Сломанный компас, молодые крылья

[НАСТОЯЩЕЕ] Чанбин сглатывает. - Привет. - Привет. И это словно… они единственные люди на выставке. Как будто это кульминация фильма, а все остальное – просто фоновый шум, пятна цветов по краю кадра. Просто Феликс смотрит на него широко раскрытыми глазами, смотрит вопросительно, смотрит впервые за две недели. Затем кто-то кашляет, и Чанбин понимает, что это не гребаный фильм. Он даже не смотрит ромкомы, с чего ему вообще быть в одном из них? - Твой рисунок потрясающий, - говорит девушка, источник кашля. А потом она смотрит на него, на Феликса, а потом снова на рисунок. Ее глаза расширяются, и она делает небольшой шаг назад. Чанбин морщится, он должен был спланировать это лучше. Он всегда действовал более тонко, но это Феликс, который заставляет всех в комнате смотреть на него, как только он входит. Возможно, это немного раздражало Чанбина, за исключением того, что он немного смущен, когда девушка бормочет что-то вроде ты великий художник, прежде чем выйти из комнаты. Феликс смотрит ей вслед с озадаченным выражением лица. Чанбин задается вопросом, о чем он думает. - Нам нужно поговорить, - наконец говорит Феликс, - Позже. Где-нибудь в другом месте. Чанбину требуется секунда, чтобы заставить свой рот работать – его мозг похож на кучу выгоревших синапсов и плохой проводки. - Я согласен со второй частью твоего предложения. - А что с первой частью? Но он спрашивает не в злой форме. Вместо этого глаза Феликса загораются блеском, и Чанбин с ужасом и смирением понимает, что теперь Феликс официально точно знает, какой властью он обладает. - Ты согласен с первой частью? - Я… - Чанбин смотрит на свои ботинки, - Да, я согласен. - Мы могли бы встретиться после выставки? – предлагает Феликс, - Я в любом случае буду здесь, чтобы поддержать Минхо. Чанбин кивает. Феликс светится, мощность увеличивается в три раза за секунду, и Чанбину кажется, что он чувствует, как его кишечник физически разматывается. - Кстати, мне нравится твоя работа, - говорит Феликс, выходя из комнаты, - И не только потому, что я в ней участвую! Мне кажется, что я повторяюсь, но ты действительно хороший художник. - Спасибо, - машинально говорит Чанбин. Затем он осознает это и не только потому, что я в ней участвую, и Чанбин хочет умереть. *** На часах пять вечера, и Чанбин остается, чтобы помочь убрать выставку, запирает комнату и говорит другим художникам, что они невероятны, прежде чем выйти из здания. От холода болят ноги, и он вздрагивает, когда замечает Феликса, сидящего на одной из каменных скамеек. По крайней мере, Феликс одет в то, что кажется тридцатью слоями одежды, больше напоминающий пухлый зефир, чем что-либо еще. Это мило. Феликс возится в телефоне, на его лице легкая улыбка, белые кончики его перчаток для сенсорного экрана видны даже на расстоянии. - Привет, - говорит Чанбин, подходя к нему, - Тебе холодно? Феликс поднимает голову, и его улыбка становится шире, прежде чем превратиться в хмурый взгляд. - На самом деле я не чувствую своего рта, - говорит он, и Чанбин собирается извиниться, прежде чем Феликс добавляет, - Все в порядке, прошло всего десять минут. Но, пожалуйста, пойдем куда-нибудь, где есть обогреватель. - Tik Tok еще открыт? - Да, но это слишком далеко, - говорит Феликс, - Я думаю, что где-то в двух кварталах есть чайная. Ты не против чая? Чанбин не имеет особой склонности к чаю, так как это в основном горячая вода с несколькими листьями, но ветер бьет ему в лицо, и он не знает, как Феликсу удавалось оставаться на улице так долго. Он ждал тебя, говорит маленькая часть его разума, и Чанбин чувствует, как внезапный всплеск тепла выстреливает в его желудок, что прямо контрастирует с морозной погодой. - Я не против чая. *** Чайная, о которой говорит Феликс, хорошо обустроена, освещена, стены затенены в коричневом цвете, всюду фотографии листьев и кружки, разбросанные между столами. Они оба просто получают горячую воду. Феликс тоже не любит чай, но, судя по всему, Минхо он нравится. - Я люблю «баббл ти», - запоздало комментирует Феликс, - Но, знаешь, слишком холодно для этого. Обсуждение чая похоже на то, как если бы вас тащили через мелкое дно бассейна; Чанбин знает, что бездна там, знает, что он утонет в любой момент, а если и не утонет, то будет отчаянно болтаться на воде, пытаясь удержаться на плаву. Хёнджин всегда плавал лучше, чем он. - И-итак… - Феликс замолкает. - … Итак. Феликс смотрит на стол. - Прости, - наконец говорит он, и брови Чанбина поднимаются вверх, - За то, что я так сильно тебя торопил. Я знаю, что заставил тебя чувствовать себя неловко, если это можно так назвать. Я не должен был этого делать. - Феликс, - говорит Чанбин, - Не извиняйся. Я был мудаком. Феликс кривится. - Ну, я не собираюсь этого отрицать, - говорит он, и слова «жалят», как антисептик на порезах, - Но у тебя есть свои причины. Я не знаю, каково это, когда у тебя нет родственной души. - Это не повод говорить то дерьмо, что я сказал, - Чанбин пожимает плечами. - Да, но я прощаю тебя, - просто говорит Феликс, и Чанбин прячет выражение своего лица за кружкой. Он ненавидит, какое влияние оказывает на него Феликс. – Кстати, ты можешь мне кое-что сказать? Типа… Ты сказал что-то о том, как ты пробовал раньше. Я был слишком зол, чтобы спросить тебя, что ты имел в виду. (Черт возьми, это самая сложная вещь, которую он когда-либо