Сломанный компас, молодые крылья

[НАСТОЯЩЕЕ] Какого хуя? - Мне очень жаль! Чанбин – художник, а не ученый-ракетчик, но не нужно быть гением, чтобы понять, что Феликс целился в рот. Нынешнее выражение лица Феликса похоже на оленя, пойманного в свете фар: бледно-белое лицо и широко раскрытые от ужаса глаза, в то время как Чанбин уверен, что его собственное лицо пылает. Его щека горит в том месте, где губы Феликса касались ее. - Зачем ты это сделал? – наконец выдает Чанбин. Феликс закусывает губу и смотрит в пол. - Потому что ты мне нравишься. Чанбин переваривает эту информацию как можно лучше, пока его желудок сворачивается в узел, а кишечник выворачивается наизнанку. - Как родственная душа. - Да. - Но, Феликс, - говорит Чанбин, - мы не родственные души. Тишина. Какая-то его часть в глубине души пребывает в эйфории от взаимности Феликса, злится на то, что собирается сделать Чанбин, и умоляет поцеловать его в ответ. Но эта часть при этом была вдавлена в самую глубокую часть его груди, обожженная, сломанная и бесконечно слабая, и Чанбину легко ее игнорировать. Сложнее преодолеть страх, который течет по его венам, потребность в том, чтобы комната для репетиций была больше, желание, чтобы Ли Феликс был за много миль отсюда, а Чанбин был один. - Я знаю это, - говорит Феликс. Он поднимает голову, и в его глазах загорается искра, радужная оболочка тлеет. – Но разве это стирает искренность моих чувств к тебе? - Да, это так, - говорит Чанбин отчаянным голосом, - Ты ничего не понимаешь. - Ты уверен? Думаю, я могу говорить за себя, - рот Феликса сжимается в тонкую линию, и внезапно Чанбин осознает, что Феликс на два дюйма выше (раньше это никогда не было проблемой), - Посмотри мне в глаза и скажи, что ты ничего не чувствуешь в ответ. Чанбин скрещивает руки на груди и бросает на Феликса холодный взгляд, под которым прячутся слезы. - Это не главное. Мы не родственные души- - Боже мой, неужели это твой единственный аргумент? – раздраженно отвечает Феликс. - Ты не понимаешь… - Хорошо, тогда скажи мне, чего именно я не понимаю. - Время идет, но это, - говорит Чанбин, показывая на пространство между ними, - не сработает. Думаешь, я еще не пробовал? - Какие у тебя доказательства, что это не сработает? - Потому что это не воля Вселенной. Есть причина, по которой твоя вторая половина – Минхо, а не я. - Я же говорил тебе, что Вселенная совершила ошибку, - повышает голос Феликс, - Я люблю Минхо, но не так. Чанбин стискивает зубы и вспоминает Минсока, отсутствие контакта которого съело его изнутри, вспоминает Айзель, которая с самого начала воспользовалась безнадежным шансом. Язык любви Чанбина состоит из искусства, поэтому он говорит: - Каждый раз, когда я рисую на тебе, на следующий день появляется Минхо с рисунком на коже. Как мне быть с тем фактом, что ты, по сути, принадлежишь кому-то другому? - О, черт возьми, я никому не принадлежу. Может быть, он разделяет мою душу, но это не значит, что у него есть мое сердце. Совсем. Ты знаешь, - слеза выскальзывает из глаза Феликса, незаметно сползая по его лицу, - Это не одно и то же. Чанбин хочет бежать, но его ноги вросли в землю. - Ты такой эгоист, - шепчет Чанбин. Он не хотел произносить этого вслух, но не вышло, - Вселенная дала тебе совершенство, а ты хочешь чего-то другого. - А ты бредишь. Ты видишь всю концепцию родственных душ как… - Феликс качает головой, отчаянно желая, чтобы Чанбин понял, - Ты знаешь мою сестру? Ее соулмейт избил ее, «из любви». Скажи мне, что это идеально. Хочешь сказать, Джисон не заслуживает еще одного шанса на счастье? Хочешь сказать, что Джин сумасшедший? Чанбину нечего возразить на это. Его слова пересыхают во рту. - Я не могу, - наконец говорит он, - Я не могу этого сделать. Феликс отворачивается. - Значит, так тому и быть. Он берет скрипку и выходит из репетиционного зала. Чанбин возится с рукавами, ищет, что можно поправить, но ничего нет. Когда Феликс уходит, его слезы текут рекой, и он садится на пол и борется с желанием назвать все виной Феликса. Ведь если бы Феликс просто не поцеловал его… Он в таком замешательстве. Он так напуган. После Айзель Чанбин смирился с тем, что останется один. Отчасти поэтому он так упорно отдавался искусству, он хотел что-то, что принадлежало бы ему, так как он не мог иметь то, что было у всех остальных. Но это не счастье. Он вытирает глаза и встает почти как робот, составляет в голове базовый список того, что он должен делать дальше. Вернуться в общежитие, закончить учебу, съесть что-нибудь на ужин, вести себя нормально. Его разум не может перестать прокручивать в голове обрывки слов Феликса и цепляется за конкретные – что именно имеет в виду Феликс, говоря, что Джисон заслуживает еще одного шанса на счастье? Что Джин не сумасшедший? Чанбин еще не готов к ответу, но он решает для себя, что спросит позже. *** Через два дня он получает результаты своего финального проекта. Чанбин безучастно смотрит на лист бумаги. После ссоры с Феликсом он почти ничего не чувствует, кроме слепой паники, ненависти к себе и некоторой грусти – пустоты – которую он скрывает от своих соседей по комнате, уходя из общежития рано и возвращаясь поздно. Его оценка на пять процентов выше, чем все, что он получал раньше. На обороте тонким почерком написано поговори со мной после уроков. Минхо подталкивает Чанбина. - Ты знаешь, что случилось с Феликсом? Чанбин сглатывает, и Минхо следит за движением его кадыка взглядом, сужая глаза