Сновидения

      Молчание длилось с минуту, и Мэй слишком хорошо понимала, что оно означало. Старушка Микото неодобрительно захрипела и покачала головой, с подозрением взглянув на лицо Мэй. С каждой секундой она становилась всё серьёзнее и вдумчивее, угрюмо топая ножкой. Мэй, разумеется, восприняла её недовольное молчание как мимолётное отступление на поле битвы, поэтому, не дав ей ни шанса собраться с мыслями, уверенно и горячо затараторила:       — Мама всегда меня любила. Я уверена, что она бы никогда не захотела навредить мне. — В ласковом, успокаивающем жесте она накрыла сухую ладонь Микото; та недовольно зафыркала, сопротивляясь её чарам, и резко отвернулась. — Прочтёшь мне дневник? Пожалуйста.       Её слова постепенно согрели Микото, и её старушечье сердце оттаяло. Она всё ещё сомневалась и подозревала, чем могла обернуться история с её добродушием и любопытством Мэй. Но эфемерное чувство власти помогало ей держать ситуацию под контролем, ведь старушка могла в любой момент захлопнуть подозрительные рукописи, запрятав их в самый дальний угол, куда Мэй не смогла бы дотянуться.       Мэй спрятала победоносную улыбку на дне сердца, когда соседка ещё пару раз выразительно шмыгнула носом, низко засопела и закряхтела, показывая, кто был самым главным в доме. Какой сердитый цветочек: всё трясла своей кудрявой головой туда и сюда, шипела, но всё-таки отказать Мэй не смогла.       Соседка вновь неторопливо, но уже более взволнованно, зашелестела страницами дневника.       — Хорошо, но я в любой момент прервусь, если там будет что-то такое и эдакое! — сказала она, но они обе уже поняли, что «что-то такое и эдакое» уже началось. Мэй нетерпеливо заёрзала на стуле, спрятав в душе волнительные и боязливые чувства.       Старушка вновь продолжила читать, иногда отрываясь и смотря на Мэй.       «Благословение и проклятие тянутся по праву крови — от матери к дочери. Каждая дочь рано или поздно разродится и выполнит обязательство перед родом и Матерью. Обнажая душу перед Матерью, не пытайся обхитрить её. С почестью принимай дары и наказания. А, если уж и рискнула бросить вызов судьбе, то будь готова к последствиям. Делай выбор с умом — от этого зависит вся твоя дальнейшая жизнь».       «Мать любит играть, и ты можешь воспользоваться этим. Помни, что она играет нечестно и сделает всё, чтобы получить желаемое. Многие наши предшественницы пали от её ярости. Она обожает переплетать чужие жизни своими цепкими, паучьими лапами, давая эфемерное чувство свободы. Не ведись на это, Мать никогда о тебе не забудет. Она слишком голодна, чтобы отпустить тебя и всех нас на свободу».       «Одной из наших женщин удалось избежать кары, вступив в игру и отказавшись от блага. Жизнь её легче от этого не стала — хоть та и спасла свою душу, она обрекла себя на пожизненные одиночество и бега. Несмотря на попытки Матери помешать, наша предшественница оставила после себя клочки надежды, которые я хочу передать своим потомкам. Единственный способ избежать ритуала — не поддаться соблазну, отказаться от даров и никогда ими не пользоваться. И это тяжелее всего, ведь Мать может залезть в самые тёмные, потайные уголки твоей души. Она всегда знает, чего ты хочешь, и готова это дать, спрятав под ликом бескорыстия. Запомни — у всего есть цена. Чем больше ты просишь у Матери, тем сильнее придётся расплачиваться».       «Дары и наказания с каждым поколением слабеют. Рано или поздно, они иссякнут. Но Мать не допустит этого. Ни за что и никогда не открывай двери. А если открыла — не верь кому-либо. Избегай существ, сотканных из дыма, паутины и снега».       «Как бы мне хотелось, чтобы всё завершилось на мне, и как горько понимать, что это лишь мечта — я слишком слаба, чтобы в одиночку противостоять этому злу…»       Рассказ резко оборвался с тихим вздохом Микото, и Мэй зябко поёжилась.       — Что случилось? Почему ты остановилась?       — Не могу понять, что написано, милая, — ответила Микото, и Мэй отчётливо поняла по голосу, что та не врала ей. — Всё смазано. — И вновь зашелестели страницы, но уже более встревоженно и рвано.       Маленькая догадка кольнула сознание Мэй, и она досадливо сжала губы в тонкую полоску. За год до того, как горе постучалось в её жизнь, в период обильных дождей спонтанно происходили маленькие катастрофы: то любимый персиковый зонтик сломался у самого дома, то проезжий автомобиль со свистом обрызгал её из грязной лужи, то дом пришлось спасать от неожиданного потопа. Из-за последнего пострадали многие рукописные книги, большие и маленькие картины, старенькие плёночные снимки.       Суматоха и паника взвинтили её беспокойную голову, и она могла упустить из поля зрения нечто менее важное на тот момент, как, например, дневник мамы.       — Совсем ничего не видно? — решила вновь уточнить Мэй.       — Мне жаль, дорогая, — сказала старушка.       Тягостное чувство разочарования волной хлынуло в сердце, а вместе с ним пришло и облегчение, которое Мэй никак не могла объяснить словами.       — Ладно, ничего не поделать… Спасибо.       — Родненькая, эти записи… — Микото не унималась. — Точно всё хорошо?       Мэй открыла рот и резко замотала головой.       — Конечно! Моя мама была той ещё сказочницей! Не верю я во все эти глупости. Ну, чего ты, цветочек… Всё в порядке, правда.       Мэй тихо усмехнулась, изо всех сил пытаясь изобразить безмятежность. Ведь она не могла признаться, что эти странные, противоречивые записи в дневнике не на шутку встревожили её сердце.       — Хорошо, — сказала старушка. — А ещё! — она понизила голос. — Я не цветочек!       Вскоре старушка Микото покинула её дом. Мэй ещё долго оставалась в смятении, лихорадочно ощупывая кончиками пальцев знакомый до дрожи почерк матери. Записи в дневнике стремительно неслись, кривые строки плясали по бумаге, словно её мать куда-то спешила, торопилась изо всех сил и боялась не успеть. Пугающие размышления напоминали отголоски сказочных фантазий, которым не суждено было сбыться. Несмотря на все предостережения и сказания, которые Мэй жадно впитала из уст матери, в подобные небылицы верилось с трудом. Ни она, ни кто-либо другой никогда не узнает, что это было на самом деле: чья-то таинственная история, окутанная мраком и многолетней паутиной, давно забытая сказка. Или, возможно, основа для чего-то иного. Всеми силами Мэй пыталась оправдать происходящее и искала ему отговорки.       А вскоре, устав от гнетущих раздумий, Мэй начала готовиться ко сну. Лишь на мгновение, перед тем как лечь в постель, она заколебалась, вспоминая записи из дневника, но тут же отбросила эти мысли, влекомые надеждой вновь увидеть во сне Кёджуро…       «Это всего лишь глупости», — подумала она, погружаясь в сон.

⋇⋆✦⋆⋇

      Сон…       Вокруг царила непроглядная тьма, напоминающая ту, с которой Мэй пришлось столкнуться, спасаясь бегством от чудовища из хижины. Но эта тьма была иной — она освежала свободой, окутывая с ног до головы заботливым объятием. В ней не бушевали ужас и беспокойство, не грызло холодом одиночество, не морозило душу. Эта чернота игриво ласкала, урчала и убаюкивала своим теплом, вынуждая покорно прикрыть глаза и уткнуться носом в её густую моглу. Мэй облегчённо вздохнула полной грудью, вглядываясь во тьму, и создалось ощущение, что она внимательно взглянула на неё в ответ.       Недавние события всё ещё сковывали её с головы до ног, словно внезапные судороги, вызывая в голове бурю противоречий.       Мэй была бы не прочь поразмышлять об этом чуть дольше, но внезапный порыв ветра, холодом взвывший над головой, заставил её встрепенуться. И из глубины тьмы донёсся тонкий, протяжный голос:       — Ещё не поздно сделать шаг назад. Остановись.       — О чём ты? — спросила Мэй и сосредоточенно обернулась по сторонам, пытаясь рассмотреть во тьме хоть что-то, ощущая на себе тысячу внимательных взглядов. — Не играй со мной! — воскликнула она и всплеснула руками.       — Мы не играем, — отозвался второй голос.       — Остерегайся дверей, не совершай ошибок, — зашипел третий.       — Спасайся!       Голоса эхом слились в неразборчивое месиво: с мольбой и болью они завывали, выплёскивали обиду и ярость, предостерегали от невидимых напастей и кричали о своём. Мэй плотно прижала ладони к ушам, чтобы не слышать, но ничего не вышло. Казалось, голоса волной проникали в её голову и разрывали её на части. Все без исключения визжали о дверях, словно одного прикосновения хватало, чтобы сгореть дотла.       «Прошу, остановитесь!» — отчаянно подумала она и крепко зажмурила глаза, трепеща всем телом.       Голоса резко стихли, словно незримая сила прочитала её мысли и смилостивилась. Наступило устрашающее, леденящее молчание. Вмиг заискрились огни, и яркий свет окутал её с ног до головы. Разомкнув веки, Мэй поняла, что не очутилась в сказочном мире грёз, тяжёлая темнота всё ещё удерживала её своими крепкими объятиями. Только теперь, переливаясь в золотом свечении, перед ней витала белоснежная дверь. Она завороженно протянула руку и коснулась её гладкой поверхности. Неожиданное и приятное чувство защекотало изнутри, и она не заметила, как начала сладко улыбаться. На душе вмиг потеплело, как в самый ясный и солнечный день, отпали все тревоги и сомнения, которые хоть как-то терзали.       Словно незримая сила насильно вырвала из её груди все негативные чувства…       В воздухе скользнул знакомый аромат лаванды и мёда, и её нутро рьяно защебетало, как одурманенное.       — Меня ждёт Кёджуро! — воскликнула она совершенно неожиданно для себя самой. — По ту сторону!       Радостные чувства вспыхнули в Мэй, словно кто-то чужой подлил масла в сердце, пылающее огнём. Она заискрилась необъяснимой решимостью, осознав, как несущественны были все волнения, куда более важен был милый спутник, от улыбки которого всё вокруг теплело.       — Я иду, Кёджуро, — прошептала она и повернула дверную ручку.

⋇⋆✦⋆⋇

      Не такие сны представляла себе Мэй, о нет, совсем не такие…       Тело Мэй охватило огнём, и она, скрючившись, громко повалилась на пол. Невидимые лианы с шипами скрутили её руки и ноги, и она крепко стиснула зубы от боли. Неужели теперь все сны были ей враждебны? Однако она была готова стерпеть всё: и холод, и пламя, и бурю, и грозовые волны. Лишь бы и дальше могла окунаться в яркие, красочные миры, которые были подобны глотку свежего воздуха в прохладную ночь.       Чувства постепенно пришли в норму, и Мэй перевернулась на живот. Под её весом зашуршал колючий, тростниковый мат. С любопытством она осмотрелась по сторонам и смахнула с лица мокрые волосы. Скромность традиционной комнатушки, в которой она находилась, будоражила старые воспоминания: пол был устлан татами, окна ограждены сёдзи. Чисто и светло, минимум деталей, как в уютном доме старушки Микото. Мэй облизнула сухие губы и приподнялась, держа спину прямой, ощущая себя ожившей фарфоровой куклой, у которой каждое действие было неестественным и скованным. Ноющая боль медленно отпускала её, и на её место пришла детская восторженность, которая подтолкнула её изучить это место.       За короткий срок сны научили её умело и ловко привыкать к переменам. В мире грёз всё ощущалось сквозь сахарную вату и детский смех в цирке: более легко и невесомо, улыбчиво и воздушно, так что даже самые тяжёлые события быстро отступали широкими шагами. Бесконечная свобода и эйфория целовали её щёки, оставляя после себя целительное умиротворение. Этот мир был создан для настоящих радостей и безудержного веселья. Когда по ту сторону, в реальности, приходилось становиться уставшей взрослой, мирившейся с множественными вариациями чёрного и серого.       «Этот мир идеален, ничто не омрачит его!» — импульсивно решила Мэй, и что-то в глубине души тревожно заскреблось, словно не соглашалось с её мыслями, но она резко мотнула головой и отогнала сомнения.       Поиск местных обитателей таинственного дома длился недолго, её внутренние часы отмерили пять минут одиночных блужданий, когда она уловила приглушённые звуки в одной из комнат. Это были голоса: один мальчишеский, совсем детский, второй — мужской, но с юношескими нотами, недостаточно низкий и огрубевший, как у взрослого. Двое говорили бодро и резво, полностью воодушевлённые происходящим. В душе заиграли трусость и азарт, и последний одержал победу. Через отодвинутую сёдзи пробивались яркие лучи солнца, и Мэй, приблизившись на цыпочках, осторожно заглянула в щель, осмотрев помещение. Её руки вспотели от напряжения. Она поступила беспечно и на одном дыхании — как люди, которые говорили, что хорошо играли в бильярд, но делали это впервые.       В комнате был… Кёджуро! И, постойте, ещё один Кёджуро? Растерявшись, Мэй потеряла равновесие и была готова кубарем ввалиться в комнату, но вместо этого перетянула весь свой вес назад и громко шлёпнулась на задницу. Никто из присутствующих не заметил её позора.       — Ты так много тренируешься, это похвально! — бодро затараторил большой Кёджуро.       — Ох, ты видел! Мне так неловко… — смущённо пролепетала его маленькая версия.       — Молодец! — Большой Кёджуро благосклонно склонил голову и в любящем жесте потрепал ребёнка по волосам.       Мальчик просветлел и радостно заулыбался.       — Спасибо! Я буду много работать, чтобы стать таким же, как и ты!       В помещении воцарилась простая, но искренняя атмосфера, пропитанная заботой. В голову невольно закрался силуэт знакомой старушки, которая героически выслушивала все писки и жалобы Мэй, сидя за обеденным столом напротив. На сердце у Мэй потеплело, как у человека, который долго был на морозе и, наконец, приложил ладони к кружке с горячим чаем. Она прикрыла глаза и заулыбалась.       Очередной громкий возглас прервал череду её рассуждений.       — Завтра я ухожу на свою первую миссию! Поэтому защищай дом в моё отсутствие и приглядывай за отцом!       Направляясь уверенным, размашистым шагом, большая версия резко отодвинула сёдзи, не замечая ничего на своём пути. Отпрыгнув в сторону, Мэй посмотрела на юношу немигающим взглядом, удивлённо открывая и закрывая рот. Сегодня для Фортуны она оказалась любимым ребёнком, потому что местный обитатель не обратил на неё никакого внимания.       — Схожу к отцу! — Большой Кёджуро коротко кивнул и, развернувшись всем телом, двинулся до конца коридора.       Мэй окончательно убедилась, что оказалась незримой гостьей в этом доме, поэтому бесшумной тенью скользнула следом.       Комната, в которую влетел юноша, оказалась такой же светлой и белой, как и предыдущая, но в два раза больше. В самом центре, приняв лежачую позу, находился мужчина, похожий на Кёджуро, только выглядел старше: одет он был в чёрное хабутае нагаги и такое же чёрное хаори, чем был похож на старого ворона. Лицо его было холодным и нечитаемым, и лишь образовавшаяся морщина между бровями выдавала раздражение.       — Отец, завтра я отправлюсь на свою первую миссию! — отозвался вошедший. Мэй наконец-то смогла определить роли местных обитателей: отец, старший и младший сын. Отец оказался безучастен. Равнодушно проскрёбывая пальцами заросшее щетиной лицо, он буднично хлебал саке из бутыли. — Я сделаю всё, чтобы стать достойным преемником и…       — У тебя нет таланта, поэтому ты не должен питать пустые надежды, — мужчина говорил тяжело и едко, выплёвывая желчь в каждое слово. На смену равнодушию пришёл нарастающий гнев, подобный беспощадному пожару в период засухи.       