делал. Математика не считается) - Мои родители – идеальный тип родственных душ, - начинает Чанбин, - Например, моя мама писала списки покупок на руках, а папа давал ей знать, что опаздывает с работы, и я вырос с этим. И они всегда заставляли меня чувствовать себя немного паршиво из-за того, что у меня самого нет родственной души. Не специально. Просто… знаешь. Жалость. Я, черт возьми, не выношу жалости. И мой лучший друг, он и его соулмейт тоже очень хороши вместе. В этом году они, наконец, встретились, между ними был Тихий океан, но они сделали все возможное. Слова текут медленно, словно яд, выплескивающийся из его губ, но в то же время это странным образом освобождает. Феликс не судит, просто пьет воду и слушает, как будто у него есть все время на свете. - В старших классах был парень. У него была родственная душа, но его вторая половинка никогда не отвечала на его сообщения. И у нас были отношения из-за, не знаю, отчаяния? Ему было очень плохо, и мне было плохо, и да… В конце концов он ушел. Надеюсь, теперь с ним все в порядке. Позже появилась девушка. У нее была родственная душа, но она хотела попробовать что-то новое, и это сработало, но потом она сказала, что нет. Это сильно по мне ударило, мне потребовалось много времени, чтобы смириться. Тишина. - … Так что да. Это моя история. Это как-то жалко, я знаю. - Я не думаю, что это жалко, - медленно произносит Феликс, - Я… думаю, что теперь я понимаю немного больше. Чанбин, ангелы никогда не были благосклонны к тебе. Но ты все равно пытался. И я думаю, что это действительно круто. Чанбин перекладывает кружку из одной руки в другую. - Разбитое сердце – это дерьмо. - Да, так и есть. - Но в то же время я всегда знал, что чувствую, - говорит Чанбин, - Вселенная – ебаная сука, она не дает мне родственную душу, но она вызывает у меня чертовы чувства… - Феликс смеется, - Так что, знаешь, когда ты спросил… я… знай, что я… Он не может этого сделать. Он не может этого сказать. - Хорошо, - говорит Феликс, - Ты знаешь, что я чувствую, - жар поднимается к щекам Чанбина, - Через день начнутся зимние каникулы. У тебя будет много времени, чтобы все обдумать. - Почему ты так добр ко мне? Я этого не заслуживаю. - Ну, Со Чанбин, может, это потому, что ты мне нравишься. Горячая вода почти опрокидывается, но Чанбин успевает поймать ее вовремя. Феликс хихикает, но Чанбин рад, что, по крайней мере, Феликс не настолько крут, чтобы просто разбрасываться такими репликами, так как его лицо ярко-красное, а глаза застенчивые. Снаружи на ветру развеваются снежинки. Феликс переводит тему на то, как он собирается встретиться со своей старой учительницей по скрипке в Австралии, и как она будет кричать на него, а Чанбин смеется над высоким преувеличенным австралийским акцентом Феликса и нелепым скрипичным жаргоном и думает, что благодарен за то, что встретил его несмотря ни на что. *** Снова видеть свой район во время зимних каникул сюрреалистично. Он так привык жить в тесноте, привык к ссорам Джисона и Чана и к поцарапанной 3RACHA на дверном проеме. Но его улица кажется привычной почти сразу. В конце концов, он прожил здесь почти всю свою жизнь. Чанбин вставляет ключ в дверной замок и входит внутрь. Его папа все еще на работе, а мама стирает белье и не слышит, как он заходит. Дом не сильно изменился. Чанбин направляется в гостиную, она выглядит так же, как и всегда – шкаф с хорошей стеклянной посудой, запертой внутри, как и тогда, когда ему было пять лет, и бумаги, разбросанные по всему столу. А потом он делает глубокий вдох и поднимается наверх. - Чанбин? – зовет его мама, складывая рубашку. Ее глаза сияют. – Ты вернулся! Я не ждала тебя раньше часа… Она заключает его в объятия, и от нее тоже пахнет знакомо. Они не очень часто выражают свою привязанность и не очень много разговаривают – тем более с отцом – но он скучал по ее объятиям. Он знает, что еще слишком молод, но думает, что в этот момент понимает, насколько странны человеческие отношения. Люди могут сочетаться друг с другом таким несовместимым, несовершенным образом и все равно любить друг друга. - Поезд твоего отца задерживается, но я помогу тебе распаковать вещи. Я рада, что ты дома. Чанбин не рассказывает ей всего. Он рассказывает о том, как Джисон вернулся домой к своей семье, и о том, как Чан – о, твой второй сосед по комнате? Тот, которого ты называл пугающим? – остался в кампусе, и что он, вероятно, все еще не будет нормально спать, несмотря на зимние каникулы. Также он говорит о том, что еда в колледже далеко не так хороша, как у нее. Он не очень много говорит о своем творчестве или о Феликсе, потому что, хотя эти две вещи так сильно повлияли на его первый семестр, они являются темами, которыми ему неудобно делиться со своей семьей, так как он привык к поджатым губам и резким словам. Тот факт, что он не может поделиться этим, похож на старый синяк, который легко игнорировать. Он рад, что она рядом. *** С другой стороны, есть Хёнджин. - Ты ублюдок, - говорит Хёнджин, - Ты рассказываешь мне все это только сейчас? Они сидят вдвоем на диване Хёнджина, на заднем плане шумит забытая видеоигра, а мать Хёнджина кормит их нелепым количеством еды. Чанбин сделал все возможное, чтобы объяснить всю ситуацию с Феликсом – он не так хорош в словах, но Хёнджин всегда прекрасно понимал его, даже если выглядел слегка злым, как и сейчас. - Я не… - тихо говорит