в правильном предположении. К счастью, профессор прерывает дальнейший допрос разговором. - Один из членов нашего класса попал на зимнюю выставку ММСА, - откуда-то из глубины зала раздается вздох, достойный ситкома, но большая часть комнаты просто ждет в тишине, - Мун Джиюн, поздравляю! Лицо Джиюн опущено в пол, класс хлопает ей, аплодисменты наполнены восхищением и завистью. Желудок Чанбина бурлит, его тошнит. - Ого, ты знала? – спрашивает ее Минхо, Феликс на время забыт. Джиюн кивает и бормочет: - Да, они прислали мне электронное письмо, в котором говорится, что я попала… - Поздравляю, боже, - говорит Чанбин, наконец-то заставляя свой рот работать, - Ты этого заслуживаешь. - Спасибо. Джиюн, кажется, чувствует себя крайне неловко из-за такого внимания, поэтому Чанбин следует примеру Минхо и оставляет ее в покое на некоторое время, так как она определенно будет подвергнута атаке, как только покинет класс. Чанбин украдкой бросает на нее взгляд: она опустила глаза на мольберт, перекинула через плечо простую косу и возится с браслетами на запястье. Чанбин готов к зависти. Потому что как он может не завидовать, когда Джиюн всегда была на три шага впереди него и на два месяца моложе, когда она кажется такой далекой и недосягаемой. Но он уже сейчас презирает себя, и еще больше ругает себя за это, потому что он просто не может быть в порядке, он всегда хочет сбросить свою шкуру и поменять свою душу на чужую. - Это была удача, - слышит он ее шепот про себя. Чанбин вспоминает все комплименты, которые она ему сделала, и теперь понимает, что она действительно имела в виду то, что сказала. Он остается в лекционном зале после того, как все расходятся, и направляется к сидящему за своим столом профессору, что размахивал ногами и напевал незнакомую мелодию. Чанбин задается вопросом, что он может ему сказать. Ему кажется, что, возможно, он уже знает. - Со Чанбин, - начинает он, - Ты действительно улучшил свои результаты в этом семестре. - Благодарю вас, профессор, - изо всех сил пытается поднять глаза Чанбин. Профессор немного рассказывает о логистике его произведения, о том, как его глаз на интервалы и тени стал намного лучше, но Чанбин понимает, что все это прелюдия к тому, что он действительно хочет сказать, и ждет, когда он перейдет к сути. - Однако… твоя живопись, это было очень банально, - наконец говорит он, и Чанбин изо всех сил старается не поморщиться, - Я был удивлен, потому что всегда с нетерпением жду твоей оригинальности. - Я понимаю, я буду работать усерднее… - Чанбин поправляет ремешок сумки. - Нет, я знаю, что ты много работаешь, - говорит он, и Чанбин захлопывает рот, - И у всех есть плохие дни, видит Бог, и у меня есть. Я просто хотел сообщить тебе, что, поскольку наш колледж проводит выставку перед зимними каникулами, я дам тебе возможность сдать другую работу для нее, если ты хочешь. Впервые за несколько дней Чанбин чувствует что-то кроме онемения. Это не ММСА, но это возможность, с которой он чувствует себя комфортно. Что-то в его руках. - Знаешь, что мне всегда очень нравится в твоих рисунках? Они рассказывают историю, - говорит он, - Мне нужно идти, Чанбин, но подумай об этом, хорошо? И я надеюсь, что в следующем семестре ты решишь пройти вторую часть этого курса. [ПРОШЛОЕ] Наступила весна выпускного класса, Чанбин и Хёнджин спешат проверить свою почту, как только возвращаются домой из школы. Они получают сообщения и пытаются заглянуть в свои телефоны, но разочаровываются, когда Твиттер предлагает им аккаунты, на которые они должны подписаться, или рекламу из случайных ресторанов. - Я даже не настолько взрослый, чтобы пить, - ворчит Хёнджин, когда заглядывает в свой почтовый ящик и видит, что все, что у него есть – это приглашение из местного бара на одно из их мероприятий. Чанбин перекидывает рюкзак через плечо. - Лучше, чем тот бренд презервативов, который прислал мне электронное письмо, обещая мне на девяносто процентов лучшей защиты. Во-первых, это похоже на полное мошенничество, во-вторых, у него даже нет родственной души, и его интересует не только физический аспект отношений. И, в-третьих, это было просто разочарованием – оно ощущалось как нечто физическое, просачивающееся вниз по пищеводу. Потому что все школьники в настоящее время ждут своих писем о зачислении (или, ну, письма с отказом). - Вы, ребята, выглядите такими напряженными, - говорит Хёнджин, взъерошивая волосы Чонина с чуть большей силой, чем обычно, - Как дела с физикой? - На самом деле, не так уж и плохо, - отвечает Чонин, и Чанбин смеется над убийственным выражением лица Хёнджина. Физика была проклятием существования Хёнджина в прошлом году, она также была проклятием и для Чанбина, но в меньшей степени. Хёнджин действительно ненавидел ее. К счастью, несмотря на то что, кажется, прошла целая вечность, письма все же приходят. Чанбина откладывают в лист ожидания в двух колледжах и принимают в два других. Он считает, что это достаточно справедливо. У него есть варианты. Сеульский университет пока не ответил, но Чанбин не возражает. Это несбыточная мечта, всегда было несбыточной мечтой. В глубине души он это знает. Может быть, всегда знал, но только сейчас осознал. Это хороший день, такой день, который заставляет вас просто отойти в сторону и оценить его, и Чанбин мычит и смотрит в небо, пока направляется к кварталу, где живет. Однако, как только он замечает почтовый ящик, его кишки скручиваются. Когда он заглядывает