Словно провинившийся ребёнок, Мэй вжала голову в плечи и отступила на три больших шага. Искоса посмотрела на юношу, словно хотела проверить, не на неё ли гневались часом. Старший сын неизменно с непреодолимым упрямством смотрел в пустоту, сохранив рабочую улыбку, когда в глазах его плескались ноты печали. Этим взглядом он напомнил Мэй её Кёджуро, когда тот, расслабляясь, устремлял взор к небу.       — Я быстро вернусь, отец, береги себя! — громко завершил юноша и развернулся, бодро покинув помещение, будто бы его и вовсе не трогала грубость отца.       Мужчина в ответ разразился нечитаемым возгласом, замахнувшись бутылкой, но так её и не кинул, оставшись на своём месте. За весь короткий разговор он ни разу не посмотрел на сына. Мэй взглянула на отца лишь напоследок, когда фигура юноши уже скрылась в тени коридора, бросив робкий взгляд через плечо. Тело мужчины слабо подрагивало, будто тот сдерживал себя от порыва эмоций, и Мэй на секунду подумала, что он беззвучно обливался слезами.       На заднем дворе цвёл дивный сад, спрятанный от любопытных прохожих. Богато устилало землю покрывало ириса. По легенде, первый цветок ириса появился на свет несколько миллионов лет назад, и был настолько красив, что полюбоваться им пришли не только все лесные звери, но и вода и ветер, разнеся семена цветка по всей земле. Ирис символизировал защиту и доверие, и так бы Мэй описала чувства, которые испытывала, когда находилась рядом с Кёджуро.       Юноша держал путь к центру сада, где раскинула плакучие ветви пахучая глициния. Опустившись на густую зелень, он бесшумно прислонился спиной к коре дерева. Лицо его ничего не выражало, и даже добродушная маска бесследно спала. Мэй присела рядом, соблюдая роль молчаливого зрителя. Старший сын потянулся за воротник и вытащил кулон с фотографией на тонкой верёвке. В Мэй разыгралось любопытство, она подвинулась ближе и заглянула за плечо юноше.       — Матушка, пожалуйста, поддержите меня, — прошептал он, поглаживая большим пальцем кулон. — Обещаю, что стану таким же сильным, как и отец.       Изображённая на фотографии молодая женщина сдержанно смотрела в сторону. Несмотря на нездоровую белизну кожи и общую хрупкость, во взгляде её бушевала стойкость.       Юноша смолк, сомкнув тяжёлые веки, Мэй не посмела отдалиться. Её одолевали смешанные чувства жалости и безысходности. Она обессиленно вздохнула, осознав, как непосильна ей была эта ситуация. Будь даже она из крови и плоти, а не бездыханным привидением, вряд ли бы смогла повлиять на ситуацию. Проблемы этой семьи были чужды и недостижимы для неё. Единственное, что было понятно здесь и сейчас — это печаль юноши, похожего всем своим существом на милого Кёджуро. Если бы он был старше, Мэй бы обманулась и сочла его своим, тем самым мужчиной, которому хотелось светло улыбаться.       Сновидения так коварно и жестоко игрались с её чувствами…       Лицо юноши помрачнело, и он склонил голову, едва сдерживая слёзы. Жалостливые чувства с примесью совестных переполнили Мэй до краёв. И, не отдавая отчёт своим действиям, дрожащей рукой она потянулась к голове молодого спутника. Кончики прозрачных пальцев ласково скользнули по его волосам, имитируя поглаживание. Невесомой рукой в успокаивающем жесте она коснулась крепкого юношеского плеча, пытаясь вложить в это действие светлую заботу. Какая-то эмоция мелькнула на лице спутника, и он, не поднимая взгляда, тихо прошептал:       — Тепло.       Мэй поняла, что эти слова были обращены не к ней, но всё равно расплылась в доброй и заботливой улыбке, как это делала Микото. Опустив веки, она тихо запела, позволив ветру унести её слова в небо. Умиротворение постепенно закралось в сердце, и она даже не заметила, как растаяла в нежности. Сознание стремительно плыло, противиться чувству, окутывающему её тёплым одеялом, было невозможно.