Чанбин, - Я не знал, как… - Обычно я никогда этого не говорю, но ты мой лучший друг, - Хёнджин потирает виски, - Почему я слышу об этом только сейчас, о чуваке в лифте? Я не знал, что что-то происходит. - Потому что… - Чанбин вздыхает, - Я не знаю… твоя штука с Сынмином, - говорит он. Выражение лица Хёнджина остается нейтральным. – И тебе не нравится, когда я влюбляюсь в людей или что-то в этом роде. - Вторая часть – наглая ложь, меня не волнует твоя влюбленность в людей, - огрызается Хёнджин, - Мне просто не нравится, когда ты страдаешь. Есть разница. - Ну, он не моя родственная душа, так что реально ли это? Хёнджин игнорирует это. - И что ты имеешь в виду под моей штукой с Сынмином? Чувак, моя история с Сынмином – это старая новость. Я бы предпочел услышать о штуке, что у тебя со скрипачом- - Господи Боже, его зовут Феликс, - говорит Чанбин, одновременно смеясь и выглядя серьезно. Он протягивает руку к столу, срывает виноградинку с веточки и бросает в рот Хёнджина. Ему едва удается поймать ее. - И я имею в виду, не знаю, что вам с Сынмином так хорошо вместе, - говорит Чанбин после того, как сам съел еще одну виноградинку и потратил смехотворно много времени на то, чтобы пережевать и проглотить, - И со мной такого никогда не будет. Чанбин считает, что это, возможно, самый странный период времени за всю его жизнь. Феликс заставляет его взглянуть на многие части себя, которые он раньше полностью скрывал, и Чанбин не знает, что с этим делать. В самом деле, когда в последний раз они с Хёнджином были такими неловкими? Они всегда были идеально синхронизированы, набор сцепленных шестеренок. Замена масла никогда не требовалась. - У нас с Сынмином не так все хорошо, - тихо говорит Хёнджин, и Чанбин скрещивает руки на груди, - Серьезно, это была долгая дорога. Думаешь, тот факт, что он был за границей, не делал ее трудной? - Вы, ребята, все время разговаривали по видеосвязи… - Да, но я ни разу не обнимал его в течение десяти лет, а я обычно показываю людям свою любовь через прикосновения, - говорит Хёнджин. Чанбин вспоминает жесткие тычки и взъерошенные волосы и приходит к выводу, что это справедливое замечание, - И я иногда бываю забывчивым, а он занятой, и да. Было несколько моментов, когда мы буквально чуть не разбивали экраны наших телефоном, крича друг на друга. - Значит, ты лицемер, - говорит Чанбин, - Ты никогда не рассказывал мне ничего подобного. Хёнджин замолкает. Это хреново, но Чанбин это понимает. Тот факт, что у Хёнджина была родственная душа, а у Чанбина – нет, не был проблемой для них, но они не собирались понимать друг друга постоянно. - Извини, - наконец говорит Хёнджин, - Не знаю. Просто… делай с Феликсом то, что делает тебя счастливым, хорошо? Ты довольно хорошо умеешь не сдаваться. Зачем такому человеку как ты кто-то, кто будет разделять душу? Боже мой, Чанбин сейчас заплачет. - Хорошо, - говорит он. Черт, его глаза мокрые. Нет. - Чанбин, ты… - Нет. Через десять минут появляется Чонин, и Чанбин с Хёнджином прерывают своего рода драку, чтобы поприветствовать старшеклассника, который рассказывает им о том, что изменилось в их старшей школе (по сути, ничего, за исключением того, что они поставили освежители воздуха в раздевалке парней, и теперь там пахнет потом и ананасами) и спрашивает их о колледже. Чанбин и Хёнджин сначала пытаются солгать и рассказать ему о том, что все туалеты фиолетовые и что все носят джинсы низкой посадки, но это длится всего полсекунды, пока Чонин не говорит им, чтобы они заканчивали с этим дерьмом, кого они пытаются обмануть? *** Может быть, все получится, думает Чанбин. Он думает об улыбке Феликса. Интересно, как бы отреагировал Феликс, если бы Чанбин сказал ему, что это постоянно отвлекает его на уроках. Очень хочется, чтобы получилось. *** Чанбин возвращается в общежитие за два дня до окончания зимних каникул, немного раньше, чем почти все остальные. Через час он заканчивает распаковку вещей и направляется в вестибюль, когда сталкивается с Феликсом на лестнице. Феликс выглядит так, будто он проклял этот мир, пытаясь затащить по ступенькам два чемодана размером с Нептун каждый. У него мешки под глазами, лицо бледное, вероятно, из-за перелета, но разум Чанбина настолько запутан в этот момент, что его немедленная реакция – мурашки по коже и слабость в ногах. Но он не позволяет выдать себя. - Тебе нужна помощь? – спрашивает Чанбин, указывая на чемоданы. - Конечно, нет, - отрицает Феликс. Чанбин поднимает бровь. – Вообще-то, да, пожалуйста, боже мой… - Им действительно нужно починить лифт, - говорит Чанбин, принимая ручку у Феликса. Он следит за тем, чтобы их руки не соприкасались друг с другом; ему нужно как-то сохранить самообладание. - На данный момент я действительно подумываю, чтобы поехать на нем, независимо от того, является ли он адским лифтом или нет, - говорит Феликс, - Но, знаешь, я уже зашел так далеко. Сколько этажей осталось? - Два. Феликс издает звук, похожий на умирающего кота. Чанбин заставляет уголки рта оставаться опущенными. - Как там Австралия? – спрашивает он (в комнате есть очевидный слон, но дело не столько в том, что Чанбин избегает его, сколько в том, что он не знает, как обсудить тот факт, что он есть) - Знаешь, жарко, - говорит Феликс, - Мне кажется, я стал на пять тонов темнее. Кроме того, у меня дикий джетлаг. Я не знаю, может ли мой режим сна быть еще хуже, но