внутрь, он видит ожидаемое – несколько брошюр, свернутый журнал, рекламу на картоне. Однако, когда он входит в дом, оба его родителя сидят за журнальным столиком. - Хороший день в школе? – спрашивает его отец. Чанбин кивает. Что еще он может ответить? - Ага. - Это пришло тебе, - говорит мама и протягивает тонкий конверт. Чанбин уже знает, что это такое, еще до того, как увидел логотип на боковой стороне конверта. Это несбыточная мечта, но его сердце все равно застряло в горле. - Я подумал, что ты захочешь открыть его сам, - говорит его отец. Чанбин сглатывает и берет конверт. Неуклюже ковыряется в верхней части, прежде чем она поддается, и большой конверт рвется сбоку, прямо посередине блестящего логотипа. Он достает бумагу, читает строчки и видит слова «Поздравляем, Со Чанбин…» - Я прошел, - шепчет Чанбин, не веря своим глазам. Папа молчит. - Бинни, - говорит его мама – она не называла его так целую вечность, - Мы гордимся тобой. Поздравляю, - в уголках ее глаз блестят слезы. Он прошел. Но все гораздо сложнее, Чанбин знает. Несколько месяцев назад он официально осознал, что не сможет заработать достаточно денег, чтобы покрыть расходы на собственное обучение, независимо от того, сколько дополнительных смен он возьмет, как усердно он будет работать. Он начал слишком поздно, потому что вырос с мыслью, что его родители, конечно же, помогут оплатить его колледж. В конце концов, Чанбин был в математической команде, даже если он был запасным. Он знает цифры. Их можно пересчитать, но нельзя создать деньги, которых не было изначально. Его родители не платят за то, чтобы он специализировался на искусстве. Конечно, он мог бы поступить в Сеульский университет, но при условии, что он будет специализироваться на чем-то, что им нравится, предпочтительно на информатике. Чанбин смотрит на письмо о зачислении; оно было в его руках всего две минуты (он все еще не может поверить, что это реально), и все же он уже знает, что ему придется сказать «нет». Как ему вообще удалось туда попасть? Есть много людей, что более квалифицированы, чем он. Что это за ошибка? - Я… - начинает Чанбин, - Я пойду в свою комнату. Он твердо решил, что не собирается отказываться от искусства. В какой-то момент, между Джебомом и Джихё, Хёнджином и Чонином, он понял, что Сеульский университет – это еще не все. Это возможность, что-то, что потенциально может послужить катапультой к успеху, но более важно, чтобы он оставался на пути, по которому хочет идти, чтобы он продолжал бежать в том направлении, которое ему подсказывает сердце. Он смотрит на письмо о зачислении и слегка качает головой. *** В среду в пекарню заходит его мама. Чанбин даже не замечает ее, если честно; она ничего не заказывает (что Джихё ненавидит – она никогда не любила людей, которые приходят и ничего не заказывают, кроме осуждения в ее взгляде) и сидит за столом вне поля зрения Чанбина. После того, как его смена заканчивается, он направляется на свое обычное место, забирая свои маркеры и инструменты. Он рисует синего дельфина на запястье ребенка, цветок на предплечье девочки. А потом… - Индивидуальный браслет, пожалуйста, - говорит его мама и садится на стул напротив него. Она кладет сложенную купюру в тысячу вон в его банку. Чанбин чуть не сбивает со стола все свои ручки. Нет, он сбивает их и тратит добрых тридцать секунд на то, чтобы поднять их с пола. - … Мама? – спрашивает он, прежде чем прийти в себя, - Что… что бы ты хотела? - Нарисуй мне все, что хочешь. Чанбину хочется плакать. Почему Чанбину хочется плакать? Но он подчиняется, потратив три минуты на то, чтобы понять, что он хочет сделать, а затем прислоняет ручку к ее мягкому предплечью. Эти руки держали его, когда он был младенцем, хотя они не обнимали его уже много лет. Сейчас он чувствует себя совершенно голым; он привык рисовать на совершенно незнакомых людях, и все же это самый страшный опыт в его жизни. - Хорошо, - говорит он про себя, - Хорошо. Он рисует круг на ее запястье, место, где носят часы, заполняет его черным и темно-синим цветом, пока он не принимает форму разбитого компаса, стрелка беспорядочно указывает на юго-восток, повсюду разбитое стекло. Затем он переворачивает ее руку и «обвязывает» компас вокруг ее запястья чернильной косой, три веревки изношены, но безнадежно запутаны вместе, как он, его мама и отец. Он любит ее, но пойдет своим путем. Она поднимает руку и смотрит на нее. - Это красиво, - шепчет она. И тогда Чанбин начинает плакать. Сюрреалистично слышать одобрение от его мамы, даже больше, чем поступление в Сеульский университет, но это единственное, чего он когда-либо хотел. Поздняя ночь, кафе вот-вот закроется, и вот он здесь, слезы текут по его лицу на публике, но не хочет вытирать глаза, чтобы движение рукой не привлекло к нему внимания. - Спасибо, - задыхается он. - Послушай. Вчера вечером я разговаривала с твоим отцом, - говорит она, - И… Чанбин затаил дыхание. - … Ему нужно время, чтобы прийти в себя, - заканчивает она, - Но он знает, что не может меня контролировать. Я оплачу всю твою учебу в Сеульском университете в качестве художника. Глаза Чанбина широко распахнулись. - Ты что? - Извини, Чанбин, - его мама грустно улыбается, - Я знаю, что… была не самой благосклонной, - мягкое преуменьшение, но это нормально, - И я знаю, что извинения здесь не помогут, но… Если ты хочешь поступить в Сеульский университет на факультет искусства, то я помогу тебе это сделать. В его