⋇⋆✦⋆⋇

      Вот только, пробуждаясь, Мэй всё ещё оставалась под властью мира сновидений…       В воздухе витали сладостные ноты лаванды и мёда, и это было первое, что Мэй ощутила, когда вернула контроль над своим разумом. Второе — жар чужого тела. А если быть точнее, то крепкое мужское плечо, на которое она опиралась. Смущение залило её лицо багровой краской, и она вздрогнула, мгновенно догадавшись, кто с ней.       Теперь рядом был её Кёджуро, тот самый, которого она знала…       Нехотя она отстранилась, сокрушаясь о своей несообразительности, ведь могла насладиться прелестью момента чуть дольше. Она неловко коснулась пальцами щеки, остывающей от тепла недавнего прикосновения к чужой плоти.       «Никак не пойму, почему мне снятся такие странные сны… Незнакомые люди, незнакомые места… К чему всё это?» — на короткий миг мелькнула у неё в голове.       — Ты так хорошо спала, — сказал мягко Кёджуро. — Мне не хотелось тебя будить, Мэй, — перешёл он на полушёпот, и она чуть не зажмурилась от удовольствия, когда тот произнёс её имя.       Мэй взглянула на спутника молча, волнение и трепет, отразившиеся на её лице, вызвали у него довольную улыбку. И было в их взглядах, обращённых друг на друга, что-то ведомое только им обоим. Скрытое от чужого любопытства, проникающее искрами под кожу, будоражащее тело и разум. Под его нежным и внимательным взглядом она таяла, обнажая душу, чувствуя, как сердце против воли билось чуть чаще.       — Прости, — она не заметила, как сама начала шептать в ответ, не смея отвести взгляд в сторону.       Семейный дом трёх версий спутника из грёз уже давно уступил место чистому, зелёному лугу, усыпанному пёстрыми цветами. Но Мэй это не волновало. Какая разница, если рядом был её Кёджуро?       Поддавшись мимолётной прихоти, она нежно и едва ощутимо, словно снова была незримой, коснулась щеки Кёджуро. Провела холодными пальцами вниз, минуя скулу, ласковыми касаниями поглаживая его шею, по которой пробежались волной мурашки. Ясный взгляд спутника помутнел, и он накрыл большой мозолистой рукой её свободную ладонь. Кёджуро соблазнительно манил её к себе с каждой встречей и улыбался весело и живо, как задорные языки пламени, вздымающиеся искрами в небо. Ей хотелось нечаянно его касаться и слышать его яркий, звонкий смех чуть чаще. Внутри неё зарождались неясные чувства, истинное предназначение которых она не понимала. Её отчаянно тянуло к нему, и она желала с головой окунуться в таинственное пламя, вскружившее её голову.       Почему из всех возможных людей она выбрала именно его? Почему именно ему она открылась и позволила исцелить своё израненное сердце?       — Скажи, ты настоящий? — на выдохе произнесла она, не веря своим словам.       И она начала смотреть на него открыто и ясно, не пытаясь в привычном жесте боязливо прикрыть лицо руками…       Взгляд спутника не изменился, и лишь улыбка его стала шире.       — А ты как думаешь?       Мэй ответила то, что думало её сердце:       — Настоящий. Точнее… Хочу верить, что настоящий.       Удивительно, что в недавнем прошлом она как-то могла жить без этих ярких сновидений. Теперь же она не представляла своей жизни без Кёджуро и их приключений. Ах, если бы только у неё была возможность навсегда остаться в этом дивном, прекрасном мире грёз…       Она задыхалась и трепетала, и был это далеко не трепет из-за юных девичьих эмоций. Наоборот, ею овладевало сильное, тяжёлое и глубокое чувство, похожее на пылкую ярость, от которой срывало дыхание.       — Я тоже хочу верить, — теплота переливалась в его словах. — Верю, — добавил он. Хотелось, чтобы эта душевная близость длилась вечность. Но, словно подхватив её мысли, Кёджуро продолжил. — Пора.       — Что? — спросила она, уже понимая, о чём он. Образ спутника медленно плыл перед глазами. Её кольнула горечь — как же хотелось побыть с ним чуть дольше!       Он не без досады взглянул на неё, и его губы изогнулись в печальной улыбке. Жадно, не упуская деталей, он всматривался в её образ, словно желал навсегда запечатлеть его в своей памяти. Мэй хотела схватить его за обе руки и привлечь их к своему сердцу, чтобы спутник знал, как громыхало её сердце. Но касания его рук были бесценны. Поэтому она не посмела прервать осторожные поглаживания шершавых пальцев, которые всё ещё покоились на тыльной стороне её руки. Кёджуро смотрел на неё так, словно хотел что-то сказать, но не решался этого сделать.       Перед тем, как окончательно покинуть мир грёз, Мэй уловила напоследок тихие слова:       — Хотелось бы мне никогда не забывать тебя.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мэй с трудом разлепила тяжёлые веки, налитые свинцом. А вот теперь это был не сон.       Горло раздирала засуха, щёки полыхали яростно и неистово, словно объятые языками пламени. Она захрипела и слабо зашевелила пальцами, и это было всё, на что она была способна. Душный воздух был пропитан вонючими, едкими лекарствами и травами, от которых у неё проступили холодные слёзы. Раздался чей-то вздох, и он показался ей слишком громким, из-за чего Мэй болезненно сморщилась.       — Она проснулась! — громко прозвучал мужской голос.