я думаю, что мы узнаем об этом на следующей неделе. - Понятно, - вяло говорит Чанбин, кивая. Слон смеется над ним. Они добираются до конца лестницы, Чанбин отпускает ручку, а Феликс соскальзывает по стене вниз, прислоняясь головой к плитке. Чанбин засовывает руки в карманы, в его голове кружится буря фраз, типа, хэй, я думал о разном дерьме во время каникул, и твои волосы выглядят хорошо, хотя на самом деле это не так, и я настоящий беспорядок, а ты делаешь из меня еще больший беспорядок. - Тебе никуда не нужно идти? – спрашивает Феликс. Чанбин секунду смотрит на него, ничего не понимая. – Ты спускался по лестнице… - О, да. Я как раз собирался купить кофе для Чана. - Я не его сосед, - говорит Феликс, - но даже я знаю, что этому человеку не нужно еще больше кофе. - Это должна была быть версия без кофеина. - Ну, это лучше, - смеется Феликс, - Что ж, не позволяй мне удерживать тебя от этого. Иди и принеси этому человеку его необходимое топливо. Чанбин не двигается с места. - У меня есть время, - говорит он, - Я могу помочь тебе распаковать вещи. Феликс отворачивается, чтобы Чанбин не заметил, как его лицо размягчается, и возится с браслетами на запястьях. - Правда? То есть, да, конечно, если ты действительно хочешь помочь мне повесить мои претенциозные скрипичные плакаты… Единственное спасение во всей этой затее заключается в том, что Минхо еще не вернулся. Чанбин уверен, что Минхо выстрелил бы в него комбинацией смертельных взглядов и замысловатых подергиваний бровей, и ему не нужен этот дополнительный стресс. Они с Феликсом не так много разговаривают, и Чанбин, честно говоря, тоже не в состоянии помочь, поэтому в конце концов атмосфера заставляет Чанбина выпалить: - Итак, во время зимних каникул я подумал о том, что ты сказал. В чайной. Феликс замирает. - Окей, - медленно говорит он. Его выражение лица невозможно прочитать, что ужасно, ибо Феликс обычно представляет собой открытую книгу. – И… У тебя есть вердикт…? - Да, - говорит Чанбин. Словно камнем слетает с его уст. Феликс ждет. – Ну, я имею в виду… на самом деле, я не знаю, что я имею в виду, или о чем я говорю. Я просто… да. Все, что ты хочешь. Я согласен. Он даже не знает, что, черт возьми, говорит. Чанбин смотрит в пол, как будто это самая интересная вещь на всей земле. - Дело не в том, чего я хочу, - наконец говорит Феликс, - Чего хочешь ты? И Чанбин рад, что он не единственный, кто борется, так как мир не дал им никаких слов, чтобы выразить то, что они чувствуют, за исключением тех, которые предназначены для родственных душ и только для них. Феликс в этом лучше его, но все еще несовершенен. - Я нарисовал то, чего хочу, - говорит Чанбин и морщится (он до сих пор не может в это поверить. Это было чертовски отвратительно. Он подарил Феликсу гребанные крылья). - Ладно… - говорит Феликс, и вот оно, Чанбин слышит улыбку в его голосе, - Значит, мы на одной волне, какой бы она ни была. И Чанбин совершает ошибку, поднимая глаза прямо сейчас, потому что улыбка Феликса может быть мощной в аудиоверсии, но она смертельна, когда Чанбин действительно смотрит на нее. Это ослепляет. Это заставляет маленькие шестеренки в разуме Чанбина останавливаться и давать сбои, заставляет его мозг разбираться на кусочки и в то же время пытаться составить список всего, что он может сделать, чтобы сохранить улыбку на лице Феликса. - Но я не знаю, как это сделать, - наконец говорит Чанбин, - Просто предупреждение. Он много думал об этом после Айзель, была ли проблема в том, что он делал. Например, если бы он просто обратил больше внимания или сказал что-то получше, то все бы вышло. По сей день он не знает ответа. Но он постарается. - Ничего страшного, я тоже, - говорит Феликс, - Большая часть моих знаний пришла из ромкомов. - Я никогда в жизни не смотрел ромкомы. - Я знаю, что ты это не делал, любитель ужастиков, - говорит Феликс, и теперь это комфортная территория, - Что ж, тогда давай попробуем. Кто знает, может быть, это будет катастрофа? Но, знаешь, мы можем не торопиться, и, возможно, у нас все получится. - Давай нацеливаться на второй вариант, - говорит Чанбин. Феликс смотрит вниз и смеется, его глаза превращаются в полумесяцы, а Чанбин просто стоит, смотрит на него и держит в руках плакат, и действительно, несмотря на то что он такой отстой, Чанбин думает, что был бы счастлив иметь все это хотя бы немного. *** Через несколько часов Феликс пишет ему сообщение с пожеланием спокойной ночи. Чанбин удивляется, когда всплывает имя Феликса – не расстраивается, а удивляется. Спокойной ночи, Б И Чанбин считает, что это опечатка. Буквы Ч и Б стоят довольно близко друг к другу, верно? Спокойной ночи, Ф, посылает он в ответ. (Ты такой, блять, тупой, - скажет ему Хёнджин через несколько дней, но Чанбин уже знает это. Он чувствует себя немного плохо, потому что Феликс и так не любит переписываться, и Чанбин усложняет задачу, но Феликс казался более милым, чем кто-либо другой, так что это не самая плохая ошибка) *** Все дело в том, что все относительно нормально. На самом деле, Феликс, вероятно, стал менее тактильным, чем в начале, что понятно, так как Чанбин полностью сбил его с ног, когда тот попытался поцеловать его. Они идут по кампусу, и они не держатся за руки или что-то в этом роде, а Чанбин слишком труслив, чтобы взять Феликса за руку, так что все в порядке. - Нет никакого периода адаптации, - говорит