сердце есть рана, которая так и не зажила, кожа на ней была зазубренной и инфицированной. Две секунды назад ее снова разорвали, но, возможно, это то, что должно произойти. Может быть, она закроется и превратится в выцветший шрам, с которым он, наконец, смирится. - Ты прощаешь меня? – шепчет она. Чанбин больше не может смотреть на нее. Он смотрит на журнальный столик, яростно моргая глазами. - Я… Честно говоря, он не знает, сможет ли он это сделать. Он так привык ходить на цыпочках вокруг объекта своих рисунков, прятать альбом для рисования всякий раз, когда она приближается, самостоятельно строить планы поздно ночью и считать звезды за окном, чтобы суметь уснуть. Один большой жест ничего не исправит. Тем более, что это Сеульский университет. Эта часть его повестки дня… это всегда было только потому, что он хотел проявить себя перед родителями. После этого его мама никогда не сможет убедить его в том, что ее поддержка безусловна, что она приходит просто так. Тем не менее, Чанбин также является ее сыном, и он любит ее, и, честно говоря, он готов взять все, что сможет получить. - В конце концов я прощу тебя, - говорит он. - Хорошо, - она не звучит грустно. Похоже, она этого и ожидала. - Но я люблю тебя, - добавляет он. Он давно не произносил этих слов. Перестал после начальной школы. - Я тоже тебя люблю, - говорит она, затем встает, пододвигает стул и снова становится деловой женщиной, которую он знает, - Встретимся дома. Спасибо за рисунок. Ты действительно стал намного лучше. Я горжусь тобой. Она уходит, а Чанбин закрывает лавочку на ночь. Его грудь похожа на воздушный шар. Он смотрит в будущее, и он в ужасе от того, что может найти. Он смотрит в будущее и видит бесконечную карту дорог, по которой он никогда даже не думал, что можно пройтись. [НАСТОЯЩЕЕ] Куда делась вся эта храбрость? Он ходит по кампусу с опущенной головой и следит за тем, чтобы всегда быть в странных местах в странное время, чтобы никто не мог его найти. В какой-то момент он понимает, что очень скучает по Феликсу. Это похоже на лишение солнечного света. Но Чанбин так боится обжечься. Давай выпьем кофе, - пишет ему Джин. Чанбин устал и думает, почему бы и нет? Кроме того, он всегда доверял Джину. На этот раз он не утруждает себя черным кофе, он высыпает три пакетика сахара и щедрое количество сливок, чтобы это было больше похоже на мороженое с кофеином, чем на что-то еще. Джин не комментирует. Вместо этого… Джин кажется более обеспокоенным, и Чанбин смутно понимает, что сегодня ему придется поговорить. - Ты выглядишь не очень хорошо, - замечает Джин, - Ты в порядке, Чанбин? Чанбин дует на кофе и делает глоток. - Да, наверное. Экзамены убивают меня. - Разве не все мы умираем от этого? – фыркает Джин, хотя выглядит совершенно здоровым, собранным и, как всегда, самим собой, - Но… не суть. Чан говорил со мной. - И предполагаю, я был предметом этого разговора? - Он волнуется. Джисон волнуется. И Феликс в последнее время тоже не был самим собой. Но, судя по всему, он отказался рассказывать об этом кому-либо, кроме Минхо, и ты знаешь. Минхо верен. Эти слова наполняют уши Чанбина кислотой. Он смотрит на свою кофейную чашку и барабанит пальцами по картонке, задаваясь вопросом, сможет ли он отвлечь Джина, спросив, сколько именно тонн пластика уходит на изготовление тех мешалок для кофе. Получается, Феликс никому, кроме Минхо, ничего не сказал. Это намного больше, чем заслуживает Чанбин. - Значит, ты пришел меня допрашивать? – злобно спрашивает Чанбин. - Вовсе нет, - голос Джина нежный, и он заставляет Чанбина чувствовать себя так, словно ему шесть лет, - Я просто хочу узнать твою версию истории. Твоя ссора с Феликсом – по крайней мере, я думаю, что произошло что-то подобное – влияет на всех нас. Джисон был настолько напряжен, что у него возникли проблемы с писательством. - Я называю это эмоциональным манипулированием, - бормочет Чанбин. Джин просто смотрит на него. Чанбин вздыхает. - Ладно. У Феликса может быть… гм… ну, видишь ли… Вот почему он рисует. Слова так трудно выдавить. Ему кажется, что все его лицо горит, когда он говорит: - Феликс пытался поцеловать меня. И… я оттолкнул его. И немного накричал на него. - Так… ты был расстроен, что он пытался тебя поцеловать? – спрашивает Джин, - Или что-то другое? Честно говоря, Чанбин даже не знает. Потому что он и раньше думал о том, чтобы поцеловать Феликса – его наполняет какой-то болезненной эйфорией, когда он думает о поцелуе с чужой родственной душой. Он задается вопросом, будет ли Феликс иметь вкус чего-то, что ему не принадлежит. - Мы не родственные души, - наконец говорит Чанбин, - Я сказал ему, что это не сработает. - Понятно, - почему Джин не звучит более осуждающе? У Джина тоже нет родственной души. - И я сказал это в очень плохом смысле. Кроме того, он… Он сказал что-то о том, что я называю тебя сумасшедшим или что-то в этом роде. Я не знаю, что он имел в виду. - А, понятно, - говорит Джин, и тут его щеки розовеют, - Ну, наверное, это отчасти моя вина, что я не сказал тебе об этом. Так… Ты знаешь, как в наши дни… - Чанбин немного улыбается, - ты можешь разговаривать практически с кем угодно по всему миру, и есть приложения практически для всего? Чан предложил мне скачать эту штуку, создать профиль, чтобы он соответствовал моим интересам. И я болтал с девушкой. Она живет на Филиппинах. Мне… она очень нравится. Блять. - Вау, - задыхается Чанбин, - Это потрясающе, чувак. Я рад