всегда, очень занятой человек, и всё равно нашёл время ответить на звонок.       — И сегодня снова не будешь спать, потому что выпил кофе в шесть.       — Я давно сплю по правилам, которые тебя не касаются.       Вранье. Ещё как касаются. Он спит полноценно в ночи, когда Ризли рядом.       Церберус коротко улыбнулся в холодный воздух.       — Ел?       — Да. Croissant aux amandes и салат, не смейся.       — Я и не смеюсь, mon croissant.       Нёвиллет тихо вздохнул в трубку.       — Однажды я не отвечу на это слово.       Они помолчали — секунду, не больше. Достаточно, чтобы Ризли услышал, как мужчина чем-то шуршит — кажется, ставит сумку на стул, садится сам, что-то отодвигает. И достаточно, чтобы Сцилла услышал что-то у Церберуса на фоне — наверное, ветер, наверное, шаги. Достаточно, чтобы Нёви понял.       — Ризли.       — М?       — Ты не за этим звонишь.       Он выдохнул дым.       — Что случилось?       Ризли посмотрел на кухонное окно. Занавеска всё ещё шевелилась. Внутри было движение — кто-то прошёл мимо рамы, потом ещё кто-то. С такого расстояния и угла было не разобрать, кто.       Он сделал шаг в сторону, чтобы было видно лучше.       — У моего человека ситуация, — медленно сказал он. — Их двое. На каждого из них оформлен заказ — друг на друга. Подача почти одновременно, в октябре. Спор крупных шишек: кто из двух наёмников переживёт другого.       В трубке стало тихо.       — Продолжай, — сказал Нёви ровно.       — Они оба отказались выполнять заказы. И, по обстоятельствам, сейчас сидят оба в одной квартире в пригороде. Один ранен. Второй — фенек из Картахены, которого, как я только что узнал, в детстве выкупила одна из тех частных контор, что собирают сирот в наёмники.       — Mm.       Это «Мm» у Нёвиллета означало куда глубже, чем простое «понятно».       — Мой человек — Сайно. Тот, что ранен. Он, как ты, наверное, уже понял, — Ризли коротко выдохнул, — от лиса не откажется. Не отказывается. И не откажется.       — …       — Я приехал утром с намерением проверить, не убил ли его лис.       — И что?       — И, по совокупности всего, чем меня в этой кухне утопили за последний час, — Ризли коротко усмехнулся, — выяснилось, что лис скорее перегрызёт собственное горло, чем тронет Сайно.       — Я понял.       Конечно, он понял. Нёви всегда понимал быстрее, чем Ризли заканчивал объяснять. Это была одна из тех черт, которые в равной степени раздражали и держали.       — Сейчас они там, в этой квартире, — сказал Ризли, и его голос неожиданно для него самого осел. — И никуда не денутся. Сайно с дыркой в плече. Лис формально мёртв с двадцать девятого декабря, но это работает только пока его никто не видит. Если заказ перейдёт к другим — а он перейдёт, — у них нет шансов. Сайно не сможет ни бежать, ни драться. Лис будет защищать его до последнего и ляжет первым. А когда ляжет лис, ляжет и Сайно.       — Mon cher.       — Это не сценарий, — Ризли коротко взмахнул рукой, как будто Нёви мог его видеть. — Это математика.       — Я слышал, что это математика. Я говорил «mon cher» по другой причине.       — …       — Тебе тяжело.       — Мне нормально.       — Тебе не нормально. Ты только что произнёс «когда ляжет лис, ляжет и Сайно» так, как будто ты это уже видел.       — Я и видел.       — …       — В голове. Он мой брат, Нёви, я хочу его сберечь.       Юдекс молчал.       В этой паузе у Ризли что-то перетряхнулось внутри — он не понял что, но почувствовал, что встало на место. И именно в этот момент он поднял глаза и снова посмотрел в окно.       Радкани сидел всё так же — под пледом, с пустой кружкой перед собой. Только теперь его лицо было между двух чужих ладоней. Лис держал его за щёки, как держат что-то, что нельзя выронить, чтобы оно не разбилось. Прижимался лбом ко лбу. Что-то говорил так тихо и так близко, что слов было не разобрать даже в фантазии.       А потом — Ризли вначале не понял, что происходит — лис встал. Обошёл стул. Наклонился и поднял Сайно на руки. Аккуратно, не дёрнув. С пледом, как тот сидел. Сайно поднял здоровую руку, обнял Тигнари за шею. Парень что-то ему сказал коротко — Ризли видел, как у фенека дёрнулись уши, — и они пошли из кухни в сторону коридора.       Через секунду их обоих в кадре уже не было.       Кухонное окно осталось пустым. Только занавеска шевелилась от ветра, и где-то в глубине дома, наверное, открывалась сейчас дверь в спальню.       Церберус отвёл взгляд.       — Ризли.       — Я здесь.       — Ты замолчал.       — Я только что увидел кое-что в окне. Не важно.       — Тебе по голосу слышно, что важно.       Ризли тихо рассмеялся, и в смехе не было ни одной весёлой ноты. Только усталая.       — Знаешь, Нёви, — прозвучало тихо. — Я ехал сюда убивать.       — Я понял это ещё пять минут назад.       — А сейчас стою во дворе и думаю о том, чтобы у этих двоих было что-то после всего. Что-то, кроме окопа и побега.       — Да.       — Это, наверное, и значит, что я согласился.       — На что?       — На то, чтобы Сайно у меня больше не был только моим бро.       Ризли провёл свободной рукой по лицу. Сигарета в его пальцах догорела почти до фильтра. Он бросил её в траву. Затоптал.       — Нёви.       — Слушаю.       — Мне нужна твоя помощь.       В трубке снова стало тихо, но Церберус готов поклясться, что человек по ту сторону улыбнулся.       — Скажи, что тебе нужно.       — Имена. — Ризли смотрел на пустое окно. — Только имена. Дальше — мы сами. Я понимаю, что прошу не маленькую вещь, извини…       — Ризли.       — Да?       — Не извиняйся за то, что хочешь защитить близких.       Ризли усмехнулся, и впервые за это утро у него внутри стало почти тихо.       — Сколько тебе нужно времени?       — Дай мне до завтра.       — До завтра, — повторил Церберус.       — До завтра. И иди в дом. У тебя голос замёрз.       — Я тебя люблю, mon croissant, — не удержался он.       — Va te reposer, mon ours.       И в этой паре фраз — нелепых, тёплых, с французскими шпильками, с обещанием помощи, с пустым кухонным окном перед глазами — Ризли впервые за всё утро почувствовал, что у него где-то внутри тоже что-то наконец-то село на место. Они справятся.