Феликс, - Это похоже на праздники, а потом снова смерть. У меня до сих пор джетлаг, и я думаю, что призрак Вивальди плакал от боли, когда я пытался играть вчера. - Вивальди может с этим справиться, я уверен, что в мире есть какой-нибудь тринадцатилетний подросток, который разделывается с его песней гораздо хуже, чем ты, - сухо говорит Чанбин. - Насколько грустен тот факт, что это на самом деле утешает? Они идут в библиотеку, чтобы учиться, как они делали всегда. Они останавливаются, чтобы выпить кофе, Феликс рассказывает о том, как однажды он сделал солнечную систему из бумажных стаканчиков. Чанбин, возможно, смотрит на Феликса слишком долго, но теперь ему позволено это делать, и слова Феликса немного отличаются от платонических, и все, что Чанбину удается уловить, заставляет все его лицо краснеть, но это круто. И обычно Чанбин продуктивен, но… Может быть, это каникулы, или, может быть, это Феликс, но сегодня он почти не делает домашнюю работу. - Я забыл сказать тебе, что купил крошечный брелок кенгуру для Чана, - говорит Феликс, - И это так по-австралийски стереотипно, что Чан просто замер. - Чувак, я заметил! Он пристегнул его к сумке, - говорит Чанбин, - Ему очень нравится. Я думаю, что он немного тоскует по дому… Он сказал, что последний раз возвращался в Австралию около семи лет назад. - Серьезно? В следующий раз возьму его с собой в чемодане, - говорит Феликс, - Погоди, черт, забудь, он, наверное, задохнется, а еще он слишком высокий- - Ну, твои чемоданы достаточно большие… - Заткнись. Как сложно провезти кого-то в самолете? Или, например, билеты на самолет на черном рынке? Неважно, поездка в Австралию не является незаконной, какого черта я говорю… - Феликс, - зовет Чанбин, - Я думаю, тебе нужно заткнуться, за последние десять минут ты не перевернул ни одной страницы учебника. Что крайне лицемерно с его стороны. Это правда, но это лицемерие, и Феликс поднимает брови, прекрасно понимая это. Но Чанбин не теряет свой покерфейс и переворачивает страницу учебника, хотя она выделена лишь наполовину. - Со Чанбин, - говорит Феликс, - За последние полчаса ты был буквально наименее продуктивен. - Ты не знаешь этого- - Я, наверное, перевернул больше страниц, чем ты, считая эту- - Слушай, говнюк, у меня не так много домашки- - Ага, а я верю, что высадка на луну была настоящей. - Во-первых, высадка на луну была совершенно реальной, о чем ты говоришь, - отвечает Чанбин, - А во-вторых, это не только моя вина. Ты действительно отвлекаешь. Феликс не отвечает на это. Вместо этого его глаза широко распахиваются, и он смотрит вниз на стол, и Чанбин задается вопросом, не сказал ли он что-то не так, прежде чем понимает, что нет, Чанбин просто случайно флиртовал. Это был несчастный случай - Чанбин говорил правду. Он не силен в словах, просто случайно дал осечку. Если честно, он был бы не прочь сделать это снова. - Не… ты не можешь… - заикается Феликс и прочищает горло, - Ладно, как насчет перемирия, давай просто заткнемся и сделаем свою работу за час. - Хорошо. - И первый, кто заговорит, должен купить еду другому. - Бесплатная еда – это хорошо, давай сделаем это. В конечном итоге, Феликс оказывается тем, кто проигрывает, потому что он забыл о сделке несмотря на то, что был тем, кто инициировал ее, и хотел рассказать Чанбину о странной шляпе, которую он только что заметил у кого-то. Однако Феликс держит свое слово и на обратном пути покупает Чанбину булочку. Но Чанбин не уверен, что действительно выиграл. Потому что Феликс невинно улыбается и хватает Чанбина за руку, и они не родственные души, но их пальцы идеально сцепляются, и когда Феликс просит немного булочки, Чанбин дает ему большую половину. *** Прошел месяц, и Чанбину напомнили, почему он не смотрит романтические комедии. Потому что персонажи в них – дураки, любовь делает людей глупыми, зацикленными, иррациональными. И сам он не исключение. - Чанбин потерял большую часть своей мрачности, - комментирует Джисон, ткнув Чанбина в щеку. Чанбин отмахивается от него. Чан снимает наушники. - У него вообще когда-нибудь она была? - Ладно, твоя правда, - говорит Джисон, - Но его лицо. Оно уже не похоже на… - он дико жестикулирует, - я не знаю, как будто теперь оно мягкое. Чанбин смотрит на него и надеется, что, по крайней мере, его взгляд сохранит свою прежнюю силу. - Продолжай говорить такие вещи, и я никогда больше не поделюсь с тобой своей мандариновой жвачкой. Глаза Джисона расширяется. - Нет, я беру свои слова обратно, ты ужасный, дети убегают, как только видят тебя на горизонте- - Джисон, - сухо говорит Чан, снова надевая наушники, - Я предлагаю тебе остановиться, пока не поздно. Но Джисон прав. Чанбин знает, каково это – быть влюбленным в кого-то, но не привык к тому, что его любят в ответ, и внезапно он снова возвращается в старшую школу, слушая любовные песни с названиями более извращенными, чем у блюд в Matropizza, и проверяя свой телефон всякий раз, как получает уведомление. Они с Джисоном безжалостно дразнили Чана, когда его глаза становились мягкими, а уголки рта поднимались всякий раз, когда его родственная душа отправляла ему сообщение, но… - Чанбин, ты теперь такой же, - говорит Джисон, смеясь (однако его смех был не совсем искренним, и сердце Чанбина тихо болит от синяка. Он надеется, что Джисон когда-нибудь примирится с самим собой). Видите, это не идеально. Честно говоря, это