за тебя. И, конечно же, он не считает Джина сумасшедшим. Конечно, он думает, что у Джина есть шанс сохранить свои отношения. Но применить ту же логику к самому себе? Это ужасно. Тем более, что он снова и снова говорил себе, что Вселенная никогда не хотела, чтобы он влюблялся, сжигала его два раза в старшей школе, чтобы он никогда больше не приближался к огню. - Так что, я думаю, это мои пять копеек, - говорит Джин, - Она не идеальна. Мы пререкаемся и ссоримся. Иногда она находит меня милым. Я нахожу ее милой. Мы выясняем это по ходу дела. Чанбину чертовски стыдно. - Я не знаю, что делать, - наконец говорит он. - Что ж, позволь мне спросить тебя вот о чем. Тебя привлекает Феликс? Если честно? Чанбин, вероятно, любит Феликса больше, чем Джин любит кофе. Но Чанбин не отвечает, и Джин, по-видимому, понимая, что он достиг своего предела, переключает тему на что-то другое, архитектуру и рисование, и на то, как Чанбин мог бы помочь ему спроектировать небоскреб или что-то в этом роде, поскольку в будущем, видимо, будут существовать плавучие острова. Неприятные чувства в Чанбине немного утихают, но он не совсем уверен, что скрывается под поверхностью. *** В одном Чанбин уверен – он сдаст еще один проект для своей университетской выставки. - Боже мой, ты жив, - говорит Джисон, когда возвращается в комнату и видит, что Чанбин раскладывает газеты на полу и ставит на них мольберт, - Я думал, ты поменялся комнатами или что-то в этом роде. - Нет, - кривится Чанбин, - У 5RACHA просто нет такого же кольца. - Ты, друг мой, абсолютно прав, - ухмыляется Джисон, - Но над чем ты работаешь сейчас? Ясно… Чистый холст. Тебе понравилось рисовать невидимые цветы? Потому что, братан, я тоже могу это сделать. - Нет, - смеется Чанбин, - Я просто еще не начал. Джисон так добр, не задает никаких вопросов. Он наклоняется вперед, опираясь руками на матрас. - Для какого проекта? - Это для выставки в конце семестра, - Чанбин прикусывает губу, - Ты же знаешь, что я нарисовал в последний раз? Это было для выставки. Но… профессор сказал, что это не… Он сказал… - Чанбин, следует ли мне подраться с твоим профессором? - Не дерись с моим профессором, он, вероятно, убьет тебя, - говорит он серьезно, - Но да, суть была в том, что он думает, что я на самом деле не вкладывал в это свое сердце или что-то в этом роде. - А, - понимает Джисон, - То есть, я думаю, что тоже видел это. Не пойми меня неправильно, твой последний проект был потрясающий и все такое, но не был похож на твой стиль? Это было своего рода клише, а мне нравится твой стиль, потому что он оригинальный. Без обид. - Никаких обид. - Что ты нарисуешь на этот раз? Чанбин пожимает плечами. - Надеюсь, я пойму, если буду просто… смотреть на этот холст достаточно долго? Джисон бросает на него равнодушный взгляд, и Чанбин отступает. Чем Чанбин всегда восхищался в Джисоне, так это его способностью просто пойти и сделать все, что угодно, будь то драка с кем-то за бутылку кока-колы с пятидесятипроцентной скидкой, или новый друг, или завершение проекта, который должен быть выполнен за три минуты до полуночи. Чанбин тоже мог бы делать все это, но есть вещи, которые его сдерживают. Багаж отягощает его крылья. Чего же он так боится в небе? Что бы это ни было, он начинает понимать, что не стоит оставаться на земле. И у него не хватает времени, он сдерживает себя, причиняет боль окружающим. - Я думаю, что я в некотором роде хочу изменить то, что я делал в прошлый раз, - говорит Чанбин, отскакивая от идей Джисона, как резонатор, - Я мог бы просто, например, показать гигантский метафорический средний палец в сторону всей системы родственных душ. - Боже мой, - говорит Джисон, и его голос звучит очень забавно, - Чанбин, могу я тебе кое-что сказать? - А? - Послушай, я думал… - Чанбин впервые закусывает саркастическую реплику, слишком заинтригованный тем, что собирается сказать Джисон, - То есть, я заметил это давно, но вы с Феликсом… На самом деле вы не ведете себя как нормальные друзья. Ты никогда себя так не вел. Чанбин скривился. - И я предполагаю, что это связано с тем, почему вы оба сейчас ведете себя так странно…? - Не начинай это, - Чанбин отводит взгляд, - Я начинаю понимать, что я полный идиот. Это… работа в процессе. Очень болезненная работа, которая продолжается. - Ну, весь смысл искусства в том, чтобы выразить себя, верно? – говорит Джисон, - Ты можешь начать отсюда. Одному Богу известно, сколько раз я проецировал это на свои собственные тексты. Джисон прав. Искусство – это форма самовыражения, но… - И какое бы решение ты в конечном итоге ни принял, я поддержу тебя, - продолжает Джисон, - Только, пожалуйста, не сдерживай себя, Чанбин. Система родственных душ не идеальна. Система родственных душ разбила мне сердце. Я не знаю, будет ли у меня когда-нибудь шанс снова собрать его воедино. Я знаю… она хотела бы, чтобы я был смелым и счастливым… Но это так трудно отпустить. Искусство – это не только форма самовыражения, но и форма общения. И у Чанбина есть кое-что, что он хочет сказать. Он смотрит на холст и думает, что оно похоже на чистое небо. [ПРОШЛОЕ] В день выпускного идет дождь, потому церемония проходит в спортивном спортзале. - Я бы хотел, чтобы все было снаружи, - говорит Хёнджин, толпясь у открытого входа в кафетерий вместе со всеми остальными в надежде поймать промокший от дождя ветерок, - Здесь так жарко. Кондиционер сломался или что-то в этом роде? - Наверное, - их школа плохо