стресс. Чанбин никогда не испытывал неприязни к Минхо, смотрел на него как на художника, но правда в том, что это трудно, когда Чанбин знает, что Минхо всегда будет тем, кто разделит душу Феликса, что Чанбин может рисовать на его коже все, что захочет, но, в конце концов, именно чернила Минхо появятся на коже Феликса. И Феликс любит Минхо, а Минхо любит Феликса, и они тактильны друг с другом, и они живут в одной комнате, и… Что ж, Чанбин никогда не хотел бы все испортить. Он обуздывает свою ревность. Он напоминает себе, что Минхо не тот, кого хочет Феликс. Просто иногда это тяжело. Он, естественно, жаден до внимания Феликса, до его времени. Кроме того, Феликс хорош в словах, а Чанбин – нет, и романтические вещи, которые исходят из уст Феликса, обычно либо пролетают прямо над его головой, либо заставляют его замереть, не в силах ответить тем же. Корейский – его родной язык, и все же Феликс владеет им лучше, чем он, когда дело доходит до этого, и две недели Чанбин винит себя в том, что не стал лучше. - Я не знаю, ты уверен, что мы подходим друг другу? – спрашивает он, когда они возвращаются в общежитие. Слова выскальзывают из его рта непрошено. Ты уверен, что я лучший для тебя? Феликс на секунду замолкает. - Ну, ты мне нравишься, а я нравлюсь тебе, вот что важно, верно? Мы не родственные души. Старый спор поднимается по его горлу, как желчь, но Чанбин заглушает его. - Кто-то другой мог бы относиться к тебе лучше. - Мы оба знаем, что нам придется чему-то научиться, - тихо говорит Феликс. Он просовывает свою руку в руку Чанбина и нежно сжимает ее. – Я хочу попробовать. Ответ Чанбина, в свою очередь, превратился в пыль. И, поскольку Феликс того стоит, Чанбин пытается найти ровную дорогу. Они стараются подстроиться друг под друга, и Чанбин с нетерпением ждет того времени, когда он увидит Феликса; он находит утешение в прикосновениях Феликса, в языке, на котором они оба говорят в совершенстве. Чанбин выдавливает из себя такие слова, как ты милый, из-за чего ему хочется умереть внутри, но реакция Феликса всегда немного притупляет его смущение. Чанбин напуган, но считает, что должен совершить прыжок веры. Кроме того, Феликс вдохновляет его. Тепло, которое, кажется, подарил ему Феликс, течет через его руки на холст; его пальцы постоянно покрыты выцветшими пятнами краски. Чанбин бессознательно использует частички Феликса в своем искусстве: в солнечном свете, в веснушках на щеках, в ожерельях из ангельских крыльев. Если сердце Чанбина разобьется, это будет дикий беспорядок, он знает. И тем не менее, он здесь, разрушает все стены и барьеры, которые он воздвиг, чтобы иметь это, даже если это ненадолго. *** - В эту субботу вечером у меня выступление, - говорит ему Феликс, - Ты можешь прийти? На этот субботний вечер у Чанбина планов нет, и он сразу чувствует себя немного виноватым, потому что Феликс всегда проявлял большой интерес к его искусству – он ответит тем же на музыку Феликса. - Да, конечно, - говорит он, - Где оно будет? - Здание перфоманса. Просто следуй за смокингами, не потеряешься. - У тебя будет соло или… - спрашивает Чанбин, замолкая. Он знает, что конечная цель Феликса – попасть в Сеульский филармонический оркестр и сочинять музыку, не заботясь о том, сколько часов репетиций или дневной работы ему придется преодолеть, чтобы достичь этого. Феликс ухмыляется. - Вообще-то, да! Это что-то вроде сольного концерта. Я думаю, что буду где-то в середине программы… Знаешь, типа сэндвича между настоящими талантами. - О чем ты говоришь? – Чанбин странно смотрит на него, - Не обесценивай себя. - Эх, я просто нервничаю, - говорит Феликс, - Ты уверен, что хочешь прийти…? Ты даже не большой любитель классической музыки… - Я собираюсь прийти, - говорит Чанбин громко и серьезно, прежде чем понять, насколько плохо это звучит вне контекста, и быстро сожалеет об этом. До Феликса доходит спустя доли секунды из-за выражения лица Чанбина, что похоже на оленя, пойманного в свете фар. Он выглядит так, словно собирается отчитать Чанбина, но разражается смехом. - Я приду, - шипит Чанбин с ярко-красным лицом. - Спасибо, - говорит Феликс, издавая последний хрип, - Нет, правда. Спасибо. Это очень много значит для меня. Не тот факт, что твой разум находится в сточной канаве. Я имел в виду твое присутствие. Так что Чанбин идет, и он явно не получил памятку, потому что он одет не так, и, блять, он должен был принести цветы – Джисон пришел, и даже он принес цветы, и Чанбин не опустится до того, чтобы попросить у Джисона пару цветков. Феликс прав в том, что Чанбин не очень любит классическую музыку; он получает удовольствие только от половины исполняемого репертуара. Однако, когда наступает очередь Феликса, это компенсирует всю скуку. - Он так хорошо выглядит там, наверху, - шепчет Джисон, за исключением того, что Джисон не знает, как шептать, поэтому по крайней мере три человека поворачиваются, чтобы посмотреть на него, - Почему он общается с нами? В данный момент это вполне обоснованный вопрос, но Чанбин должен сказать Джисону, чтобы он заткнулся, чтобы их не убили окружающие их энтузиасты классической музыки. Феликс играет Мендельсона, и Чанбин понятия не имеет, кто этот парень Мендельсон, но он найдет его позже, потому что, во-первых, это Феликс, и, во-вторых, мелодия очень похожа на дом. Чанбин, возможно, не в состоянии в полной мере оценить логистику музыки или то, как Феликс легко меняет позиции и манипулирует динамикой, но Чанбин невероятно горд, наслаждается тем, как публика молчит в благоговении (за исключением одного человека, который кашлял во время всех песен, мудак) и тем, как Феликс, кажется, создан для сцены. Чанбин не позволит себе думать о том, как, может быть, через пять лет они будут жить в одной квартире, и Чанбин будет посвящен во все детали происходящего за кулисами, мозолей на кончиках пальцев Феликса от слишком сильного давления на струны, что Феликс привыкнет вдыхать запах краски. Он не будет думать о таких вещах, потому что, честно говоря, он все еще не очень верит в концепцию вечности. Но мелодия Мендельсона говорит слова, которые Чанбин слишком боится использовать. Когда концерт заканчивается, Джисон практически бежит в вестибюль, чтобы поговорить с Феликсом, и Чанбин пробивается через поток людей, чтобы попытаться добраться туда же. - Феликс! – кричит Джисон, - Чувак, ты был невероятен! Вокруг куча людей, поздравляющих Феликса, в том числе и Минхо с Джином, и Чанбин некоторое время стоит в стороне, не желая прерывать их. - Прости, что не принес цветы, - говорит Чанбин, когда толпа вокруг Феликса наконец редеет, - Или приоделся. Феликс держит херову тонну цветов. - Ничего страшного, я все равно не знаю, куда все это девать, - говорит он, - Хотя… Чанбин, правда, джинсы и толстовка… - Я пиздецки смущен, я знаю, - умоляюще говорит Чанбин. Но лицо Феликса светлое, и от концерта, и от того, что пришло так много людей. И Чанбин хочет сказать Феликсу, что он хорошо справился, поэтому он говорит: - Кроме того, твоя игра была потрясающей. - Спасибо, - удивленно вытягивает рот Феликс. Чанбин чувствует себя неадекватным. - Гм, да. - Позволь мне помочь тебе, - смеется Феликс и хлопает себя по правой щеке. Мозг Чанбина замыкает, когда до него доходит то, о чем просит Феликс. - Ты… - заикается Чанбин. (Все, что они когда-либо делали, это держались за руки) Но что-то в мозгу Чанбина дает сбой, логика странным образом выстраивается, и Чанбин думает, ладно, прошли месяцы, и, возможно, он слишком давно хотел сделать это, но был слишком напуган, чтобы спросить, и поэтому вместо того, чтобы коснуться того места, куда показал Феликс, Чанбин целится в рот. Он промахивается, потому что глаза Феликса расширяются, и он делает шаг назад. - Извини, - говорит Феликс почти сразу же, как только это происходит, - Боже мой, ты просто… предупреди меня в следующий раз… - Думаю, я заслужил это, - говорит Чанбин несмотря на то, что он чертовски смущен, потому что в последний раз, когда Феликс пытался поцеловать его, он отвернулся, а затем произнес одни из самых резких слов, которые когда-либо произносил в своей жизни, - Ну вот, это карма. - Нет, - говорит Феликс и тянет Чанбина за руку, - Я просто удивился. Все хорошо. Сделай это еще раз. - Я не рискую, - говорит Чанбин, скрестив руки на груди, - Мне не отказывают дважды. Феликс закатывает глаза, откладывает цветы, и, прежде чем Чанбин успевает среагировать, он на секунду чувствует, как что-то теплое и мягкое касается его губ. - Не так уж и сложно, видишь? – говорит Феликс. До этого момента Чанбину (чудесным образом) удавалось забыть, что они здесь не совсем одни, но неприятный волчий свист Джисона быстро напомнил ему об этом. - Не так уж сложно, - запинается Чанбин и, чтобы у него был повод посмотреть вниз и занять свои руки, наклоняется и поднимает цветы Феликса. - Хочешь сходить за едой? – спрашивает Феликс, - Я… очень голоден. Как и Чанбин, на самом деле. В зрительном зале есть не разрешено, а цены в буфете сильно завышены. - Звучит неплохо. Феликс подходит к Минхо и сваливает ему свои цветы. - У нас в комнате нет ваз, - стонет Минхо, - так что развлекайся, пока я страдаю, пытаясь поместить все это в пустые бутылки из-под воды, - Чанбин отводит взгляд от внимательных глаз Минхо, когда Феликс вытаскивает его за дверь. На улице холодно, и Феликс жалуется, что его брюки покрылись инеем по дороге в кафе. Есть что-то приятное в том, чтобы после одиннадцати вечера есть в закусочной, которая почти пуста, в то время как Феликс оживленно рассказывает о своем выступлении. Чанбин думает, что было бы забавно нарисовать картину: Чанбин в своей обычной одежде и Феликс в смокинге, ворующие еду с подносов друг друга. Они снова целуются, возвращаясь назад, и уличные фонари отбрасывают на землю пару переплетенных теней. Холодно, и, если быть до конца честными, лицо Чанбина замерзает, но губы Феликса теплые, и Чанбин концентрируется на них столько, сколько это возможно, пока не становится слишком холодно, и им действительно приходится идти домой. *** Время не стоит на месте. - Сынмин приедет на лето, - с энтузиазмом сообщает ему Хёнджин, - Ин-Мин-Бин-Джин на самом деле будут в одном месте в одно время. Джисон смеется, растянувшись на кровати. На дворе март, и холодный дождь стучит по тротуару за окном, но это никак не влияет на настроение Джисона. - Можно ли мне присоединиться? - Твое имя заканчивается на ин? Нет, я так не думаю, - говорит Хёнджин, и Джисон делает вид, что кидает подушку в экран. Если честно, Чанбин сейчас немного потерял направление. Он не спешит что-либо делать – он продолжает тонуть в занятиях, но после первого семестра привыкает к ощущению воды, наполняющей легкие. Он создает плохо оформленный веб-сайт для своего искусства, через