использует свой бюджет, - Но, Хёнджин, идет дождь. Твой аттестат промокнет. - Я могу высушить его феном, - отвечает Хёнджин, - Кроме того, это всего лишь лист бумаги, верно? Он будет скомкан в коробке максимум через три месяца. Чанбин знает, что Хёнджин просто жалуется ради жалобы. Хёнджин, хотя он и не показывает этого, сентиментальный - детские игрушки и дешевые американские тотализаторы, которые Сынмин отправляет по почте, хранятся в коробке под кроватью. Но Чанбин не хочет ссылаться на это, он просто пытается приблизиться к двери, чтобы повысить вероятность попасть под брызги. Он одет в тесный костюм и туфли, что сдавливают пальцы на ногах, и он обильно потеет, может быть от жары, может быть от чего-то еще. Он искренне надеется, что не заплачет. Он знает, что Хёнджин и Чонин поспорили на то, будет он плакать или нет, что, вероятно, говорит о том, насколько дисфункциональны его слезные протоки. - Ладно, - кричит один из сотрудников, пытаясь отогнать их от двери, - Ребята, давайте, выстраивайтесь, приводите себя в порядок, давайте, черт возьми, у вас выпускной, вы хотите уйти отсюда или нет? Чанбин встает на место позади девушки, имени которой не знает; просто она та, за кем он должен стоять. Хвана нет рядом с Со, поэтому Хёнджин быстро машет рукой, прежде чем исчезнуть в толпе других людей. Они заходят в спортзал, школьный оркестр играет дерьмовую фоновую музыку, и Чанбин внезапно чувствует, как его сердце вырывается из груди. - Я так рад, что мне больше не нужно играть Pomp and Circumstance, - слышит он чей-то шепот позади себя, - Это было так больно. Чанбин не знает, но да, дети из оркестра определенно страдают. Он занимает свое место в отведенном ему кресле и просто оглядывается по сторонам, на директора, стоящего на сцене, на всех родителей и людей на трибунах (где-то там его мама, папа и Чонин), на ослепительные флуоресцентные лампы наверху. Чанбин наблюдает за тем, как все происходит в удвоенном времени. Награды вручаются. Произносятся речи. Некоторых студентов поздравляют. Все это кажется почти сюрреалистичным, как будто это происходит не с ним, будто он наблюдает со стороны. - А теперь, прежде чем мы будем вручать дипломы, мы попросим двух наших учеников сыграть песню, которую они написали сами, - объявляет директор в микрофон, - Пожалуйста, поприветствуйте - Ча Чинсун и Мин Даён. Чанбин вежливо хлопает в ладоши вместе со всеми. Одна из девушек садится за рояль, другая обхватывает микрофон рукой и подносит его ко рту. Зрители заинтригованы. Через несколько секунд из клавиш доносятся мягкие аккорды. И Чанбин не плачет, но он близится к этому. Песня тихая и мягкая, как падающий дождь, о прошлых воспоминаниях и неуверенности в будущем, а также о том, что некоторые люди всегда будут оставаться на связи, независимо от того, как далеко они находятся друг от друга. К счастью, Чанбин не единственный, кто испытывает трудности – рядом с ним яростно моргает девушка, и ему кажется, что он видит, как один из сотрудников тайком вытирает слезу. Черт возьми, почему в фильмах всегда звучит фоновая музыка? (Ну или умирает собака. Эти две вещи всегда добивают Чанбина) Безумно, что он понимает, насколько сильно он действительно заботился о чем-то, только когда он больше этим не занимается. Еще месяц назад он жаловался на раздражающих учителей и большую нагрузку на занятиях, но теперь он в полной мере осознал, что больше никогда не будет есть таинственный обед в кафетерии, что он никогда не пойдет на одно из соревнований Хёнджина и не попытается подбодрить себя путем полного попкорном с маслом рта. Но у всего должен быть конец, не так ли? - Со Чанбин, - зовет директор, и Чанбин выходит на сцену и забирает свой аттестат, пожимая руку директора потной ладонью. Его глаза, вероятно, уже влажные. Да, это лист бумаги, на котором курсивом написано его имя, но это еще и финальная черта, верно? После церемонии, когда все пытаются добраться до домашнего шоколадного торта раньше, чем кто-либо другой, Чанбин находит Хёнджина и Чонина, несущих бумажную тарелку с двумя печеньями и какой-то рандомной выпечкой, название которой он не знает, но которая была слишком красивой, чтобы не взять. - Ты не плакал, - торжествующе говорит Чонин, - Хёнджин должен мне пять тысяч вон. Чанбин любит Чонина. Хёнджин трясет Чанбина за плечи, и подождите, Хёнджин плачет. - Я верил в тебя. Я думал, что ты не справишься. Черт, ты все испортил. - Это была песня, верно? – спрашивает Чанбин, - Это тебя сломило? - О да, это было чертовски ужасно, - бормочет Хёнджин, - Но все же. Неужели ты не мог… я не знаю… я тебя ненавижу. С музыкальной точки зрения, песня была довольно простой, текст был любительским, а фортепианный аккомпанемент несложным. Но послания в сочетании со сценарием было достаточно, чтобы сделать из нее что-то прекрасное, и Чанбин вроде как хотел бы знать этих девушек, чтобы попросить записать это или что-то в этом роде. *** В последнее лето перед отъездом в колледж Чанбин ставит свой мольберт на улице и рисует под солнцем. Он ходит в бассейн с Хёнджином и Чонином и устраивает бои с водяными шарами на заднем дворе Чонина, пока трава увядает от жары. В августе, на свой день рождения, Чанбин говорит им, что ничего не устраивает. - Ты шутишь, верно? – спрашивает Хёнджин, не веря своим ушам, - Я знаю, что ты хладнокровный, мрачный и дерьмовый, но это заходит слишком далеко… - Не происходит ровным счетом ничего, я буду как обычно спать, дышать, рисовать и все такое- - Ты, ублюдок, ты этого не сделаешь. Я позабочусь о том, чтобы ты этого не сделал. Так что Чанбин действительно должен был предвидеть, что это произойдет, когда Хёнджин выполнил эту угрозу и ворвался в его дом в его день рождения (на самом деле, он может сделать это в любое время, почему сегодня должно было быть исключением?) с литром колы, дешевой пиццей и сонным Чонином. И Чанбин не собирается говорить им, чтобы они уходили, поэтому он впускает их, а его мама начинает суетиться над Чонином и идет за свечами и зажигалкой. Чанбин не хотел устраивать вечеринку, потому что… ну, он думал, что это заставит его грустить. Он будет учиться в колледже и будет скучать по Чонину и Хёнджину, и мысль о том, чтобы отпраздновать с ними, сыплет соль на рану. Но все идет лучше, чем он ожидал. Они выкапывают водяные пистолеты из подвала Чанбина – их всего два, поэтому Чонин достает пистолет Nerf, и они сражаются на подъездной дорожке Чанбина. - Знаете что, это несправедливо, - говорит Чонин после того, как потерял все пули. Чанбин должен был обратить на него внимание, когда он сказал это, потому что не ожидал, что Чонин незаметно подсоединит шланг к разбрызгивателю и тщательно обольет их целым водопадом. - Это было жульничество, - кричит Хёнджин. - Нет никаких правил, - говорит Чанбин, убирая мокрые волосы с лица, - Но да, Чонин только что выиграл. Можем ли мы объявить перемирие? А потом они едят пиццу на крыльце Чанбина и пьют кока-колу, что уже стала теплой, и говорят обо всем подряд, перескакивая с одной темы на другую, пока они неизбежно не переходят на следующий год, и колледж, и тот факт, что они втроем разлучаются. - Ничего страшного, у Хёнджина будет соулмейт, - говорит Чонин, - А у меня есть друзья, которые не вы- - У тебя есть такие? – драматично ахает Хёнджин. - Заткнись, Хёнджин. А Чанбин… - Чонин делает паузу, выдыхая, - А Чанбин будет… - У него есть мягкая игрушка Гю и его неспособность нормально разговаривать с людьми. Не утруждай себя в попытке придумать что-то еще, Чонин, - сухо отвечает Чанбин, - Блять. Как вы можете понять, я в ужасе. - Но ты же знаешь, что это неправда, верно? – говорит Чонин. - Я не в ужасе? – поднимает бровь Чанбин. - Нет, я не об этом. Я говорю, что мы всегда будем с тобой, - тон Чонина спокоен, и сентиментальность даже не ощущается, пока Чонин не морщится, - Эх, не могу поверить, что это только что вырвалось у меня изо рта… - О, - говорит Хёнджин, обнимая Чонина за плечи, - Это было так мило. - Отпусти меня! - Не могу поверить, что в следующем году ты станешь старшеклассником, малыш, - драматично продолжает Хёнджин, - Только вчера ты делал свои первые шаги… - Хёнджин, я всего на год младше тебя. Чанбин с удивлением наблюдает за тем, как они подшучивают друг над другом. Когда кока-кола заканчивается, они заходят внутрь и едят торт с бумажных тарелок, который на вкус напоминает сладкую зубную пасту. Он задувает свечи за один раз, но ничего не загадывает. Он давно перестал верить в желания, и в любом случае, он уверен, что у него уже есть все, что ему нужно. [НАСТОЯЩЕЕ] В художественном классе Минхо отодвигает свой мольберт. Чанбин не может его винить. Джиюн, возможно, заметила это, но никак не прокомментировала. Чанбин боится смотреть в сторону Минхо – каждый раз, когда Минхо смотрит на него, это смесь огня и льда. Но Чанбину нужно поговорить с ним, он не может продолжать откладывать это. Он хотел бы сказать, что его страх, что Минхо убьет его, иррационален, но… Возможно, это не так. Небо затянуто тяжелыми серыми тучами, когда Чанбин тяжело вздыхает и идет вслед за Минхо после занятий, неуклюже перекинув сумку через плечо. Минхо о чем-то думает, сжимая губы, но, когда замечает Чанбина, тут же напрягается. По крайней мере, Минхо не уходит сразу. - Минхо, я… - начинает Чанбин. Но затихает. Блять, что ему сказать? - Если бы мы не стояли рядом с лекционным залом и если бы ты не нравился Феликсу так сильно, я бы тебя уложил прямо сейчас, - спокойно говорит Минхо, - Надеюсь, ты успел нарисовать что-нибудь для своей выставки, потому что, если бы я сделал так, твои руки были бы уже сломаны. Как ни странно, именно эта угроза позволяет Чанбину взять себя в руки. - Я знаю. Я бы… тоже сломал себе руки. Я очень сильно облажался. - Да, это так. - … Ага. Лицо Минхо все еще суровое. - Не хочу показаться грубым или что-то в этом роде, но почему ты разговариваешь со мной сейчас? - Мне нужно знать, придет ли Феликс за зимнюю выставку, - говорит Чанбин, - На ту, что проводит наш университет. - … На самом деле я не знаю, - говорит Минхо, и это сказано не резко, а честно, - Почему ты спрашиваешь? Ты собираешься исправить тот беспорядок, что создал? - Я… да, - это так сложно. Чанбин буквально никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным, - Я не хорош в словах… но, мне есть что сказать ему. Мне нужно знать, придет он или нет. Минхо отводит взгляд. - Тогда я позабочусь о том, чтобы он пришел, - Чанбин выдыхает, - Не ради тебя. Ради него. Ты не заслуживаешь этого знать, но ты пиздец как сильно его обидел. Типа, я понимаю. Вроде того. Но ты должен это исправить. - Я знаю. - Да, лучше бы тебе это сделать. А если нет, я причиню тебе серьезную боль. Он мой соулмейт, ты знаешь. И после этого он уходит. Колени Чанбина подкашиваются, и он тяжело приземляется на траву. Он верит, что Минхо приведет Феликса на выставку. Минхо может ненавидеть его, но