который его находят несколько человек. Он учится в колледже и все еще теряется, все еще пытается найти свое место. Еще в старших классах у него была кристально ясная цель - поступить в Сеульский университет, и он просто бежал к ней несмотря на то, что думал, что это заведет в тупик. Сейчас он ни в чем не уверен. Но Чанбин не отчаивается. Феликс многому его научил – стремиться совершенствоваться в своем мастерстве и дойти до конца, сохраняя твердую веру в мир и всегда смотря вперед. И иногда Чанбин открывает записку Джебома и читает ее, напоминая себе, что нужно продолжать идти в своем собственном темпе несмотря на то, что его колени в синяках, и он не уверен, какой будет следующий контрольный пункт. Первый год обучения является более общим; в следующем году он будет посещать более специализированные занятия. Так что сейчас окончание семестра звучит неплохо. Как и встреча с Сынмином летом. Как и завершение его текущего рисунка, который, к сожалению… - Да, эта комната сейчас закрыта, - говорит Чан. Чанбин недоверчиво смотрит на него из-под вырезанной таблички 3RACHA, и Чан пожимает плечами, - Минхо останется на ночь, он рисует меня, разве это не круто? - В этой комнате могут разместиться только три человека, - говорит Джисон, сидя у него за спиной. - Какого хера вы оба… - Чанбин смотрит прищуренными глазами. - Минхо говорит, что ты можешь занять его кровать, - продолжает Чан, ухмыляясь. Чанбин закидывает сумку на плечо и думает, и это моя жизнь, - Которой, я уверен, ты воспользуешься. Не шалите, ребята. И после дверь захлопывается перед его носом. Чанбин смотрит на нее, прежде чем бросить недоверчивый взгляд в потолок, будто там есть какая-то высшая сила, которая поймет его страдания. А затем стучит в дверь соседней комнаты, переминаясь с ноги на ногу, прежде чем она со скрипом открывается. - Меня выгнали, - говорит Чанбин в качестве приветствия. Феликс корчится. - Я действительно ненавижу своего соседа по комнате, - говорит он, и Чанбин кивает в знак согласия. Впрочем, ничего страшного. Чанбин размещает свои вещи на том же месте, что и при рисовании Феликса, хотя на это раз он этого не делает. Он работает с перспективой – цель, к которой он стремится, состоит в том, чтобы, когда кто-то смотрит на рисунок, у него было бы ощущение, что он смотрит в окно. Он рисует девушку с темными волосами до плеч, возможно, такого же роста, как и он. Она оборачивает ленту вокруг стеблей букета цветов, смотрит через плечо на переднюю часть кадра, как будто собирается подарить букет тому, кто на нее смотрит. Картина называется «Для тебя». Для этого он искал значения цветов. Я люблю тебя, - говорит она, глядя на цветы в своих руках. Я верю в тебя. Если, конечно, он сможет закончить эту чертову работу. Феликс заставляет его сделать перерыв в семь, и они едят лапшу быстрого приготовления, в то время как Феликс рассказывает ему о том, как у его партнера по стенду было сильное похмелье во время сегодняшней репетиции, и он продолжал портить ритм, а Чанбин слушает, забавляясь, прежде чем вернуться к своей картине со значительно более легким сердцем. За окном темнеет, когда Чанбин решает, что он сделал достаточно, и холодно сообщает своим мысленным Джисону и Чану, что да, он на самом деле собирается воспользоваться постелью Минхо. Минхо на самом деле пугающе опрятен, свертки с одеждой спрятаны в его шкафу, а припасы искусно разложены поверх, кровать заправлена лучше, чем когда-либо у Чанбина. Он делает себе пометку, что на следующее утро нужно как можно лучше воссоздать исходное состояние. Но, как обычно, его мозг работает со скоростью миллион миль в час, и он не может заснуть. - Чанбин? – зовет Феликс, - Ты не спишь? - Неа. - Я не могу уснуть. Может, тебе стоит перебраться сюда? Чанбин улыбается, хотя уже слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Но легче говорить такие вещи в темноте, потому что его голос звучит уверенно, когда он говорит: - Тебе лучше спится, когда с тобой кто-то есть? - О, да, абсолютно. Никаких скрытых мотивов. Чанбин думал о том, каково делить постель с Феликсом, неловкое количество раз, но это не идет ни в какое сравнение с тем, насколько теплый и твердый Феликс, пока голова Чанбина прижата к его ключицам. Они подходят друг другу. Их души не совпадают, но они заполняют пространство друг друга. Он не уверен, померещилось ли ему, когда тыльная сторона ладони свободно прижалась к ладони Феликса, но ему кажется, что он чувствует пульс Феликса, что так легко перепутать с сердцебиением Чанбина. И, возможно, так оно и есть. Он засыпает, обвивая молодые крылья Феликса, сломанный компас делает несколько быстрых оборотов, прежде чем его стрелка оседает в тихом сне. [ПРОШЛОЕ] В старших классах Джебом сказал Чанбину, что когда он был моложе, в плохие дни он разговаривал с луной и чувствовал себя комфортно. - Я не понимаю, почему люди загадывают желания на звездах, - сказал Джебом, - Я имею в виду – зачем разговаривать с крошечной точкой, когда там есть гигантский серебряный диск? С Чанбином это не работает, но он пробует. Он устал и спросил луну, доберется ли он куда-нибудь, может быть, когда-нибудь найдется кто-нибудь для него. Конечно, луна не отвечает. Она висит в небе, холодная и неподвижная. Но, возможно, он послал свой вопрос не туда, куда нужно. И через несколько часов в тысячах миль на юг в ответ встает солнце.