он любит Феликса, Чанбин уверен в этом. Последняя его фраза ранила Чанбина до глубины души, но он с этим справится. Он не видел Феликса уже пару дней. Он надеется, что с Феликсом все в порядке. Ты пиздец как сильно его обидел. Чанбин не заслуживает такой власти. Он думает об улыбке Феликса, о том, как она освещает всю комнату, о том, как его глаза всегда жмурятся в преддверии смеха, как он говорит с заразительным чувством радости. Возможно ли, что Чанбин выключил свет? Возможно ли, чтобы теперь он стал немного смелее? Он не уверен, что сможет это исправить. Но он чертовски уверен, что может попытаться. *** Чанбин так нервничает в день выставки, что не может даже позавтракать. - Тебе надо поесть, ты будешь там весь день, верно? – говорит Джисон, - Возьми булочку, чтобы не отключиться нахуй- - Хорошо, мамочка, - ворчит Чанбин, но не спорит. Он откусывает булочку и чувствует вкус песка во рту. Но он проглатывает, будучи близко к тому, чтобы выплюнуть все в процессе, под четким руководством Джисона. Все пугающе в порядке, когда он прибывает на выставку. На нем обычная одежда: белая футболка, синие джинсы и черные кроссовки. Он идет в отведенную для него комнату и ставит свою картину на место. Минхо на три комнаты дальше. Руки Чанбина трясутся, когда он поправляет раму, и он сжимает ими ткань рубашки, чтобы успокоиться. Он был так уверен, что Феликс придет, но теперь у него появились сомнения. - Твой рисунок прекрасен, - шепчет ему Джиюн, когда он проходит мимо нее, - Мне очень нравится. Думаю, это может быть одним из твоих лучших произведений. - Спасибо, твой тоже, - честно говорит Чанбин. Она сделала другой, так как оригинальный находится в ММСА. В девять часов начинается выставка, и двери открываются. Студентам не обязательно говорить о своих картинах, однако многие предпочитают комментировать, но Чанбин не лгал, когда говорил, что у него плохо со словами, и вообще, он кое-кого ждет. Он немного бродит по залам, разглядывая чужие работы, пытаясь обуздать одновременно зависть и нервозность, бурлящую в его животе. Это похоже на ожидание результата важного теста. Он так сильно хочет, чтобы этот день закончился, чтобы получить свои результаты. Что ж, если все пройдет не очень, Минхо убьет его. Чанбин почти уверен, что он говорил серьезно. В два часа дня появляется Феликс. Чанбин знает, что это он, еще до того, как видит его, а когда он его замечает, Чанбину приходится физически сдерживать вздрагивание. Феликс выглядит таким… уставшим. Он смотрит на искусство с пустым интересом, и его улыбка кажется фарфоровой. Под глазами у него темные круги, а рот изогнут вниз, словно его согнула какая-то невидимая сила. - Мне очень жаль, - шепчет про себя Чанбин. Он действительно проебался. И ему никогда в жизни не было так жаль. Что ж, Минхо, конечно, заслуживает доверия; он сделал больше, чем Чанбин заслужил, теперь пришло время Чанбина сыграть свою роль. Он проходит через галерею и возвращается в комнату, где висит его картина. Он принимает комплименты с поспешной благодарностью (позже он пожалеет об этом – вероятно, он выглядел полным засранцем) и ждет с бьющимся сердцем. Еще через полчаса Феликс подходит к двери его галереи. Чанбин точно знает, когда Феликс замечает его, потому что тот замирает на ходу. Каким-то чудом Вселенной Феликс не уходит, а продолжает идти вперед; он не смотрит на Чанбина, сначала оглядывает все остальные картины в комнате 9, прежде чем подойти к тому месту, где стоит Чанбин, и даже тогда его глаза отведены в сторону. - Феликс. Получается на октаву выше. Феликс медленно поднимает голову, как будто ему больно, и наконец смотрит на то, что нарисовал Чанбин. Чанбин видит движение кристально ясно, как будто он смотрит через линзу телескопа, как будто он наблюдает, как оно воспроизводится в замедленной съемке. Глаза Феликса расширяются, его рот приоткрывается. Чанбин трус, но, по крайней мере, он умеет рисовать. Ему нужно сказать гораздо больше, прежде чем Феликс сможет простить его, прежде чем он сможет простить себя. Понимаете, когда Чанбин решил поступать в Сеульский университет- Нет, еще раньше. Когда ему было двенадцать лет, и он захотел стать художником- Честно говоря, он никогда не подходил стандартам. Зачем пытаться сделать это сейчас? Феликс пугает его, потому что он очень нравится Чанбину. Чанбин боится, что его сердце разобьется, и он боится, что сердце Феликса разобьется; Чанбин думает, что он недостаточно хорош, что Феликс совершает ошибку, влюбляясь в него вот так. Они не кусочки головоломки, они просто люди. Но в то же время разве это не дает Феликсу должного уважения? Разве Феликсу не позволено сделать тот выбор, который он хочет? Вселенная не сделала их родственными душами, но и не сделала их просто друзьями. И Чанбин пытался это показать. Обычно он рисует людей из своего воображения, может быть, берет что-то из знакомых ему людей (нос Хёнджина, рот Джисона, руки Чонина), но обычно он никого не берет целиком. Или себя, раз уж на то пошло. Но здесь – он и Феликс, едва замаскированные в 2D. На картине на спине Феликса изображена пара серебряных крыльев, и он вытаскивает Чанбина из воды, собственные крылья которого черные и находятся в процессе раскрытия. Над ними небо, не омраченное облаками, в центре которого ворота. Чанбин понятия не имеет, что за ними находится, но полагает, что ему следует попытаться это выяснить. И впервые за две недели Феликс смотрит на него. - Чанбин?